Annotation


www.6lib.ru – Электронная Библиотека. Книга: Древо Иуды. (Кронин Арчибальд)



* * *



Часть перваяГлава I

Глава II

Глава III





notesNote 1

Note 2

Note 3

Note 4

Note 5

Note 6

Note 7

Note 8

Note 9

Note 10

Note 11

Note 12

Note 13

Note 14

Note 15

Note 16

Note 17

Note 18

Note 19

Note 20





* * *





Часть первая





Глава I




Осеннее утро выдалось столь сияющим, что Мори, благоразумно сверившись с термометром за окном, решил позавтракать на балконе спальни. Выспался он хорошо: шесть часов — для человека, еще недавно страдавшего бессонницей, — обнадеживающий показатель. Солнце приятно припекало сквозь шелковый халат от «Гридера»,note 1 и завтрак был, как обычно, виртуозно приготовлен Артуро. Мори налил себе кофе «Тосканини» — все еще горячий в серебряном термосе, намазал свежий круассан горным медом и с наслаждением первооткрывателя окинул блуждающим взглядом просторы во всем их величии. Боже, какая красота! С одной стороны в голубое небо поднималась гора Ризенберг, с нерукотворной симметрией возвышаясь над зелеными-зелеными лугами, что слегка поперчены красными крышами старинных сельских домишек; с другой — мягкие склоны Эшенбрюк, фруктовые сады: груши, абрикосы и вишни; прямо, на юге, — далекие хребты снежных Альп; а в низовьях, ну да, ниже принадлежавшего ему плато, раскинулось Шванзее — Лебединое озеро, обитель переменчивого духа, внезапных настроений, необузданных и чудесных, но сейчас оно тихо поблескивало, укрытое тончайшими клочками тумана, сквозь которые беззвучно скользила белая лодка, словно… хм… словно лебедь, определил он в поэтическом порыве.

Ему посчастливилось после долгих поисков найти этот спокойный, прелестный уголок, не затоптанный туристами, но достаточно близко к городку Мелсбургу, чтобы пользоваться всеми преимуществами цивилизованной, отлаженной жизни. И сам дом тоже представлял собой редкую удачу — построенный одним известным швейцарским архитектором, он поражал продуманностью мелочей — лучшего и не пожелаешь. Весьма солидное сооружение, без внешних эффектов, однако с атрибутами комфорта. Подумать только, здесь было паровое отопление на мазуте, встроенные шкафы, отделанная кафелем кухня, превосходная просторная гостиная для его картин и даже современные ванные, ставшие для него предметом первой необходимости после долгого пребывания в Америке! Потягивая апельсиновый сок, который он всегда приберегал напоследок — остатки сладки, — Мори удовлетворенно вздохнул, пребывая в блаженной эйфории и совершенно не подозревая о надвигавшейся катастрофе.

Как же ему провести день? Поднявшись из-за стола и начав одеваться, он перебирал варианты. Быть может, позвонить мадам фон Альтисхофер и пройтись по Тойфенталю? В такое утро ей наверняка захочется выгулять свою живописную и несуразную свору веймарских легавых. Хотя нет, ему еще предстояло удовольствие отвезти ее на фестивальную вечеринку в пять часов — не стоит чересчур навязываться. А что тогда? Метнуться в Мелсбург на партию в гольф? Или взять лодку и присоединиться к рыбакам, что сейчас пытают счастье, надеясь набрести на нерест сигов? Но отчего-то сегодня он был настроен на более спокойные развлечения, а потому решил заняться розами, которые, пережив поздние заморозки, так и не распустились в этот сезон полным цветом.

Он сошел вниз на крытую террасу. Рядом с кушеткой обнаружил уже разобранную почту и местный новостной таблоид — английские газеты и парижскую «Геральд трибюн» доставляли ближе к вечеру. Письма не сулили никаких тревожных известий, но он вскрывал каждое с легким сомнением, неохотным движением большого пальца, — странно, что эта курьезная фобия до сих пор не оставила его. На кухне Артуро распевал «Сердце красавицы».note 2

Мори улыбнулся. Его дворецкий проявлял неуемную склонность к опере — именно он однажды, по случаю визита маэстроnote 3 в Мелсбург, выбрал и предпочел такую марку кофе,note 4 — но был при этом веселым, добродушным и преданным, а его жена Елена, весьма дородная дама, оказалась превосходной кухаркой, хотя и несколько излишне темпераментной. Ему даже с прислугой решительно повезло… Хотя, быть может, просто повезло, размышлял он, горделиво шагая по лужайке. В Коннектикуте, с его каменистой почвой и неистребимым сорняком под названием росичка кровяная, он так и не смог добиться хорошего дерна, по крайней мере ничего подобного этому коротко стриженному, бархатному участку. Он сам его создал, приказав выкорчевать десяток старых ивовых пней, как только приобрел поместье.

Вдоль безукоризненного газона тянулся веселенький цветочный бордюр, окаймлявший также и вымощенную тропинку, что вела к пруду с кувшинками, где под огромными плавающими листьями неподвижно зависли золотые рыбки. На пруд отбрасывал тень лесной бук, она ложилась и на японский сад, и на альпийскую горку, расцвеченную айвой, карликовыми кленами, а также десятком мелких растений и кусточков, чьи трудные латинские названия не поддавались запоминанию.

Дальнюю границу газона обозначал ряд цветущих кустарников — сирень, форзиция, калина и прочие, — закрывавших от дома огород. За ними росли фруктовые деревья, увешанные спелыми плодами: яблоками, грушами, сливами. Как-то в праздную минуту он насчитал их семнадцать разновидностей, но при этом слегка слукавил, присовокупив мушмулу, грецкий орех и дикий фундук, в изобилии растущий на вершине холма вокруг небольшой аккуратной постройки, которую он превратил в гостевой домик.

Ни в коем случае не следовало забывать и о его главном ботаническом сокровище: огромном, великолепном иудином дереве, что выступало на первый план на фоне горного кряжа, озера и облаков. Это действительно был красивейший экземпляр с благородной раскидистой кроной, покрывавшейся весной тяжелыми лилово-розовыми цветками, которые появлялись раньше листвы. Все его гости восхищались иудиным деревом, а когда он устраивал прием в саду, то ему доставляло удовольствие блеснуть перед дамами своими знаниями, правда не упоминая при этом, что почерпнул он их в Британской энциклопедии.

— Да, — объяснял он, — это Cercis siliquastrum… семейство Leguminosae…note 5 у листьев приятный вкус, на Востоке их часто добавляют в салаты. Вам, конечно, известно и нелепое народное предание. По правде говоря, Артуро, мой добрый итальянец, донельзя суеверный, клянется, что дерево приносит несчастье, и называет его «l’albero dei dannati».note 6 — Тут он всякий раз улыбался и изящно переводил: — «Древо потерянных душ».

Но сейчас он отыскал Вильгельма, своего садовника, которому было под восемьдесят, не меньше, хотя тот утверждал, что ему семьдесят. Старик отщипывал в парнике усики у огурцов. Он походил лицом на святого Петра и обладал упрямством кавалерийского сержанта: даже на то, чтобы согласиться с ним, требовался такт. Но как работник он давно доказал свою ценность глубокими знаниями и трудолюбием; единственным его недостатком, хоть и полезным, была привычка мочиться на компостную кучу. Одернув зеленый байковый фартук, он стянул с головы шляпу и поприветствовал Мори с мрачной невозмутимостью:

— Die Rosen, Herr Wilhelm, — дипломатично ответил Мори. — Wollen wir diese ansehen?note 7

Вместе они отправились в розарий, где, как только старик закончил осыпать упреками всех и вся, обсудили новые сорта и определили их количество. Когда Вильгельм удалился, произошло приятное событие: на крутой тропинке были замечены две крошечные фигурки — дети начальника местного причала, семи и пяти лет; та торопливость, с которой они карабкались вверх, задыхаясь, говорила о важности поручения: доставка счета-фактуры. Сьюзи, старшенькая, судорожно сжимала в ручонках желтый конверт, а Ганс, ее братишка, нес книгу и карандаш для подписи. Это были очень симпатичные, ясноглазые дети, они уже заранее улыбались, буквально сияли, предвкушая установившийся ритуал. Итак, взглянув на счет — как и ожидалось, из Франкфурта подтвердили доставку двух ящиков особого «Йоханнисбергера»note 8 урожая тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, — он строго покачал головой.

— Вас следует наказать за то, что вы такие хорошие детки.

Ребятишки хихикали, пока он вел их к любимому дереву, благородной сливе ренклод, с тяжелыми желтыми плодами. Он потряс ветку — обрушился дождь сочных фруктов, дети завизжали от смеха и помчались по склону, на бегу подбирая катящиеся сливы.

— Danke, danke vielmals, Herr Moray.note 9

Лишь когда они набили полные карманы, он отпустил их и, взглянув на часы, решил отправиться в путь.

В гараже, примыкавшем к дому, он выбрал спортивный «ягуар». Для того, кто достиг пятидесяти пяти и по собственной воле удалился от дел на покой, такая машина могла бы показаться чересчур эксцентричной, тем более что два его других автомобиля, «хамбер-универсал»note 10 и новый «роллс-ройс сильвер клауд»,note 11 — чувствовалось явное тяготение к британским маркам — заметно отличались консервативностью. Тем не менее выглядел он гораздо моложе своих лет, о чем ему часто говорили, да и на здоровье не жаловался: фигура подтянутая, зубы ровные и крепкие, волосы без малейшей седины, а улыбка, до сих пор обаятельная, сохранила необычайно привлекательное свойство — почти мальчишескую заразительность.

Вначале дорога пролегала через пастбища, где волоокие коричневые коровы неуклюже ступали, позвякивая висящими на шее огромными колоколами, которые передавались из поколения в поколение. На полях низовья мужчины, да, впрочем, и женщины, были заняты в вековечном процессе циркуляции травы. Кое-кто отставлял в сторону косу, чтобы поднять руку для приветствия, ибо Мори здесь знали и любили, несомненно, за его доброту к детям, а возможно, и потому, что он удосуживался интересоваться всеми местными праздниками. В самом деле, незатейливые свадьбы, с неизменным альпийским рожком, вносящим грустную ноту; традиционные процессии, как религиозные, так и светские; даже неблагозвучные серенады деревенского духового оркестрика, поздравлявшего его каждый день рождения, — все это забавляло и развлекало Мори.

Вскоре он достиг городских предместий: казавшихся выдраенными улиц, белых домиков с зелеными ставнями и палисадниками, утопающими в астрах и бегониях, а в заоконных цветочных ящиках распустившиеся герань и петунья. Бесподобные цветы — он в жизни таких не видел! И повсюду царит атмосфера тишины и порядка, словно здесь ничего никогда не выходит из строя — право, так оно и было — и лозунгом этих людей является «честность, любезность и радушие».

Как мудро он поступил, учитывая его особые обстоятельства, что поселился здесь, вдали от вульгарности современного века: хипстеровnote 12 и битников, стриптиза и рок-н-ролла, смехотворных рассуждений сердитых молодых людей, бредовых абстракций модного искусства и всех прочих ужасов и неприличий свихнувшегося мира.

Друзьям в Америке, возразившим против его решения, и в особенности Холбруку, его партнеру в «Стэмфордской компании», который пошел дальше и высмеял страну вместе с ее жителями, он привел спокойные, логические доводы. Разве Вагнер не прожил в том же самом округе семь счастливых и плодотворных лет, сочинив «Мейстерзингеров» и даже — это он добавил с улыбкой — блистательный марш для местной пожарной команды? В качестве доказательства — ставший музеем дом, который до сих пор сохранился. Разве Шелли, Китс и Байрон не проводили в этих краях долгие периоды романтического безделья? Что касается озера, то Тернер его рисовал, Руссо катался по нему на лодке, а Рескинnote 13 произносил о нем безумные речи.

И похоронить себя в бездуховном вакууме Мори тоже не грозило. У него были книги, у него была коллекция красивых вещей. Кроме того, если местное население — как бы это помягче выразиться — не стимулировало развитие интеллекта, то в Мелсбурге существовало общество эмигрантов, куда входили интереснейшие люди, и мадам фон Альтисхофер была одной из тех, кто принял его в свой избранный крут. А если этого недостаточно, то до аэропорта в Цюрихе всего сорок минут езды, после чего не пройдет и двух часов, как он уже в Париже… Милане… Вене… изучает воспроизведение текстур на полотне Тициана «Положение во гроб», слушает Каллас в «Тоске»,note 14 смакует восхитительное баранье рагу с белокочанной капустой в заведении «Захер».note 15

К этому времени он доехал до Лауэрбахского питомника. Выбрал розы, без колебаний добавив несколько сортов по собственному вкусу к списку, врученному ему Вильгельмом, хотя и смутно сознавал, что они, вероятно, погибнут по необъяснимой причине, тогда как остальные примутся и расцветут. Когда он вышел из питомника, было еще довольно рано, всего одиннадцать; возвращаться он решил через Мелсбург, где запланировал несколько дел.

Городок приятно опустел, большинство туристов разъехались, на променадной аллее вдоль озера с шуршащими под ногами листьями, опавшими с каштанов, было малолюдно. Мори любил это время года, рассматривал его как пору восстановления в правах владельца. Шпили-близнецы кафедрального собора, казалось, более остро пронзали небо; кольцо древних замков, не освещенных более прожекторами, снова стало старым и серым; городской мост, освободившись от праздных зевак, вернул себе прежний спокойный облик.

Мори оставил машину на площади у фонтана и, даже не подумав о том, чтобы ее запереть, неторопливо отправился в город. Для начала он наведался в табачную лавку, где был завсегдатаем, и купил блок — двести штук — своих любимых сигарет «Собрание»,note 16 потом зашел в аптеку за большим флаконом «Пино О-де-Кинин», особым тоником для волос, которым всегда пользовался. На следующей улице находилась известная кондитерская Майера. Поболтав немного с господином Майером, он отослал в Коннектикут большую коробку молочного шоколада детям Холбрука — в Стэмфорде шоколад такого качества даже не нюхали. Мори подумал немного — он был сладкоежкой — и унес полкило глазированных каштанов нового сезона. Как приятно совершать здесь покупки, говорил он себе, повсюду тебе улыбаются, любезно встречают.

Теперь он оказался на Штадтплац, куда ноги сами его принесли. Он не удержался от улыбки, хотя и слегка виноватой. Прямо напротив располагалась галерея Лойшнера. Мори терзался сомнениями, весело сознавая, что поддается соблазну. Но мысль о пастели Вюйяраnote 17 вела его вперед. Он пересек улицу, толкнул дверь в галерею и вошел.

Лойшнер просматривал в своем кабинете фолиант с рисунками пером. Этот торговец, пухленький, гладенький, улыбчивый человечек в однобортном коротком сюртуке, брюках в полоску и с жемчужной булавкой для галстука — в соответствии с этикетом, — приветствовал Мори с сердечным почтением и в то же время без особой коммерческой заинтересованности, давая понять, что его появление в галерее — обычное дело. Они обсудили погоду.

— Вот неплохие работы, — наконец произнес Лойшнер, указывая на книгу, когда тема погоды была исчерпана. — И совсем недорогие. Кандинский — весьма недооцененный художник.

Мори не привлекали вытянутые фигуры и обезьяноподобные лица Кандинского, и он подозревал, что торговцу это известно, тем не менее следующие пятнадцать минут они рассматривали, похваливая, рисунки. Затем Мори взялся за шляпу.

— Кстати, — небрежно бросил он, — полагаю, вы до сих пор не расстались с тем маленьким Вюйяром, что показывали мне на прошлой неделе?

— Скоро расстанусь. — Лойшнер внезапно помрачнел. — Им заинтересовался один американский коллекционер.

— Ерунда, — отмахнулся Мори. — В Мелсбурге не осталось американцев.

— Этот американец живет в Филадельфии, курирует музей искусств. Показать его телеграмму?

Мори, встревожившись, покачал головой, но так, чтобы было ясно: он сомневается.

— Вы по-прежнему просите ту непомерную цену? В конце концов, это всего лишь пастель.

— Пастель — стихия Вюйяра, — с авторитетным спокойствием заявил Лойшнер. — А конкретно эта работа, уверяю вас, сэр, стоит каждого сантима запрошенной цены. Да что там, только на днях в Лондоне несколько грубых мазков Ренуара, запечатлевших с полдюжины мятых ягод клубники, — жалкая вещь, серьезно, мастер наверняка глубоко ее стыдился — продали за двадцать тысяч фунтов… Но эта пастель — можно сказать, жемчужина, достойная вашей чудесной коллекции, а вы сами знаете, сколь редко сейчас попадаются хорошие постимпрессионисты; тем не менее я прошу всего лишь девятнадцать тысяч долларов. Если купите — а я не настаиваю, так как практически она уже продана, — то никогда не пожалеете.

Воцарилось молчание. В первый раз они оба смотрели на пастель, висевшую в одиночестве на стене нейтрального цвета оберточной бумаги. Мори хорошо знал эту работу, занесенную в каталог. На самом деле прелестная вещица: интерьер, полный света и разноцветных пятен — розовых, серых и зеленых. Сюжет также полностью отвечал его вкусу, жанровая картина — мадам Мело с маленькой дочерью в домашнем салоне актрисы.

Горло сжалось от острого желания приобрести картину. Он должен, обязательно должен ее купить, чтобы она висела напротив его Сислея. Цена, само собой, огромная, но вполне ему по карману: он богат, гораздо богаче, чем считает его добрый Лойшнер, не имеющий, разумеется, доступа к маленькой черной книжице, запертой в сейфе, с ее завораживающими рядами цифр. И почему бы после стольких лет напрасного труда и семейных раздоров ему не иметь все, что он хочет? Той кругленькой сумме, что он недавно заработал на акциях нефтяного концерна «Роял датч», не нашлось бы лучшего применения. Он выписал чек, обменялся рукопожатием с Лойшнером и ушел с видом победителя, осторожно неся пастель под мышкой. Вернувшись к себе на виллу, он успел повесить картину до того, как Артуро объявил, что ланч готов. Превосходно… превосходно… ликовал он, отступая назад. Он надеялся, что Фрида фон Альтисхофер оценит ее по достоинству.





Глава II




Он пригласил ее к пяти, и, так как пунктуальность была для нее проявлением хороших манер, она прибыла ровно в назначенный час — однако не как обычно, в своем разбитом маленьком светлом «дофине»,note 18 а пешком. Вообще-то ее громоздкий чертог, замок Зеебург, находился на противоположном берегу озера, в двух километрах, если по прямой, и когда она вошла в салон Мори, он, взяв ее руки в свои, упрекнул гостью за то, что она воспользовалась переправой, — день был теплый, а подъем на холм к его вилле отличался крутизной, он мог бы послать за ней Артуро.

— Я не прочь прокатиться на маленьком пароме. — Она улыбнулась. — Раз вы так любезно предложили отвезти меня, я подумала, что оставлю свою машину дома.

По-английски она говорила превосходно, хотя излишне вычурно, с легким, но привлекательным подчеркиванием отдельных слогов.

— Что ж, выпьем чаю. Я уже распорядился. — Он надавил на кнопку звонка. — Все равно на приеме нам ничего не подадут, кроме разбавленного вермута.

— Вы весьма предусмотрительны. — Она грациозно опустилась на стул, стягивая перчатки: у нее были сильные гибкие пальцы с отполированными, но не накрашенными ногтями. — Надеюсь, вам не придется чересчур скучать в Кунстхаусе.

Пока Артуро вкатывал сервировочный столик и с угодливыми поклонами разливал чай, Мори внимательно разглядывал гостью. В молодости она была, очевидно, очень красивой. У нее идеальное строение лицевых костей. Даже сейчас, в сорок пять или шесть… возможно даже сорок семь, хотя у нее начала пробиваться седина, а на коже появились слабые неровности и возрастная пигментация, она оставалась привлекательной женщиной, статной и энергичной, верящей в пользу свежего воздуха и физических упражнений. Самыми примечательными в ее лице были глаза, желтовато-зеленые с черными крапинками.

— Как у кошки, — с улыбкой прокомментировала она, когда он как-то раз отважился на комплимент. — Но я не царапаюсь… разве только изредка.

Да, сочувственно размышлял он, ей многое довелось пережить, хотя она никогда об этом не говорила. Находясь в чудовищно стесненных обстоятельствах, наряды она меняла не часто, зато все они были хорошего качества и она умела их стильно носить. Когда они отправлялись вместе на прогулку, она обычно надевала линялый коричневый костюм из домотканой шерсти, щегольскую шляпу в стиле берсальеров,note 19 белые трикотажные чулки и крепкие грубые башмаки ручной работы тускло-бурых тонов. Сегодня на ней был простой, но ладно сшитый костюм желтовато-коричневого цвета, туфли и перчатки такого же оттенка, и она пришла без головного убора. Каждый ее взгляд и жест свидетельствовал о вкусе, исключительности и породе — Мори мог бы и не напоминать себе вновь, что перед ним утонченная дама из высшего света.

— Вы всегда угощаете меня таким вкусным чаем.

— Это «Твайнингс», — пояснил он. — Я заказываю специальный купаж для нашей жесткой озерной воды.

Она с легким укором покачала головой.

— Право… вы все предусмотрите. — И помолчав: — Как же чудесно, когда можешь осуществлять любые свои желания.

Последовала продолжительная пауза, во время которой они наслаждались чаем на жесткой воде, а потом вдруг, мельком взглянув вверх, она воскликнула:

— Мой дорогой друг… вы все-таки ее купили!

Она наконец заметила Вюйяра и, взволнованно поднявшись, ловко удерживая при этом чашку с блюдцем, пересекла комнату, чтобы получше разглядеть картину.

— Прелестно… прелестно! И смотрится гораздо лучше здесь, чем в галерее. Какой восхитительный ребенок на маленькой табуреточке! Я только надеюсь, что Лойшнер вас не ограбил.

Он подошел к ней, и они вместе, молча, восхищенно любовались пастелью. Ей хватило вкуса не перехваливать картину, но когда они отвернулись, она окинула взглядом неброский интерьер XVIII века, мягкий серый ковер и гобеленовые стулья в стиле Людовика XVI, картины — «Понт-Авен» Гогена, с подписью и датой, что висел над фигурками династии Тан, расставленными на каминной полке георгианского периода; изумительного Дега на противоположной стене, изобразившего обнаженную фигуру; раннего Утрилло и пейзаж Сислея; приглушенного Боннара, чарующую Мэри Кассатnote 20 зрелого периода, а теперь еще и Вюйяра — и промолвила:

— Обожаю вашу гостиную. Среди этих красивых вещей можно провести всю жизнь. Но самое лучшее то, что вы их заслужили.

— Думаю, я имею на них право, — скромно заметил он. — В молодые годы, что я провел в Шотландии, у меня почти ничего не было. Более того, я тогда ужасно бедствовал.

Это была ошибка. Стоило ему произнести эти слова, как он тотчас о них пожалел. Разве его не предупреждали, что не стоит оглядываться, смотреть нужно только вперед, вперед? Он поспешно добавил:

— Но вы… до войны вы всегда жили… — он слегка запнулся, — в роскоши.

— Да, у нас была изысканная обстановка, — бесстрастно ответила она.

Снова наступила тишина. Полуулыбчивая сдержанность ее последнего замечания на самом деле могла бы считаться геройством. Она была вдова барона фон Альтисхофера, представителя старой еврейской семьи, заработавшей огромное состояние в предыдущем веке на государственных табачных концессиях; в его собственность входили и обширное поместье в Баварии, и небольшой охотничий домик в Словакии. Барона расстреляли в первые полгода войны, а она, хотя и не принадлежала к его вере, следующие три года провела в концентрационном лагере Ленсбаха. После освобождения она пересекла швейцарскую границу. Все, что у нее осталось, — дом у озера, Зеебург, и в нем, практически без гроша, она храбро старалась заново построить свою жизнь. Начала с разведения редких веймарских легавых; затем, ввиду постыдно малых размеров обычной пенсии, ее друзья — а их у нее было много — стали приезжать в качестве платных гостей, чтобы насладиться отдыхом в просторном немецком замке с огромным заросшим садом. И вот теперь вокруг Зеебурга образовалось элитарное маленькое общество, центром которого была она. Какое удовольствие восстанавливать прекрасное старое здание, заполнять его мебелью соответствующего периода, пересаживать сад, реставрировать скульптуры! Она хоть раз намекала на это? Нет, никогда, никогда… Это была его собственная мысль, полет фантазии… Неловко, почти украдкой, он взглянул на часы.

— Думаю, нам пора, если вы готовы.

Он заранее решил отвезти ее на вечер с помпой: Артуро надел свою лучшую синюю униформу, чуть светлее, чем у моряков, и взяли они большую машину. Так как это был единственный «ролле» во всем городе, его появление всегда производило что-то вроде фурора.

Сидя рядом с ней, пока они плавно скользили по дороге, и касаясь ее рукава на мягком подлокотнике, он испытывал необыкновенный душевный подъем. Его брак оказался катастрофической неудачей, тем не менее после ухода на покой он всерьез рассматривал перспективу, по вульгарному выражению Виленского, «второй попытки». За те полтора года, что они пробыли соседями, их дружба настолько окрепла, что постепенно возникла идея о более тесном общении. Правда, он до сих пор рисовал в своем воображении более юные и нежные образы — Фрида фон Альтисхофер была немолода и в постели наверняка окажется не такой сочной, как ему хотелось бы, а у него как у мужчины, доведенного непомерными притязаниями покойной жены до гипертрофии предстательной железы, теперь появились потребности, которые следовало удовлетворять хотя бы из соображений здоровья. В то же время Фрида была сильной и жизнелюбивой натурой с глубокими, пусть и затаенными чувствами, вполне способной на неожиданную страсть. Так часто случалось с женщинами, миновавшими менопаузу, о чем он знал по своему медицинскому опыту. Что касается всего прочего, то из нее, безусловно, получится самая восхитительная аристократическая жена.

Но вот они и в городе, объехали вокруг общественного сада с высоким центральным фонтаном. Артуро остановил машину, тут же выскочил, сорвал с головы форменную фуражку и распахнул дверцу. Они поднялись по ступеням в Кунстхаус.

— Сегодня из Берна специально по случаю приедут мои друзья-дипломаты. Быть может, вам захочется познакомиться с ними, если вы не сочтете это скучным.

Он был глубоко тронут. Хотя он не считал себя снобом — боже упаси, нет! — он любил знакомства с «достойными людьми».

— Вы очаровательны, Фрида, — шепнул он, внезапно бросив на нее быстрый, проникновенный взгляд.





Глава III




Вечер был в самом разгаре. Длинный зал гудел, наполненный до отказа. Съехалась вся знать округа, много достойных бюргеров Мелсбурга и те фестивальные исполнители, кто давал концерты в течение всей недели. Последние, увы, в основном принадлежали к старой гвардии, так как, в отличие от более крупных курортов Монтрё и Люцерны, Мелсбург был небогат, и, выбирая между сантиментами и скудными средствами, комитет из года в год возвращался к знакомым именам и лицам. Сквозь сигаретный дым Мори разглядел немощную фигуру распорядителя, который едва доковылял до подиума, весь закованный в видавший виды тесный фрак с позеленевшими от пота подмышками. А там уже стоял виолончелист, высокий и тощий, как жердь, в сильно потертых на коленях брюках — видимо, надолго со своим инструментом он никогда не расставался. Музыкант разговаривал с английским контральто, Эми Риверс Фокс-Финден, обладательницей выдающегося бюста. Впрочем, какая разница, подумал Мори, весело пробираясь сквозь толпу со своей спутницей, — публика на концертах, всегда восторженно и долго аплодирующая, напоминала ему (как бы он ни любил своих соседей) радостных овец, усаженных в ряды и хлопающих передними ногами.

Им подали не поддающийся определению тепловатый напиток, в котором плавали кусочки тающего льда. Она не стала пить, а лишь понимающе переглянулась с Мори, словно говоря: «Как вы были правы… и как хорошо, что я угостилась у вас вкусным чаем». Ему еще померещилось, что она добавила при этом: «Вы меня порадовали!» Затем, слегка надавив локотком, она направила его в другой конец зала, где познакомила сначала с немецким, а потом с австрийским министрами. Он не преминул отметить про себя ту симпатию и уважение, с которыми каждый из них приветствовал ее, и с каким достоинством она отклонила их комплименты. Когда они вновь перемещались по залу, его шумно окликнул поверх голов некий спортивного вида англичанин — сияющая вставными зубами улыбка, налитые алкоголем глаза, двубортный синий блейзер с медными пуговицами, мешковатые бурые штаны и потертые замшевые туфли.

— Рад тебя видеть, дружище, — прогремел Арчи Стенч, размахивая бокалом с настоящим виски. — Не могу сейчас подойти. Должен держать нос по ветру. Я тебе звякну.

Мори слегка помрачнел и вместо ответа нетерпеливо махнул рукой. Ему не нравился Стенч, корреспондент лондонской «Дейли эко», который также подрабатывал «на стороне», ведя еженедельную светскую колонку в местной газете, где печатал легкомысленные статейки, часто довольно ядовитые. Несколько раз его жало вонзалось и в Мори.

К счастью, они оказались в дальнем конце огромного зала, где у широкого эркера собрались их близкие друзья. Здесь была рассудительная мадам Лудэн, одна из владелиц сети отелей; ее хрупкий муж разговаривал с доктором Альпенштюком, угрюмым любителем горных высот. Высокий, прямой, известный исполнитель йодля в молодости, этот достойный доктор ни разу не пропустил ни одного фестиваля. За его спиной, рядом с уродливыми сестрами Курте, за круглым столом, с которого она близоруко смела все коктейльные печеньица в пределах досягаемости, сидела Галли, маленькая русская старушка княгиня Галлатина, глухая как пень, редко подававшая голос, но посещавшая все мероприятия, чтобы поесть и даже кое-что унести с собой, умело спрятав в большую растрескавшуюся сумку, неизменно висевшую на ее локте, разбухшую от припасов и документов, доказывавших ее родство со знаменитым князем Юсуповым, мужем царской племянницы. Блеклое хроменькое существо с изношенным соболем на шее; каким бы ни было ее тяжелое прошлое, оно наградило ее покорной сладенькой улыбкой. Не слишком презентабельна, возможно, но тем не менее настоящая княгиня. Всеобщим вниманием владела совершенно противоположная особа — Леонора Шуц-Шпенглер, и пока они приближались, мадам Альтисхофер шепнула со смешком:

— Придется выслушать подробный рассказ о поездке Леоноры на охоту.

Замолчав на полуслове, Леонора послала им ослепительную улыбку. Это была оживленная маленькая брюнетка из Тессина, с красным смеющимся ртом, цепким взглядом и красивыми зубами; несколько лет тому назад она прогрызла себе путь к сердцу Германа Шуца — богатейшего экспортера сыра в Швейцарии, большого, бледного, грузного мужчины, который, казалось, был сделан из этого продукта. И все же Леонора сама по себе была достойна любви, хотя бы за ее великолепные и веселые вечера, пирушки, происходившие на вилле, выстроенной на холме, высоко над городом, во флигеле, освещенном свечами и отделанном красным деревом, со стенами, ощетинившимися изломанными рогами млекопитающих, среди которых порхали и щебетали стаи волнистых попугайчиков, пока Леонора, надев бумажный колпак, щедро потчевала гостей борщом, дыней, гуляшом, икрой, сырными блинчиками, пекинской уткой, трюфелями в портвейне и другими экзотическими блюдами, прежде чем затеять дикие и невероятные игры, рождавшиеся у нее в голове.

Мори редко обращал внимание на восторженные, бессвязные речи Леоноры, и мысли его блуждали, когда она продолжила описывать на французском поездку, из которой они с мужем недавно вернулись. До его сознания донеслось, что у Шуца к концу жизни проявились амбиции егеря: он арендовал охотничье угодье, кажется, где-то в Венгрии.

Леонора все не унималась, и его ухо невольно выхватило несколько фраз, после чего он начал внимательно вслушиваться, чувствуя, как внутри что-то больно сжимается. Она рассказывала вовсе не о Венгрии, а описывала одно местечко в высокогорной Шотландии, причем словами, внезапно показавшимися ему знакомыми. Не может быть; вероятно, он ошибся. Но рассказ продолжался, и его подозрение напряженно росло. Он услышал о дороге вверх по склону от устья реки, о панораме на болото с вершины холма, о реке, бегущей между высокими стенами ущелья прямо в озеро, о горе, доминирующей надо всем этим видом. Внезапно он ощутил дрожь, сердце перевернулось в груди и быстро забилось. Боже, мог ли он предполагать, что это вновь всплывет, причем так неожиданно? Ведь она назвала гору, и реку, и озеро; наконец она назвала пустошь, арендованную мужем, и все эти совершенно непредвиденные слова вызвали в Мори болезненный стыд, потрясение, дурное предчувствие.

Кто-то спросил ее:

— Как вас занесло в такую глушь?

— Мы добрались туда по абсолютно фантастической железной дороге — одна узкоколейка, три состава вдень… Прибыли на восхитительную маленькую станцию с таким симпатичным названием…

Он ни за что не хотел слышать это название, но все же пришлось, и оно вызвало в воспоминаниях последнее, неминуемое, хоть и невысказанное слово. Он повернулся, пробормотав какие-то извинения, и побрел прочь. Правда, тут же обнаружил, что у его локтя добродушно трется Стенч.

— Уже уходишь, дружище? Что, не в состоянии дольше выдержать подобное собрание чудиков?

Ему кое-как удалось отвязаться от журналиста. В фойе холодный сквозняк взбодрил его, привел в порядок спутанные мысли. Он понял, что нельзя убегать вот так, вынуждая мадам фон Альтисхофер возвращаться одной. Он должен подождать, отыскать менее людное место — вон там, рядом с колонной, возле выхода, — оставалось надеяться, что она не задержится надолго. И действительно, не успел он дойти до колонны, как мадам фон Альтисхофер оказалась рядом.

— Мой дорогой друг, вы заболели? — озабоченно произнесла она. — Я видела, что вы побелели как полотно.

— Я действительно почувствовал себя довольно странно. — Он с усилием выдавил улыбку. — Там до ужаса душно.

— В таком случае мы сейчас же уходим, — решительно заявила она.

Он хотел было протестовать, но сразу оставил все попытки. Артуро стоял на улице, разговаривал с другими шоферами. Она пожелала отвезти Мори прямо к нему на виллу, но — не столько из вежливости, сколько от отчаянной необходимости побыть одному — он настоял на том, чтобы доставить ее в Зеебург.

— Зайдите выпить глоточек, — предложила она, когда они прибыли. — На этот раз чего-нибудь настоящего. — А когда он отказался, заметила, что ему следует отдохнуть, и заботливо добавила: — Поберегите себя, мой друг. Если позволите, я позвоню вам утром.

Вернувшись домой, он прилег на час, пытаясь себя успокоить. Нельзя допустить, чтобы случайное слово, простое совпадение разрушило безмятежность бытия, которое он с таким тщанием выстроил. И все же это не было случайным словом. Это было слою, пролежавшее долгие годы в глубине его памяти, навязчивое и мучительное. Он должен его побороть, снова загнать в темноту подсознания. Но не мог с этим справиться, не мог запечатать ум от роившихся мыслей. За обедом он лишь делал вид, что ест: депрессия расползлась по всему дому, затронув даже слуг, ощутивших в его необычном настроении нечто, сказавшееся и на них самих.

После обеда он ушел в гостиную и постоял у окна на террасу. Уловил, что надвигается гроза; это было одно из тех быстрых, ослепительных проявлений, когда, крикнув Артуро, чтобы тот поставил пластинку Берлиоза, он смотрел и слушал с чувством абсолютного восторга. Теперь же он мрачно наблюдал, как огромная масса невесть откуда взявшейся чернильной тучи не спеша дрейфовала над Ризенбергом. Воздух неподвижно замер, наполненный душной тишиной, свет приобрел неестественный оттенок охры. Затем послышался вздох — слабый, словно издалека. Задрожала листва, а по плоской поверхности озера пробежала рябь. Небо медленно потемнело, став непроницаемо свинцовым, и закрыло гору, а потом полыхнуло голубым, раздались первые раскаты грома. Подул ветер — внезапный, пронизывающий, хлеставший, словно кнут. Деревья под ним вздрагивали, гнулись, пресмыкаясь, и роняли листву. В конце сада два высоких тополя бичевали землю. Озеро вспенилось, разбушевалось, волны набрасывались на маленький пирс, взвился желтый флаг, обозначая опасность. Молнии теперь сверкали не переставая, гром эхом разносился среди невидимых горных вершин. А затем полил дождь — сначала упали отдельные большие капли, словно предупреждая, что грядет не баюкающий дождик, а нечто зловещее. Так оно и вышло: с неба обрушилась пелена шипящей воды — настоящий потоп.

Мори резко отвернулся от окна и ушел наверх в спальню, еще более взволнованный, чем прежде. В аптечке в ванной комнате отыскал баночку с фенобарбиталом. А ведь он воображал, что снотворное больше никогда ему не понадобится. Принял четыре таблетки, но все равно знал, что не уснет. Раздевшись, рухнул в кровать и закрыл глаза. За окном дождь по-прежнему громко стучал по террасе, волны все еще обрушивались на берег, но в ушах у него звучало другое — ее имя… Мэри… Мэри Дуглас… Мэри… Дуглас… возвращая его сквозь годы в Крэгдоран и дни, когда он был молод.



* * *





notes





Note 1




1





Note 2




2





Note 3




3





Note 4




4





Note 5




5





Note 6




6





Note 7




7





Note 8




8





Note 9




9





Note 10




10





Note 11




11





Note 12




12





Note 13




13





Note 14




14





Note 15




15





Note 16




16





Note 17




17





Note 18




18





Note 19




19





Note 20




20