» 1 (сейчас)

Я бы хотела сделать небольшое посвящение: моя милая мамочка, это тебе! Пускай ты никогда уже не прочитаешь этой истории, но писалась она всё равно для тебя – уж я-то знаю, как ты любила подобные романы!

Спасибо тебе за всё. Я всегда буду тебя любить и помнить. Твоя Шуся.



Хутор Георгиевский, Кубанской волости,

близ Екатеринодара



Шёл 1919-й год. И похоже это был самый неспокойный год в жизни двадцатидевятилетнего ротмистра Владимирцева, верноподданного офицера его Императорского Величества и ярого патриота Российской Империи. Самый неспокойный и самый несчастливый год, даже если принять во внимание затянувшуюся войну, ни края, ни конца которой не было. Ах, да, и Российской Империи тоже больше не было. Как она теперь называлась? По правде говоря, Владимирцева это заботило мало. Как родину ни обзови – всё равно останется Родиной, именно так, с большой буквы, что бы ни делали с ней, как бы ни издевались над ней красные безбожники, у коих, как он имел возможность убедиться, не было абсолютно ничего святого.

А ведь ещё каких-то пару лет назад ему казалось, что у революции нет и не может быть будущего – до того нелепо выглядели жалкие попытки эсеров и эсдеков пошатнуть гигантский колосс самодержавия! И вон как оно всё вышло… Да и кто бы мог подумать, что он, ротмистр Владимирцев, однажды попадёт в отряд великого генерала Дроздовского, собиравшего с фронта боевых офицеров, чтобы организовать подкрепление для Деникина в его знаменитом Кубанском Походе!

Сказали бы – не поверил. Но, как ни странно, теперь лихие выкрутасы собственной судьбы уже не так волновали любящего в мирное время пофилософствовать Владимирцева – ныне его куда больше тревожило собственное плечо, из которого, судя по щедро пропитавшемуся мундиру, грозилась вылиться вся его кровь до самой последней капли.

Это ж надо так было ухитриться! У казачьего разъезда, на который они по нелепейшей случайности нарвались в лесу, и была-то, кажется, всего одна граната, и именно ему она досталась. От досады ротмистр едва ли не выругался дурно, но вовремя заметил спешащую к нему девушку в сером платье сестры милосердия. Пришлось поспешно прикусить язык.

- Офицерик, миленький, лежи-лежи, нельзя тебе вставать! – Залепетала она, пытаясь уложить строптивого ротмистра обратно на жёсткую койку, укрытую одной-единственной простынёй сомнительной чистоты и свежести. – Ох, Господи Иисусе, крови-то сколько! – Девчушка истово закрестилась, дрожащими губами шепча молитву, а Владимирцев чисто по-мужски отметил для себя, что барышня довольно недурна собою, и возраста совсем ещё нежного. – Божечки, только не умирай теперь, сокол мой ясный! Добрались же до своих, грешно умирать будет, да и обидно как-то! Умирать на вражеской территории надо было, но уж никак не здесь, когда всё уж позади! Потерпи немного, миленький! Давай-ка снимем мундир, я рану твою осмотрю, чего доктора дожидаться? Ух ты, симпатичный какой! Светленький! И совсем ещё молодой! Как звать-то тебя?

«Что за чушь она несёт? – Подумал ротмистр, с подозрением глядя на юную барышню, стягивающую мундир с его здорового плеча проворными, ловкими пальцами. – Зубы мне заговаривает? Чёрт, неужели и впрямь насколько серьёзно? А странно, ведь боли-то и нет почти!»

- Совсем ещё молодой, и куда на войну полез? – С тоской в голосе спросила девушка, не обратив ни малейшего внимания на то, что Владимирцев проигнорировал её вопрос. – Не мудрено, что пришибло. Но ничего, наш доктор такие чудеса творит! Вмиг на ноги поставит, и покойника воскресит, честно-честно! – Очаровательная болтушка перехватила его взгляд, и Владимирцев неминуемо потонул в двух небесно-голубых озёрах, в обрамлении чуть рыжеватых, длинных ресниц. Надо же, какие глаза у неё!

«Не хочу умирать», подумал он тогда, однако постарался улыбнуться.

- Аглая, займись делом! – Раздался недовольный голос у порога. Ещё одна сестра милосердия. – Чем пугать господина ротмистра, лучше бы раздела его да приготовила чистых бинтов! Он у тебя кровью до смерти истечёт, пока ты будешь с ним любезничать!

«Господина ротмистра»? И голос-то какой властный! Владимирцев, раздираемый любопытством, вновь попытался встать, чтоб посмотреть на девицу с такой чистой речью, но голубоглазая и рыжеволосая Аглая ловко вернула его в прежнее положение, и продолжила осторожно снимать с него мундир.

- Марья Николаевна дело говорит, – недовольно проворчала она, наблюдая за попытками ротмистра взглянуть через её плечо на вновь пришедшую. Это он напрасно – от резкого движения комната покатилась куда-то вбок, и если бы не Аглая, вовремя уложившая его обратно на жёсткую подушку – быть беде. – О-ох, совсем плохой! – Выдохнула она, и перекрестилась.

- Ничего ты не понимаешь, бездарная девчонка! – В сердцах воскликнула та самая девушка, привлекшая внимание Владимирцева – сознание отчаянно цеплялось за её образ, и не желало покидать его, хотя уже давно должно было, судя по нахлынувшей на него слабости. – Тебе бы только глазки солдатам строить, да хвостом перед ними вертеть! Пошла прочь, я сама им займусь! И принеси побольше бинтов, и воды горячей. Да поживее!

- Злая вы, Марья Николаевна, – выдохнула девчонка, и, покосившись на Владимирцева, добавила: - А офицерика-то жалко, симпатичный какой!

- Я сказала – выйди вон! – Командным голосом воскликнула Марья Николаевна, точно генерал на плацу.

Владимирцев улыбнулся этому сравнению, но, впрочем, улыбка его почти сразу же угасла.

Марья Николаевна, говорите? Он открыл глаза, которые как-то сами собой успели закрыться, когда Аглая уложила его на неудобную госпитальную койку, и на удивление чистым и ясным взглядом посмотрел на девушку, присевшую у изголовья.

- Доктор сейчас придёт, – поспешила сообщить она, расценив по-своему немой вопрос в его глазах. – А пока, если позволите, ваш мундир нужно снять…

- Простите за любопытство, но вы случайно не дочь полковника Константинова? – Спросил Владимирцев. Точнее, хотел спросить – получилось нечто не слишком связное, сиплое и слабое, но Марья Николаевна, уже не первый месяц состоявшая при госпитале, бессвязные реплики раненых и умирающих наслушалась в достатке, и вполне хорошо научилась их понимать.

Но, прежде чем она успела ответить, Владимирцев понял – она. Взгляд скользнул по несколько резковатому профилю, выпирающим скулам, прямому, совсем не женскому носу, тонкой линии губ и упрямому подбородку – да это и есть полковник Константинов, только в женском обличье и лет на двадцать моложе! Да ещё и беременный к тому же, судя по хорошо округлившемуся животу, который не скрывало даже свободное чёрное платье, больше похожее на монашескую рясу. Отсюда и это «господин ротмистр», отсюда и командный голос, и манера держаться, какая бывает только у потомственных дворян.

Она! Дочка полковника.

- Я знаю, что вы думаете теперь, – кивнула Марья Николаевна, наблюдая за эмоциями, красочно отражающимися на лице Владимирцева. Балансируя на грани с бессознательностью, он был не в состоянии их скрывать, извиним его.

- Я вовсе не… - Начал, было, он, смутившись – как будто его уличили в чём-то постыдном, но потом вдруг замолчал. А к чему лгать? Она была права – именно «это» он о ней и думал.

Из-за неё они все оказались здесь.

Дроздовский отдал приказ идти к своим, в город, чтобы пополнить припасы и набраться сил перед очередной встречей с казачьими партизанами, но полковник Константинов истолковал приказ по-своему. То есть, по факту ослушаться своего командира он не мог – они, действительно, пошли в город, но только не по прямой, заведомо расчищенной деникинским войском тропе, а – в обход, через лес, где было полно партизан, мародёров, разбойников, и, самое главное, казачьих войск – разбитых, озлобленных, с позором бежавших после недавней капитуляции Екатеринодара. Жаждущих мести. Жаждущих крови.

На них-то и не посчастливилось наткнуться отряду полковника Константинова. Поначалу ничто не предвещало беды, в лесу было тихо, и оптимистично настроенные офицеры и солдаты шутили и смеялись, предвкушая долгожданное возвращение к цивилизации после изнурительного лагерного быта и кровопролитных боёв.

На них напали исподтишка, на рассвете, когда большая часть отряда отдыхала после затянувшегося пешего перехода. Караульные пали первыми, перерезали их по-тихому, чтобы не поднимать лишнего шума, а тела побросали в кусты. А затем пошли по шатрам… По совести говоря, этой ночью была Володина очередь стоять в карауле. По счастливой случайности, и, разумеется, в строжайшем секрете от командира, его сослуживец и боевой товарищ Григорий Роговцев, проиграл ему четыре караульных смены подряд, и это была вторая по счёту ночь, когда Роговцев заступал вместо Володи, сетуя на своё невезение и клянясь, что больше никогда не сядет с ним играть. Вот именно, не сядет: его убили одним из первых, Владимирцев сам закрыл его навсегда остановившееся глаза, когда выбежал из своего шатра на шум и споткнулся о тело товарища, который, получается, погиб вместо него. Осознание этой страшной истины отнюдь не добавляло Владимиру Петровичу оптимизма, а уж когда началась эта неравная схватка, стало и вовсе невмоготу. И неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы своевременное появление особого отряда разведчиков, которых словно сам Бог послал! Однако, увы, послал с некоторым запозданием.

Застигнутых врасплох солдат, пусть даже и взвод Константинова, отличавшегося своей дисциплиной и послушанием, оказалось довольно непросто заставить дать отпор бешеным казачьим партизанам, которым уже нечего было терять после сдачи города. Они бились насмерть.

Владимирцев лично видел, как погиб хороший человек Иван Григорьев, не успевший вовремя выстрелить, как получил пулю промеж глаз весёлый мальчишка Федя Горюнов, полковничий денщик, пострелёнок четырнадцати лет от роду, как принял страшную смерть матёрый солдат Макар Прокопенко, с которым они накануне заключили забавное пари на счёт командира разведгруппы. Ещё вчера Прокопенко, такой живой и весёлый, сидел у костра и улыбался, а сегодня хрипел, кашляя кровью, содрогаясь в предсмертных конвульсиях на штыке у какого-то лихого казака с длинной чёрной бородой. Но и этого душегубцу показалось мало, взмах шашки – и голова бывалого солдата Макара Петровича Прокопенко покатилась по залитой кровью траве. Аккурат к начищенным до блеска сапогам ротмистра Владимирцева. Кажется, туда же, вслед за ней, полетела граната, но Володя уже ничего не замечал. Остекленевшие глаза Прокопенко смотрели прямо на него. Смотрели, вроде бы, с тоской. А может, с сожалением?

- Ложись! – Послышался голос Константинова, но ротмистр не шевельнулся. Его словно парализовало в тот момент, когда он посмотрел в мёртвые глаза человека, который был ему вместо отца последние четыре года. Они познакомились на войне, на первой войне, когда русские ещё не окончательно сошли с ума, и бились с немцами, а не друг с другом.

А потом был взрыв.

Но сначала кто-то очень стремительный оттолкнул его в сторону. Владимирцев подумал – это, должно быть, убийца Макара Прокопенко заметил его, он ведь был в двух шагах. И, отрубив голову первой своей жертве, спешно переметнулся ко второй.

«Какой позор, - подумал тогда ротмистр, - умереть так бесславно! А ещё боевой офицер… И ведь сделать ничего не смог, стоял, как дурак, смотрел… как будто первый раз на моих глазах убивали!»

Ни испугаться, ни завершить уничижительные мысли в адрес собственного несвоевременного бездействия у него не получилось. Сначала оглушительное – бах! – и лишь потом осознание того, что он ещё жив. Затем удивление по этому поводу, затем облегчение, и, под конец, дьявольская, режущая боль в плече. Кто-то поднял его с земли, бесцеремонно и грубо, но уж не до нежностей было в тот момент.

- Живой? – Знакомый голос его хорошего друга, того самого командира спасительного разведотряда, донёсся сквозь страшный грохот – но вокруг больше ничего не взрывали, это так гремело у него в голове. Но, несмотря на это, Владимирцев кивнул, и нащупал на поясе свой браунинг. Пора было брать себя в руки – чёрт с ним, с ранением. Выбраться бы теперь из этого ада!

«Константинов, сукин ты сын!», билась в его голове яростная мысль – и тогда, и теперь.

Весь отряд едва ли не положил из-за одной девчонки!

Да и положил бы, по совести говоря, если бы не подкрепление.

И вот теперь, Владимирцев лежал раненый на скрипучей койке в убогом домике, который был превращён в госпиталь ещё в ту пору, когда здесь квартировали красноармейцы. Лежал, и смотрел на неё – на ту, из-за которой погибли четырнадцатилетний Федька Горюнов, сирота, подобранный Константиновым где-то возле Одессы, Ваня Григорьев – добрейшей души человек, и, наставник и боевой товарищ Владимирцева, Макар Прокопенко. Его смерть он переживал особенно тяжело.

- Так знайте же, я не хотела всего этого! Мне дурно делается, когда я думаю, что отец намеренно пошёл через этот проклятый хутор, чтобы забрать меня! Господи, сколько людей погибло! – Голос её, волевой, властный, всё-таки дрогнул. Это хорошо, а то она уже начала производить на Владимирцева впечатление эдакой «железной леди», настоящей полковничьей дочки, плоть от плоти. Ан нет, живой человек, оказывается!

«Неуместна моя ирония теперь», осадил себя ротмистр, и порадовался, что хотя бы не сказал всего этого вслух.

- Былого не воротишь, – философски ответил Владимирцев, что-что, а это он умел и любил. – Вам бы лучше о себе подумать, а не о других!

- Я… да. – Опустив взгляд на свой живот, Марья Николаевна вздохнула, и стала аккуратно складывать Володин мундир, который успела с него снять, пока тот ударялся в болезненные воспоминания. – Вы совершенно правы, господин ротмистр. Но пока я здесь, я стараюсь помогать, по мере своих скромных возможностей, стараюсь быть полезной… И я… - Собравшись с силами, она добавила: - Я не хочу, чтобы обо мне думали плохо из-за всего этого! Отец… отец совершил ошибку. Его будут судить теперь?

«Молись, Константинов, чтобы разведгруппа погибла, - подумал ротмистр, который никак не мог простить полковнику гибель своего почти что отца, Макара Прокопенко, - в противном случае они с тебя живого не слезут, и мигом сдадут Дроздовскому! Если сами не убьют прежде, где-нибудь по-тихому, в кустах!»

А вслух сказал лишь:

- Вероятно.

Каков лицемер!

Марья Николаевна вздохнула, и покачала головой, выражая сожаление. То ли по поводу туманного будущего отца, то ли по поводу гибели хороших людей из отряда, чьи смерти теперь на их с батенькой совести.

- Это было ошибкой… – Начала, было, она, но ворвавшаяся в комнатку Аглая не дала ей продолжить. Бойкая девушка запуталась в юбках и едва ли не расплескала таз с водой, который несла перед собой на вытянутых руках, но вовремя удержала равновесие, и лишь несколько капель пролилось на дощатые половицы.

- Доктор Алекс идёт! – С обнадёживающим видом провозгласила она, поставив таз на старенькую тумбочку с облупившейся краской у изголовья кровати, где лежал ротмистр. В который раз услышав про доктора, он сообразил удивиться:

- Почему имя такое странное? Он что – немец?

- Кто? – С непониманием спросили обе девушки в один голос.

- Доктор, – с раздражением объяснил Владимирцев, в глубине души сетуя на никуда не годную женскую непонятливость. – Ваш доктор, что, немец? Тогда лучше сразу добейте! Я русский офицер, и к фрицу под нож не лягу, будь он хоть четырежды доктором! – Эта фраза удалась ему не в пример лучше предыдущей, она прозвучала как преисполненные гордостью и достоинством слова офицера, а не как бессвязный бред тяжело раненого.

Правда, никто её почему-то не оценил. Аглая – и вовсе прыснула в кулачок, но Марья Николаевна шикнула на неё, и бойкая девчушка торопливо замолчала, напустив на себя строгий вид. Владимирцев начал испытывать ни с чем не сравнимое раздражение, до такой степени сильное, что даже раздумал терять сознание. Что за бестолковые девицы? Уже с четверть часа занимают его пустой болтовнёй вместо того, чтобы перевязать как следует его рану и оставить, наконец, в покое!

Шаги по коридору заставили отвлечься от гневных мыслей в адрес двух представительниц прекрасного пола, и он, заранее нахмурившись, не предвидя ничего хорошего, вскинул голову, и обернулся к двери, которая в следующее мгновение распахнулась, как по его молчаливой команде.

А потом ротмистр Владимирцев понял, что ранение его всё-таки было серьёзным. И даже очень. Так что не напрасно эта миленькая Аглая с голубыми глазами просила его не умирать и продержаться хотя бы ещё немного – о, да, ротмистр Владимирцев был совсем плох – у него начались галлюцинации.

Воображение сыграло с ним злую шутку, нарочно нарисовав перед ним в самый последний момент именно ту, кого он больше всего на свете хотел увидеть, но меньше всего хотел бы видеть здесь, среди крови и братоубийственной войны.

- Господи, не может быть! - Прохрипел он, и потянулся к вороту рубашки, чтобы расстегнуть пуговицы: дышать стало невмоготу.

В последний раз Владимирцев видел её четыре года назад: он уезжал на фронт, а она была обещана другому, и должна была выйти за него замуж, и теперь уже вышла, наверняка! Тем удивительнее казалось встретиться здесь – в месте, где она никогда и ни при каких обстоятельствах не могла оказаться! Горячка, решил обескураженный ротмистр. Горячка или предсмертный бред. А губы всё равно зашевелились, будто сами по себе, произнося такое любимое, такое родное имя:

- Сашенька…



» 1 (тогда)

Москва, 1915 (четыре года назад)

- А ведь всё могло быть по-другому, всё должно было быть по-другому! – С досадой приговаривала юная княжна Катерина Волконская, расхаживая по гостиной взад-вперёд. В соседней комнате Саша примеряла свадебное платье, и, примечательно, что между девушками не было даже двери - только арка, занавешенная полупрозрачным тюлем, потому ничто не мешало будущей невесте слышать возмущённые реплики обиженный на весь мир княжны.

Юная Волконская ничуть не заботилась о том, что говорить следовало потише. Так же не волновало её, что в соседней комнате её прекрасно слышат княгиня-генеральша, и сама Александра. Ей-то, собственно, эти слова и предназначались в большей степени, нежели Адриану Кройтору, коего Катя развлекала за чаепитием.

- Я не понимаю его родителей, Софью Владимировну! – Продолжала раздосадованная княжна, всплеснув руками. – Куда она смотрела, бог ты мой, как допустила подобный мезальянс?!

- Насколько я знаю Авдеевых, им всегда были чужды классовые предрассудки. Некоторые даже укоряли их за это! - отвечал Адриан. А вот ему стоило отдать должное, управляющий Волконских говорил тихо, искренне заботясь о том, чтобы не быть услышанным в комнате через стену. Но Саша с генеральшей всё равно слышали каждое его слово.

- Да, но не до такой же степени?! – Возмущалась Катерина, явно намекая на то, что невесту Авдеев себе избрал самую худшую из всех возможных. Саша уныло вздохнула, и посмотрела на отражение старой княгини в большом зеркале, стоявшем в углу. И спросила тихо:

- Может, пускай она за него выходит? Раз уж ей так не даёт покоя Серёжино будущее!

- Не обращай внимания, - посоветовала генеральша, и нарочито громко покашляла в кулак, намекая внучке на некую неуместность подобного поведения. Катерина за стеной мгновенно притихла, и, теперь уже отчаянно шептала что-то Адриану прямо на ухо. Это тоже было верхом неприличия, но так их, хотя бы, никто не слышал.

Саша, воспользовавшись этой тишиной, вновь подняла взгляд на старую княгиню, и спросила:

- Почему у меня такое чувство, что я совершила большую ошибку, согласившись на этот брак?

Наверное, она ждала совета. Совета, утешений, или заверений в том, что всё будет хорошо. Все невесты волнуются перед свадьбой, в этом нет ничего удивительного! А Саша, обделённая материнской любовью, отчаянно тянулась хоть к кому-нибудь, кто мог бы помочь ей добрым словом, или просто не оставить в одиночестве. Но, если в генеральше она искала мать, или добрую бабушку, то она ошиблась.

Старая княгиня не стала ничего говорить. Вместо заверений в безоблачном будущем и несомненном семейном счастье с графом Авдеевым, Волконская сказала лишь:

- Повернись, я поправлю тебе платье.

Саша нахмурилась, но приказ исполнила, встала полубоком, и перекинула со спины на грудь распущенные волнистые волосы, с редким медным оттенком. И подождала, пока старая княгиня добьётся безупречности от легчайшего свадебного платья из белой тафты, с атласными лентами и тончайшим кружевом по подолу.

Оно было прекрасным. И Саша в нём тоже была прекрасна. Посмотрев на своё отражение в зеркале, она невольно улыбнулась, но улыбка получилась вымученной, выстраданной. С таким выражением лица уместнее идти на казнь, а не под венец! И если Волконская упрекнёт её в этом, то будет абсолютно права. Саша обеспокоенно посмотрела на княгиню, но та лишь сурово поджала губы, и ничего не сказала. А ведь хотела сказать! Но что? И почему она ведёт себя так странно?

“Не хочет, чтобы я уезжала? Боится потерять терпеливую сиделку и доктора в одном лице?” - гадала Саша, с благодарностью принимая у горничной черепаховый гребень для волос. Ей ещё нужно было сделать причёску, а времени оставалось всё меньше! Господи, успеть бы!

Впрочем, Саша всё чаще ловила себя на мысли, что не против и опоздать. Чем дальше откладывается этот самый важный в её жизни момент - тем лучше. А ещё лучше, если бы он и вовсе никогда не наступил! И если бы Сергей вдруг передумал… она бы, несомненно, вздохнула бы с облегчением! Но он не передумает. Слишком сильно он любит её, достаточно вспомнить его весёлые, счастливые глаза, сияющие любовью, такой бесконечной и преданной, что сердце невольно замирало… Жаль только, что всё это не взаимно. А ещё больше жаль, что Саша слишком поздно это осознала.

И вот теперь она стояла напротив зеркала, облачённая в подвенечное платье, смотрела на себя и изо всех сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться. А время будто нарочно ускорило свой бег, и утекало, утекало сквозь пальцы… Катерина и Адриан за стеной теперь уже над чем-то звонко смеялись в два голоса, стрелка часов сдвинулась ещё на пару делений, горничная уже успела принести фату, а Саша всё стояла напротив зеркала, зажимая в руках гребень, и не понимала, что происходит с нею, и как это она докатилась до такой жизни.

Конечно, брак с богатым аристократом Авдеевым - это ещё не самое худшее, что могло случиться с простой медсестрой из провинции, но чем больше проходило времени, тем глубже становилась эта чёрная пучина отчаяния и безысходности, в которой Саша увязала с головой.

“Не могу, - подумала она, глядя на свои прикушенные губы, - не могу, не люблю его! Это всё неправильно, так не должно быть!”

Волконская отвлекла её от философских мыслей каким-то вопросом, но Саша до того задумалась, что не услышала её поначалу. Лишь по требовательному взгляду княгини она поняла, что генеральша ждала ответа, и устыдилась, покраснев до корней волос. Уже столько времени они жили под одной крышей, а Саша так и не разучилась стесняться её!

- Простите, что вы сказали? Я… я не расслышала.

- О, боже мой, - с досадой повторила генеральша, но, опять же, упрекать ни в чём не стала, и предпочла озвучить свой вопрос ещё раз: - Я спрашивала о твоей матери. Будет ли она? И… её муж? Он отпустит её одну, или изволит почтить нас своим присутствием?

Ивана Гордеева, своего бывшего зятя и Сашиного теперешнего отчима, княгиня на дух не переносила. Неудивительно, что её тревожила возможная встреча – хотелось бы знать, к чему готовиться. Возможные проблемы Волконская привыкла решать заранее, чтобы, в дальнейшем, не оказаться застигнутой врасплох и знать, куда и когда отступить. Стратегом она была блестящим, недаром её звали генеральшей вот уже столько лет!

Но в данном случае волновалась княгиня напрасно. Саша улыбнулась ей, теперь уже совершенно искренне, и озвучила единственную хорошую новость за прошедшие несколько дней:

- Мама приедет одна! То есть, вместе с Сеней, конечно! Иван Кириллович сказал, что у него дела по службе, требующие личного присутствия, и передавал поздравления на словах!

Генеральша перехватила Сашин хитрый взгляд и улыбнулась в ответ.

- Дела? - С намёком переспросила она. - По службе?

- Ага! Но, на мой взгляд, он просто не захотел портить мне праздник своим визитом! - Сказав это, Саша стыдливо улыбнулась, а генеральша и вовсе рассмеялась.

- Правильно сделал, - резюмировала она. - Нечего ему здесь делать, мерзавцу!

Вот так-то! Саша кивнула в такт её словам, и поблагодарила горничную за поданную атласную ленту.

Ленту… ах, да, причёска! Господи, уже столько времени прошло, а она всё стоит истуканом, бездумно глядя на своё отражение! Да что с нею такое?! А княгиня?! Тоже хороша! Прикрикнула бы, что ли? - проявила бы свою обычную твёрдость, велела бы поторопиться… Отчего она молчит?! Отчего ведёт себя так, словно не желает этой свадьбы ещё больше даже, чем сама невеста?

Волнение дошло до того, что Саша отважилась спросить. Напрямую, очень по-генеральски, взять и спросить: “Что с вами, Ангелина Радомировна? Отчего вы так недовольны моим выбором?” Думается, Волконская такой подход оценила бы, несомненно, но Катин неприлично громкий и отчаянный визг из-за стены не дал Саше и слова сказать.

Вместо того чтобы выяснить отношения с Волконской, та лишь спросила упавшим голосом:

- Господи, что ещё случилось…?

А затем чуть повеселела, услышав звонкий смех Адриана Кройтора. Раз смеётся, стало быть, ничего страшного.

- Понятия не имею, чем они там занимаются, но так больше продолжаться не может! - Решительно сказала княгиня, и, развернувшись, зашагала к выходу, однако далеко не ушла, остановившись в дверном проёме. И сказала тихое: - О, господи! Саша, скорее, иди сюда, у нас гости!

Компания собралась и впрямь замечательная, простим молодой княжне её чрезмерную радость, да и то, что она повисла на шее у вошедшего в гостиную Владислава Дружинина мы тоже ей простим. Генерал-майор был, как-никак, её крёстным, Катя любила его как родного отца! Да и Кройтор недалеко от неё ушёл - горячий по натуре, он не привык сдерживать свои эмоции, и крепко обнял Дружинина, улучив момент, когда Катя оставила его в покое и переключилась на доктора Воробьёва, зашедшего следом.

- Викентий Иннокентьевич! Как же хорошо, что вы пришли! Знаете, я так плохо себя чувствую в последнее время… - Тут эта маленькая вредина никак не могла не послать Саше многозначительный взгляд, намекая всеми возможными способами, что причина Катиных бед заключается только в ней и ни в ком больше. – Голова болит, не переставая! Есть у вас что-нибудь эффективное, действенное? Ведь мне сегодня предстоит выдержать такую долгую церемонию, столько времени на ногах! Боюсь, не справлюсь, право!

- Катя, дорогая, а ты смотрела на время? – Ласково, по-отцовски, спросил её Дружинин. – Нам выезжать через полчаса, а ты ещё не переодета!

- Как это - не переодета? – Возмутилась княжна. Наигранно возмутилась, признаться.

- Ты, что, поедешь в этом?!

- А разве плохое платье? – С сомнением спросила Катерина, аккуратно расправив подол блестящего атласного платья с изысканной вышивкой по подолу. Притворяться несведущей дурочкой у неё получалось отменно.

- Катя, оно чёрное! – Озвучил очевидное Дружинин, и растерянно посмотрел на свою крестницу. – Я, конечно, мало смыслю в женской моде, но одно знаю точно: чёрный – не самый подходящий цвет для свадебной церемонии!

- Всё не так, - с видом опороченной невинности ответила княжна, поджав губки, на манер своей суровой бабушки. - Просто это кто-то выбрал не самое подходящее время для венчания! У Волконских, между прочим, траур! Я чту память своего брата, а кое-кому на это совершенно наплевать!

После этих её слов все разом помрачнели, особенно Адриан, и сама Саша. Последняя, между прочим, вовсе не из-за обидных упрёков молодой княжны, а потому, что всё ещё не могла спокойно думать о князе Волконском… Но генеральша ссоре случиться не дала, помешав Катерине затянуть свою любимую песню – махнув рукой в её сторону, она сказала Дружинину:

- Не обращайте внимания, прошу вас! Моя внучка склонна драматизировать и преувеличивать! – Дождавшись, когда Дружинин подойдёт к ней, княгиня протянула руку для поцелуя, а после, позабыв про всяческие формальности, по-матерински обняла его. И, улучив момент, спросила украдкой: - О Мише по-прежнему никаких вестей?

Саша прислушивалась к каждому слову, замерев в нетерпении: что, что же скажет генерал-майор? Ведь если появится какая-то информация, её, в первую очередь, доведут до сведения Дружинина, а уж он из первых уст передаст княгине Волконской, и…

- Саша, я так рад тебя видеть! – Чей-то очень знакомый голос отвлёк Александру от беседы генеральши и Владислава Павловича, и та с лёгким недоумением повернулась в сторону Воробьёва. И замерла, до глубины души изумлённая.

Воробьёвых было двое! То есть, Саша и рассчитывала, что их будет двое – Викентий Иннокентьевич обещал прийти с супругой, но ныне вместо неё стоял высокий, сухопарый мужчина в военной форме и при усах, которого Саша, поначалу, и не узнала. И лишь когда он рассмеялся в голос, и сказал: “Иди обниму, бесёнок! Экая красавица стала, глаз не оторвать!” - она поняла, что перед ней Леонид Воробьёв, старший брат Викентия Иннокентьевича.

- О, боже мой! – Только и сказала она, и, без лишних слов, бросилась на шею к своему старинному товарищу и доброму соседу ещё по той, прошлой жизни. Тогда она была счастлива, тогда рядом был любимый отец, и казалось, что их идеалистическая семейная жизнь будет длиться вечно…

- Получил отпуск пару дней назад, не успел приехать в Москву, а тут - нате пожалуйста, такие новости! – Смеясь, говорил Леонид Воробьёв, в порыве чувств подняв Сашу над полом и закружив по комнате. – Наша маленькая Сашуля Тихонова, наш лучший сельский доктор, выходит замуж! Да за кого! За самого графа Авдеева! Ну и дела!

Упоминание о грядущей свадьбе тотчас же испортило всё волшебство. Саша в растерянности обернулась на генеральшу, словно ища у неё поддержки, но та с побледневшим лицом выслушивала короткий дружининский отчёт и в сторону своей воспитанницы даже не смотрела. И вот это выражение на её лице Сашу окончательно добило.

“Господи, нет, только не это…”, успела подумать она, прежде чем подошедший Викентий Иннокентьевич завладел её вниманием. Нужно было что-то говорить ему, отвечать на любезности, непременно спросить, почему нет Марины, а так же притворяться милой – обязательно нужно было, иначе Воробьёв решит, что причина её холодности в недавней размолвке и его увольнении из больницы. Нужно держаться, нужно улыбаться, нужно… Но Саша не могла, и вновь обернулась на генеральшу – а вдруг она улыбнётся? Вдруг Дружинин скажет ей что-то хорошее? Вдруг надежда ещё есть?

Но, увы, княгиня Волконская не улыбалась. С отстранённым выражением лица она прислушивалась к словам Дружинина, но, похоже, уже и не слышала их.

“Господи, пожалуйста, нет…!” - Мысленно взмолилась Сашенька, а потом спохватилась - Викентий Иннокентьевич взял её за руку, и принялся что-то говорить. Ах, да, Марина Викторовна, его супруга… Что? Уехала в Петербург, к дочери? А что же приключилось? Анастасия в тяжести? Восьмой месяц? Появились осложнения? О-о, нет-нет, Саша вовсе не сердится из-за отсутствия своей любимой наставницы – беременная дочь и будущий внук или внучка, разумеется, важнее всего на свете, лишь бы с ними всё было хорошо!

Она поняла, что отвечает невпопад, и, прикусив губу, вновь обернулась на генеральшу, а Воробьёв продолжал говорить, сменив тему на куда более приятную:

- …твой отец гордился бы тобой! Он всегда симпатизировал Сергею Авдееву, и надеялся, что однажды вы с ним станете парой. Поверь, он был бы доволен твоим решением!

Воробьёву надо отдать должное, он вёл себя так, словно ничего и не было. Словно не он вступил в сговор против Саши с её отчимом, министром Гордеевым, словно это не он превратил в сущий ад её медицинскую практику в больнице, словно не он предал её, вопреки последней воле своего друга, Ивана Тихонова, Сашиного отца. Но и, в то же время, свой благородный уход из-под Сашиного руководства в больнице Викентий Иннокентьевич тоже никак не комментировал. Спасибо ему на этом. И омрачать сей светлый день он не намеревался, и с улыбкой играл роль любящего дядюшки, и, похоже, от души радовался за “свою Сашеньку”, которой так повезло стать женой известного на всю Москву графа…

…а та, везения своего не ценившая совершенно, в очередной раз обернулась через плечо, на Дружинина с генеральшей.

“Подойду”, решительно подумала она. К чёрту Викентия с его любезностями, не до них теперь! Ей бы только узнать, хоть словечко из их разговора услышать, чтобы не было больше этой холодной, пугающей неизвестности, от которой сердце сжималось в страхе каждый раз.

Саша поблагодарила Воробьёва за сердечные поздравления, попробовала улыбнуться ему со всей возможной любезностью, а затем, коротко извинившись, подошла к Дружинину и княгине, ничуть не беспокоясь о том, что бесцеремонным появлением своим прерывает их беседу. И, наверное, строгой генеральше такая вольность не понравится, но Саше не было дела до того. Да и самой Волконской, впрочем, тоже, когда генерал-майор сказал те самые слова, страшные и нежеланные. И эти слова парализовали обеих: и пожилую статную женщину, и молоденькую красавицу-невесту, застывшую в неподвижности рядом с ними, да так и не успевшую подойти.

- Я съездил туда, и видел всё собственными глазами. От крепости, где они были, не оставили и камня на камне, её разбомбили подчистую, превратив хорошо укреплённый форт в пыль. Мне очень жаль, Ангелина Радомировна.

Саша даже и не думала скрывать своего отчаяния, своей безнадёжности. Крепко уткнувшись губами в кулак, чтобы не разрыдаться, она попыталась удержаться в сознании, чувствуя, как всё вокруг постепенно гаснет, меркнет, теряет свои цвета. А ноги вдруг сделались такими слабыми, и совсем не желали её держать.

Генеральша, надо сказать, держалась лишь немногим лучше. Обычно такая сдержанная, суровая женщина, она вдруг на секунду сделалась беспомощной и потерянной, и прижала руку к груди, где неприятно закололо после таких печальных новостей. Но, разумеется, уже в следующее мгновение княгиня совладала с собой, и кинула недовольный взгляд на Катерину, во весь голос хохотавшую над очередной остроумной шуткой Адриана Кройтора. После такого стало предельно ясно – кто в действительности переживал за пропавшего без вести князя Волконского, а кто вырядился в чёрное платье исключительно из-за своего несносного характера.

- Этого не может быть, - прошелестела генеральша, стараясь говорить как можно тише, будто в надежде на то, что Саша не услышит их разговора. – Мой внук не мог погибнуть! Господи, нет, я отказываюсь в это верить!

Саша тоже отказывалась. В душе её, вопреки всему, ещё жила надежда на то, что он, быть может, всё ещё жив, и однажды вернётся… Но суровые слова Владислава Дружинина вмиг развеяли все их иллюзии.

- Мне очень жаль, - повторил он эту избитую фразу. – Его не было среди тех, кому удалось спастись. Увы, но нам придётся смириться с тем, что мы никогда больше его не увидим.



» 2 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

- Я что велела сделать? – Знакомый, чуть с хрипотцой, голос донёсся до тающего сознания Владимирцева. Такой родной, такой бесконечно далёкий, но, в то же время, такой близкий голос… Её голос… – Маша, Аглая, ну чего же вы тянете, креста на вас нет! Я же велела обработать рану, а он у вас до сих пор ещё не раздет! Хороши помощницы, чтоб вас! Что, шибко стеснительные стали? Одна девять месяцев в тяжести, а другая всему отряду невенчанная жена, и застеснялись офицера? Ах, подите прочь, негодные, сама всё сделаю!

- Доктор Алекс, я вот воду и тряпки чистые принесла, всё как велено было! – Пискнула Аглая в своё оправдание, но суровая доктор лишь отмахнулась:

- Уж на этом спасибо, Аглаюшка. Сама догадалась, или Марья Николаевна подсказали? Да подите же вы прочь, помощницы! Другими ранеными займитесь, а то они без вашей помощи к праотцам в ближайшее время уж точно не отправятся! Так ступайте, поспособствуйте, что даром стоять? Внесите свой вклад в победу красной армии, будь она неладна!

- Александра Ивановна, зачем вы так? – Устало вздохнула полковничья дочка, но со своего места всё-таки поднялась, и направилась к выходу.

- Не обижайся, Маша, это просто нервы, – точно так же устало ответила ей «доктор Алекс», с сосредоточенным видом перебирая чистые тряпки, принесённые Аглаей для перевязок. И, уже другим голосом, всё тем же повелительным: - Да подите же прочь, дайте уединения, в конце-то концов!

Аглашка хихикнула, расценив последнюю фразу по-своему, но быстро остепенилась под суровым взглядом-молнией, посланным ей вслед из-под сдвинутых чёрных бровей. О, да, Владимирцев помнил, какая сила была у этого взгляда – одними глазами, без слов, эта девушка могла поставить на место любого, кто имел неосторожность ей перечить.

Господи, ничуть не изменилась, нисколько!

Интересно, надолго ли затянется этот сон? Или, точно так же, как предыдущие, растает лёгкой дымкой поутру? Владимирцев всерьёз задумался об этом, когда Александра, по-прежнему не глядя на него, повернулась спиной, и стала уверенными движениями разрывать старые тряпки на перевязку, делая из больших маленькие. У неё получалось на удивление ровно и аккуратно, точно по линейке.

- Не берите близко к сердцу, ваше благородие. И не судите за манеры! Война всех нас испортила, - с усмешкой сказала она. Ротмистр не видел, но почувствовал эту усмешку. Он мог закрыть даже глаза и представить, как изгибаются красивые, полные губы. Слишком хорошо он это помнил по той, прошлой жизни, оставшейся позади.

Владимирцев улыбнулся своим воспоминаниям, но девушка всё ещё стояла к нему спиной, продолжая уверенными движениями делать своё дело, и мечтательной улыбки его не видела.

- Да вы и раньше, помнится, не слишком-то выбирали выражения! – Произнёс Владимир Петрович тогда, призвав на помощь всё своё мужество, чтобы не дрогнул и не сорвался ослабший голос. Получилось.

В следующую секунду Александра резко повернулась к нему – взметнулась и упала через плечо густая, небрежно заплетённая коса. Взгляды их встретились, и для Владимирцева время замедлило свой бег.

А, впрочем, оно и до этого тянулось непростительно долго: с того момента, как его привезли в госпиталь и четверти часа не прошло, а он был уверен, что минуло как минимум полдня: секунды превратились в часы, минуты в бесконечность.

Но теперь он был этому рад: появилась чудесная возможность полюбоваться той, о ком думал столько времени каждый день и каждую ночь, той, кого всё никак не мог забыть, несмотря на старания. И вот, прощальный дар от умирающего сознания, она здесь, перед ним, как живая! Казалось, если протянуть руку, то можно коснуться её волос, густых и непокорных, с удивительным медным оттенком.

Владимирцев не смог скрыть улыбки, и его мечта улыбнулась в ответ до того искренне, что замерло истосковавшееся сердце. Да, да, всё прежнее, и улыбка та же! Солнце встаёт, когда она улыбается, как думалось ему раньше. Но отдельного внимания заслуживали, конечно, глаза: два бездонных тёмных озера, с томной поволокой, как у заправской соблазнительницы, в которых, наверное, успело потонуть немало мужчин. Таких, как вот он, к примеру. Правда, сейчас в этом взгляде не было ни малейшего намёка на соблазн, только растерянность и… слёзы.

- Господи, Володя! – Наконец-то опомнившись, прошептало это сладкое видение, и поспешило скорее к нему. Тряпки, которые Александра прежде так придирчиво отбирала, упали, позабытые, прямо на грязный пол. – Володя, миленький, это и вправду вы? – Припав на колени подле его ложа, девушка из горячечного сна взяла загрубевшую ладонь ротмистра в свои руки, и стала внимательно вглядываться в его лицо, будто ещё сомневалась в том, что это и впрямь он.

«Как-то неправильно ведёт себя моя ожившая мечта! – Подумал Владимирцев, блаженно улыбаясь, как последний идиот. – А, впрочем, неважно… она всегда была не такой, как остальные! Стойкой, сдержанной… Но я, конечно, был бы совсем не против маленькой непристойности!»

Ах, простим бедному, отвыкшему от простых мужских радостей Владимирцеву его фантазии!

- Сашенька… - Прошептал он, и протянул свою раненую, правую руку, чтобы коснуться её щеки. Никакой боли при этом он не чувствовал, что примечательно. И слабость как рукой сняло, недаром говорили о чудодейственной силе одного лишь присутствия доктора Алекс.

- Вы… в самом деле, вы! – Теперь уже с твёрдой уверенностью заключила девушка, и совершенно ни к месту разрыдалась. Правда, довольно скоро спохватилась, и смахнула непрошенные слёзы краешком рукава: - Бог мой, да что же это я?! Веду себя точно так же, как эти бестолковые девчонки, а сама ещё на них смею кричать, ругать за бездействие! Володя, миленький, вы не волнуйтесь, я сейчас всё сделаю! Господи, Боже мой, как же так… неужели вы… неужели и впрямь вы?!

Она выпустила его руку, и принялась собирать с пола упавшие тряпки. Потом чертыхнулась, отбросила их в сторону, достала из тумбочки чистые, и опустила их в таз с кипятком, принесённым Аглаей.

- Снимайте рубашку, сейчас промоем вашу рану, – скомандовала Александра, стараясь, чтобы голос вновь зазвучал уверенно. Надо сказать, Владимирцев спорить не стал, и принялся расстёгивать пуговицы. С некоторых пор он привык безоговорочно ей подчиняться. – Не стесняйтесь, - приговаривала Саша с улыбкой, - мне не в первой видеть вас неодетым! – Она неожиданно рассмеялась, но смех её слишком скоро перешёл в сдавленные рыдания. – Господи, я всё никак не могу взять себя в руки, вы простите меня! Это нервы. Это всё нервы. А ещё я, конечно, безумно счастлива вас видеть… Живым… И здоровым!

- Здоровым? Снова эти ваши шуточки? – Попробовал возмутиться ротмистр. – Да вы только посмотрите на меня!

Она посмотрела. Легко, небрежно обернувшись через плечо, скользящим взглядом из-под приподнятых чёрных бровей. И мило улыбнулась ему, встретившись с его пристально глядящими серыми глазами.

- М-м, Володя, а вы не растеряли былой формы! Даже ещё лучше сделались! И ладанку мою сохранили, это хорошо!

Владимир Петрович растерянно коснулся маленькой ладанки на серебряной цепочке, которую Александра подарила ему когда-то, и невольно улыбнулся. Но затем нахмурился и, подняв голову, с негодованием произнёс:

- Саша, чёрт возьми, сейчас не самое лучше время и место для шуток! В конце концов, я смертельно ранен! А у вас как не было, так и нет ко мне ни малейшего уважения!

- О-о, узнаю этот тон! – Она рассмеялась, на этот раз уже нормальным, здоровым смехом, не грозящим перейти в истерику. – Мой прежний Володя, мой драгоценный бунтующий гусар! А вы совсем не изменились с тех пор. «Смертельно ранен», это ж надо было такое сказать! Опять выдумываете себе несуществующие болезни? Или вам две мои кукушки об этом наплели? Помощницы, чтоб их!

- Отнюдь. Осколок гранаты, который я вытащил из своего плеча, между прочим, был очень даже существенен! – Обиженно сказал Владимирцев, укладываясь обратно на койку.

- А вот и не надо было вытаскивать! – Назидательно ответила Александра, и, вооружившись чистой влажной тряпкой, подошла ближе. – Кровотечение потому и открылось, едва ли всей кровушки не лишились. Ну-ка, посмотрим, что тут у вас… М-м, как я и думала, сущий пустяк! Особенно для такого бравого молодца, как вы!

- Снова издеваетесь? – С неподдельным отчаянием спросил Владимирцев. И, закрыв глаза, застонал: - Господи, ну почему ты так жесток со мной? Почему даже в мой предсмертный час эта женщина не проявит ко мне милосердия? А, впрочем… - Он открыл глаза, и заметил её улыбающееся лицо, склонившееся над ним. – Впрочем, пускай так, лишь бы только она не мучила меня вновь…

- Вы бредите? – С непониманием спросила Александра, и принялась осторожно, но уверено обрабатывать его ранение, смывая ещё тёплую кровь. – Это странно. Слишком рано для бреда, у вас и жара-то нет! Просто слабость от кровопотери, не более. Хм, отчего же вы тогда…

- Сашенька… - Он перехватил её руку, и поднёс к губам. Девушка слегка озадачилась такому напору, но противиться не стала, логично предположив, что Владимирцев сам объяснит ей своё неуместное поведение. Но он, конечно, ещё больше всё запутал: - Простите мне мои грехи, и отпустите с миром!

- А далеко ли собрались, Владимир Петрович? – Со своей извечной иронией спросила Александра, и, аккуратно высвободив свою руку, вернулась к прерванному занятию, целиком и полностью сосредоточившись на ране. Она была пускай и не смертельная, но довольно глубокая и требовала особого тщания. – Если туда, куда я подумала, так это рано вам ещё. Да и не священник я, чтобы грехи отпускать, коли на то пошло!

И вот только теперь, когда она, смыв кровь с его плеча, начала осторожно обрабатывать рану, Владимирцев осознал сразу две вещи. Первая заключалась в том, что у него жутко, ну просто неимоверно ныла пробитая осколком рука, и вторая, как следствие – мертвецы ведь не чувствуют боли, а значит, это не горячечный бред умирающего, а вполне себе настоящая реальность! Правда, слишком уж фантастическая, но от этого не менее реальная.

Он резко сел, заставив Александру тихонько выругаться, и взглянул на неё так, как будто увидел вот только что, в первый раз.

И даже уточнил, на всякий случай:

- Саша?

- Ох, Господи Боже, вот ослиное упрямство-то! Оно вас, Володя, всегда отличало. Зачем вы дёргаетесь, хотите, чтобы всё сызнова началось? Вам покой нужен. Немедленно лягте назад! – Она взяла его за здоровое плечо, и силой уложила обратно на подушки.

- Саша, это, правда, вы? – С совершенно безумной улыбкой спросил Владимир Петрович, послушно опускаясь на подушки, и качая головой, будто не веря.

- Да я это, я. Только лежите, ради всего святого, и не дёргайтесь! – Проворчала Александра, и, недовольно сдвинув брови на переносице, продолжила заниматься раной. Было больно – когда Владимирцев окончательно пришёл в сознание, чувства к нему вернулись, а в присутствие этой девушки и вовсе усилились вдвойне – все, начиная с неугомонно колотящегося сердца, заканчивая острой, пульсирующей болью в правом плече, отдающей по всей руке вплоть до кончиков пальцев. Неприятно. Но терпимо. И пускай поболит ещё, если это хоть как-то продлит её присутствие подле него! Ротмистр был готов на что угодно, лишь бы она не уходила.

Однако, к его величайшему разочарованию, управилась Александра довольно быстро. Перевязав рану, она протянула бинты через широкую Володину спину – при этом от прикосновений горячих пальцев к его обнажённому торсу у Владимирцева неминуемо начинала кружиться голова. Именно от этого, он был уверен, а не от кровопотери.

- Доктор Алекс, подумать только! – Наконец-то подал голос ротмистр, когда с перевязью было покончено.

- А как прикажете меня величать? Александрой Ивановной я не позволила, слишком уж это официально, будто барыню какую! Да и старит меня. Чему улыбаетесь? Я, между прочим, всегда стеснялась, когда ко мне так обращались! – Она растерянно улыбнулась ему, с трудом сдерживая слёзы радости, так и норовившие брызнуть из глаз. – Господи, Володя, миленький, вы бы только знали, как я счастлива вас видеть!

- Это, безусловно, взаимно, но, право, вы-то откуда здесь?

Вопрос, как показалось проницательному Владимирцеву, поставил её в тупик. Или, скорее, смутил? Саша поспешно отвернулась, сделав вид, что собирает в таз окровавленные тряпки, но на самом деле она просто не хотела показывать своей растерянности. Однако Владимирцев слишком хорошо её знал, чтобы не разгадать этот манёвр, но настаивать не решился.

- Хотела бы я спросить и вас о том же самом, но здесь-то, как раз, всё и очевидно, – подала голос Александра, и слова её прозвучали неожиданно – Владимирцев уже думал, что она и вовсе не станет отвечать. – Все знали о том, что генерал Дроздовский послал подкрепление Деникину. Но во главе отряда поставил не того человека, полковника Константинова… которому требовалось во что бы то ни стало идти непременно через Георгиевский хутор! Маша боялась, что так будет, и, как видите, произошло всё по худшему сценарию. Как чуяла.

- Убитых много? – Спросил ротмистр, вспомнив о товарищах.

- Пока восемнадцать, – ответила Александра, предвидевшая этот вопрос. – Один – совсем ещё мальчонка, годов тринадцати. Жалко, слов нет! Марья как его увидела так сознания и лишилась, пришлось нашатырём в чувство приводить. Бедняжка теперь места себе не находит, думает, что это всё из-за неё. Отчасти, конечно, так оно и есть, но… но её отца тоже можно понять. Наверное.

- Вы бы так не говорили, если б были там! – Пылко отозвался Владимирцев. – Нас загнали как скот на бойню, а всё из-за того, что Константинову требовалось прихватить дочку с собой в город! Сама-то, ясное дело, не дойдёт. В лесах опасно, да и мало ли что, в её-то положении!

- Напрасно вы так, – вздохнула Александра. – Маша хорошая девушка.

- Настолько хорошая, чтобы ради неё пожертвовать половиной отряда? – С несвойственным ему сарказмом спросил Владимирцев, и Александра горько усмехнулась в ответ. Этот вопрос был явно риторический, но вот другой, заданный ранее, так и остался без ответа. Она вздохнула, и, взяв с тумбочки таз с окровавленной водой и тряпками, подошла к двери.

- Аглая! Иди сюда, проказница. И не делай вид, что не подслушивала у порога, весь госпиталь слышит, как ты сопишь в замочную скважину! Забери таз, – она вручила материализовавшейся в коридоре Аглашке свою ношу, и приказала: - Тряпки выстирай, ещё пригодятся, но для начала принеси-ка горячего бульона господину ротмистру. Ему сейчас необходимо восстанавливать силы.

- Слушаюсь, доктор Алекс! – Аглая сделала реверанс – и как только при этом таз на себя не опрокинула? – и поспешно удалилась, не забыв стрельнуть глазами по тому самому ротмистру, во всей своей обнажённой красе возлежавшему на неудобной и скрипучей койке. Владимирцев от такого бесстыдства спохватился, и натянул простыню на свою неприкрытую грудь, восхвалив Всевышнего за то, что ранило его в плечо, а не в бедро, ведь тогда пришлось бы снять ещё и брюки, а такого позора он точно не пережил бы.

Александра вернулась к нему, и, пододвинув маленькую, колченогую табуретку к изголовью, уселась рядом, и поправила чуть съехавшую на бок перевязь – Владимирцев случайно сдвинул её, тянувшись за простынёй.

- Боевой офицер, - с грустной улыбкой сказала она, - а стесняетесь как гимназистка!

Он хотел, было, возмутиться, но Александра не дала ему этого сделать, и продолжила:

- Вы спрашивали, как я здесь оказалась? – Голос звучал отчуждённо, глухо, и ротмистр весь обратился в слух, чтобы ничего не пропустить. – Что ж, ответ прост. И, наверное, очевиден. Я надеялась отыскать брата.

В самом деле, очевиден, подумал Владимирцев.

Глупо же было предполагать, что она поехала в самое сердце действующей армии из идеалистических соображений, от всей души желая победы белогвардейцев, и стремясь внести свою лепту в победу добра над злом? Разумеется, нет! Она их и не любила-то никогда, тех, кто ныне гордо именовал себя Белой Гвардией.

Куда проще поверить в то, что она, прирождённый доктор, приехала, чтобы спасти как можно больше человеческих жизней, туда, где в ней нуждались как никогда ранее. Но, насколько знал Владимирцев, в Москве Александра оставалась не одна: её попросту не пустили бы, заперли бы в четырёх стенах, коли нужно! Костьми бы легли, но не пустили – взрослые люди, прекрасно понимающие, что молоденькой девице на войне делать совершенно нечего, тем более, когда есть возможность уехать как можно дальше от этого ада!

Однако она, тем не менее, была здесь. Уж не означает ли это, что…

Но не о том он думал.

- Брата, – повторил Владимир Петрович с горькой усмешкой. И, подняв голову, нашёл её растерянный взгляд. И спросил осторожно, не без намёка: – Которого из?

В ответ Александра чуть нахмурилась, но глаз не отвела. Напрасно. Она знала, что ни лгать, ни притворяться не умеет – тем более бесполезно было делать это перед Владимирцевым, который знал её как никто другой.

Но, несмотря на это, она ответила:

- Разумеется, младшего. Арсения. – На этот раз голос прозвучал ровно, спокойно. – Он переехал в Петербург вместе с матерью и её новым мужем ещё в пятнадцатом году, а после мы на какое-то время потеряли связь. Когда я приехала в столицу, мне сообщили, что его увёз какой-то военный, за неделю до того. Я полагаю, это был Владислав Дружинин. Справки навести оказалось нетрудно, он в Екатеринодаре сейчас, и я ехала туда в надежде найти их обоих: и генерал-майора, и Сеню. Хочется верить, что мой мальчик в надёжных руках. Жду не дождусь, когда доберусь до города, но это не раньше, чем мы с Марьей Николаевной поставим на ноги вас и ваших товарищей.

- Но почему… сюда? Зачем вообще было уезжать из Москвы?

- Ах, Господи, Володя, вы же ничего не знаете… о том, что творится в обеих столицах! – Спохватившись, Александра увела разговор в другое русло, весьма умело уходя от неугодной ей темы. – Там самый настоящий кошмар, беззаконница, произвол! Магазины и лавки стоят пустые, разграбленные… голод кругом… нищета… на улицу идти страшно! Можно выйти во двор, а назад уже не вернуться! Нет ни извозчиков, ни торговцев, никого. Только солдаты кругом. А на площадях оживление, лишь когда собираются митинги. Господи, там теперь всё по-другому! И знали бы вы, как там страшно ныне! Там просто нельзя было оставаться, Володя, это стало опасным!

- Но как вас сюда-то отпустили? – Решился-таки ротмистр на вопрос, который уже долгое время не давал ему покоя. Александра помрачнела, невесело усмехнулась, и покачала головой:

- Меня уже некому было останавливать.

В комнате повисла напряжённая тишина. Слышно было, как кто-то стонет в общей палате за стенкой, да скребётся мышь под потолком. Владимирцев не знал, что сказать на это. Такой ответ мог означать только одно.

- Я сожалею.

- Спасибо. Вы всегда были так чутки к моим бедам, – Александра растерянно улыбнулась, взглянув в его полные сострадания глаза. – Но, знаете, прошлые мои несчастья кажутся просто смешными, по сравнению с тем, что происходит сейчас!

- Не могу не согласиться, – Владимирцев тоже попробовал улыбнуться в ответ, но получилось не слишком натурально, и Александра опомнилась.

- Господи, Володя, вам же нельзя много разговаривать! Какая же я дура, пристаю к вам со своей болтовнёй! Вам теперь только лежать в полнейшем покое, отдыхать и набираться сил! Но вы не сердитесь на меня, это я просто рада вас видеть! Единственное родное лицо за столько времени… Это дорогого стоит, простите мне мою растерянность, и…

- Сашенька, я прошу вас! – Он поймал её руку, когда она уже собиралась встать, и заставил остановиться – откуда силы-то нашлись? – Умоляю, не уходите! Побудьте со мной хоть немного. Я надеюсь, никто из раненых не умрёт без вашего благоденственного присутствия?

- Если только Марья с Аглашкой не постараются, – с невесёлой улыбкой сказала Александра, но вернуться – всё-таки вернулась, и снова села на табурет у изголовья кровати. Владимирцев видел, что она не хотела уходить, и разрывалась между чувством долга и собственным сердцем, умоляющим остаться хотя бы ещё на пару мгновений. И понимание этого наполняло душу ротмистра безграничной радостью.

Он не успел ничего сказать – вернулась Аглая с миской ароматного бульона на подносе, и куском хлеба, мягкого и свежего, а так же бокалом чего-то горячего и пахучего.

- Пустырник? – Безошибочно определила Александра, изогнув бровь. – А ты, оказывается, не такая бездельница, какой кажешься!

- Это не я. – Вздохнула Аглая, поставив поднос на ту же тумбочку у изголовья. – Это Марья Николаевна заварили. Сказали, успокаивает, греет душу и помогает заснуть.

- Душу, Аглаюшка, ничто не согреет так, как хорошее, крепкое вино. – С бывалым видом сказал Владимирцев, и задорно поглядел на Александру. – Сыщется у вас здесь такое?

- М-м, это что, предложение? – Девушка лукаво блеснула глазами в ответ, и сделала вид, что задумалась. – А что, неплохо было бы! Как в старые, добрые времена! Только вам бы, Володя, для начала поправиться не помешало. А потом можно будет напиться в стельку.

- Обещаете? – Смеясь, спросил он.

- Да что уж там – клянусь! При условии, конечно, что нас не расстреляют за грубое нарушение сухого закона! – Александра рассмеялась в ответ, и, поглядев на крайне заинтересованную Аглаю, махнула рукой в сторону выхода. – Ступай, милая! Я скоро подойду.

Уходить девчушке явно не хотелось, ведь в двух шагах от неё разыгрывалась такая интересная сцена! – но перечить доктору Алекс она не могла. Уж очень не хотелось навлекать на себя её гнев. И поэтому, понуро опустив голову, девушка поплелась прочь, пообещав себе к вечеру выпытать подробности у Марьи Николаевны. С ней доктор была дружнее, и пусть изредка, но делилась какими-то секретами – а вдруг секрет про красавца-ротмистра окажется из их числа?

А красавец-ромистр тем временем с улыбкой смотрел на Александру, и если б видела Аглая его глаза, то получила бы неоспоримое подтверждение всем своим догадкам.

- Покормить вас с ложечки? – Спросила Александра с улыбкой, осторожно водружая поднос на колени Владимирцеву. Он рассмеялся, при этом едва ли не опрокинув тарелку, и отрицательно покачал головой.

- Ну уж нет! Я и в худшие времена, помнится, всегда проявлял самостоятельность!

- И иногда совершенно ненужную, – вздохнула Александра, окинув Владимирцева ласковым, добрым взглядом. Материнским, подумал ротмистр. Его матушка точно так же глядела на него, сидя у изголовья его постели, когда он болел, будучи ребёнком. Господи, целую вечность назад это было…

- Саша, я, наверное, должен сказать вам о вашем брате, – пересилив себя, решился-таки Владимирцев, глядя исключительно на свой бульон, но никак не на свою собеседницу.

- Об Арсении? Что с ним? – На одном дыхании произнесла Алексадра. – Вы что-то знаете? Господи, он хотя бы жив?!

Да дался ей этот Арсений! Владимирцев еле сдержался, чтобы не произнести эти слова вслух. Конечно, это бы смертельно обидело её, но если бы она только знала, каких трудов ему стоило не промолчать сейчас…

Ведь совсем не об Арсении он хотел говорить.

- Господи, Володя, не томите! – Простонала Саша, в отчаянии заломив руки.

А, впрочем, если это хотя бы на несколько минут отсрочит неприятный разговор, то поговорить можно о чём угодно, хоть о последних новинках в области дамской моды! Арсений Иванович ещё безобидная тема, в самом-то деле!

- С ним всё в порядке, Саша, он жив, – поспешно сказал ротмистр, отругав себя за то, что тянет время и заставляет её волноваться.

- Мне не нравится ваш тон, – сразу же сказала на это Александра. Что ж, не он один умел читать по лицам! И не одна она никогда не умела притворяться.

- Я… да. Э-э…. В общем, не всё так гладко, как кажется. Он здесь, с нами, тоже среди дроздовцев, разведчик. Один из тех, кто пришёл нам на выручку в той дьявольской бойне, и спас наши жизни. Вы с ним ещё не виделись, потому что они пока не возвращались, остались хоронить убитых на той злополучной поляне. Но он обязательно приедет, с минуты на минуту, можете не сомневаться!

Выкрутился, подумал Владимирцев. Во всяком случае, она не поняла, что изначально он собирался говорить совсем другое, потому так отчаянно путался в собственных словах. Когда неожиданно узнаёшь, что твой любимый младший брат, без вести пропавший год назад во время погромов в Москве, жив, здоров, и, кажется, даже невредим – тут уж не до тонкостей!

- Господи, отец небесный, спасибо тебе! - Александра три раза осенила себя крестным знамением, а потом закрыла лицо руками. Она не плакала, нет. Просто была очень сильно взволнована. – Я ночи напролёт не сплю, всё думаю о нём, молюсь… Я знала! Знала, что с ним всё в порядке, верила! Ведь по-другому и не могло быть, правда? Он же ещё маленький совсем… совсем ещё ребёнок…

- Ну-у, я бы не сказал, – хмыкнул Владимирцев, наконец-то решивший расправиться с ароматным бульоном, от одного запаха которого сводило желудок. – На коне держится лихо, точно с детских лет в кавалерии, а уж как стреляет! Мне фору даёт, вот вам святой истинный крест!

Александра наблюдала за ним, со смесью радости и испуга, но так и не решилась спросить, по каким мишеням стрелял её брат, и где Володе представилась возможность за его мастерством понаблюдать? Не стала спрашивать, потому что категорически не желала принимать истину. Её брат – белогвардейский солдат? Её маленький Сеня, которого она учила ходить, её драгоценный розовощёкий карапуз?

Господи, неужели мальчик вырос?! Она так давно уже не видела его…

«Сейчас снова расплачусь», поняла Александра, и, шумно втянув носом воздух, постаралась взять себя в руки.

- Володя, вы сегодня прямо-таки посланник радостных вестей! – Прошептала она, смахнув невольно выступившие слёзы. – Вы и представить не можете, какой счастливой сделали меня за эти короткие минуты!

«Жаль только, что это далеко не все новости», подумал Владимирцев, дожёвывая наивкуснейший хлеб с тмином. Это Аглая старалась, будучи дочерью местного мельника, она о приготовлении хлеба знала всё, и даже больше. Но ротмистр про то не ведал.

- Что ж, должен же был и я когда-нибудь отплатить вам за всё то добро, что вы мне сделали? – С мягкой улыбкой спросил он, взглянув на Сашу исподлобья. – Хотя я всё чаще и чаще убеждаюсь, что до конца дней своих мне с вами не расплатиться.

- Да будет вам, Володя! – Она мило улыбнулась в ответ, и, поправив ему подушку, забрала поднос с тарелкой, оставив кружку с горячим напитком у него в руках. – Вы, главное, выздоравливайте поскорее!

- Это в вас говорит забота обо мне или желание вновь попробовать перепить бывалого гусара? – Он расхохотался так звонко, что задребезжали стёкла в оконной раме. Александра рассмеялась вместе с ним, а Владимирцев поднял указательный палец. – Учтите, я не забыл, вы обещали выпивку!

- Разумеется. Я своего слова никогда не нарушаю, вы же знаете! – Сверкнув глазами, ответила она. – А теперь я пойду. А вы допивайте своё лекарство, и попробуйте уснуть. Маша наверняка подмешала туда обезболивающее, как я её учила, так что скоро боль утихнет. Но если что – помните, я всегда рядом, готовая прибежать по первому же зову, как в старые добрые времена!

- А вы ведь совсем не изменились за эти четыре года, Саша. – Уже без шуток, а очень даже серьёзно сказал ей Владимирцев.

- Вы тоже, каким были – таким и остались, Володя. И я этому безгранично рада! Некоторых война меняет, делает жестокими. А вот вас – нет. И это хорошо. Так что я теперь уже не жалею, что пришлось подчиниться приказу полковника и отдать нашу с Марьей комнату вам. Ну, если и жалею, то совсем чуть-чуть. - Добавила она с иронией, и Владимирцев снова расхохотался.

- По приказу Константинова? То-то я и погляжу, с простыми солдатами меня класть не стали. Задобрить хочет, стало быть? – Он кивнул на соседнюю койку, что стояла у стены. Судя по двум старым книгам по практической медицине на прикроватном столике, это и была койка Александры. – А вторая кому?

- Командиру разведгруппы, – ответила Александра. – Он не назвал фамилии.

Владимирцева словно током ударило.

Вот, значит, как. Что ж, вполне логичное поведение со стороны Константинова – учитывая то, что оба они могли в одночасье положить конец карьере полковника вообще и его существованию в частности. Правда, этот своеобразный «номер-люкс» с облупившимися стенами и потрескавшейся штукатуркой был весьма скромной надеждой на помилование.

«Проще было нас убить», подумал Владимирцев, и устыдился собственной подлости.

А стыдиться было чему, ведь он до сих пор не сказал ей…

…а она ведь уже дошла до двери, и даже опустила руку на ручку.

- Саша! – И всё-таки позвал он её. Девушка обернулась, и вновь посмотрела на него тем самым ласковым, материнским взглядом. У Владимирцева сердце перестало биться в тот момент. Подумав немного, он улыбнулся, и – смалодушничал-таки. И сказал: - Спасибо вам за всё. И за комнату тоже спасибо.

- Да не за что, Володя, будет вам! – Александра шутливо отмахнулась, и, кивнув ему на прощанье, вышла, и осторожно прикрыла за собой дверь. Ротмистр откинулся на подушки, снова сдвинув перевязь, но не заметил этого. Кулаки его были крепко сжаты, и чувствовал он себя последним ничтожеством.

«В конце концов, она ничего не спросила о нём, - как обычно, Владимирцев стал искать себе оправдания, но ныне они не утешали ничуть. – Даже словом не обмолвилась, будто и думать о нём забыла! Так что я и не должен был говорить! Нет ничего страшного в моём молчании, я ведь не… Чёрт возьми, я подонок! Я обязан был, я должен был сказать ей!»

Вытянувшись на своей неудобной постели, Владимир прикрыл глаза, и попытался отвлечься от гложущих его мыслей, но ничего не получилось. Слишком благородным он был для того, чтобы вот так с лёгкостью взять и забыть о своём некрасивом молчании.

«Ей бы в любом случае не понравилась такая правда, - подумал он с грустью, чувствуя, что благодаря спасительному действию лекарства боль понемногу отступает, а сам он проваливается в блаженное забытье. – Хорошо, что промолчал… Хорошо, что не стал её расстраивать… тревожить лишний раз… пусть лучше не знает ни о чём, поживёт ещё немного спокойно, без ненужных надежд и обещаний… бедная моя девочка… бедная моя Саша, Сашенька…»

Александра в тот же самый момент корила себя за то, что постеснялась спросить Владимирцева о главном, старательно уходила от волнительной темы, будто теперь, столько лет спустя, её тайна ещё имела какое-то значение… Глупая, глупая, почему смолчала?

Лавируя между госпитальных коек, она улыбалась раненым солдатам, которые шутили, бодрились, хвастались своими заживающими ранениями, и так или иначе демонстрировали присутствие духа и задорный, боевой настрой. Улыбалась, говорила что-то, а сама ничего перед собой не видела – ни лиц, ни широкой комнаты, со сдвинутыми друг к другу кроватями, ни кровавых пятен на перевязках – ничего. В голове бился один-единственный вопрос – почему, Господи, не спросила о нём? Она, как и Владимирцев, искала и не находила оправданий собственному молчанию.

Надо вернуться, поняла Александра. Пускай этим она окончательно потеряет себя перед Володей, но она не сможет и секунды долее прожить, если не спросит… А вдруг ему что-то известно? Вдруг ему известна какая-то иная правда, а не та, страшная, дружининская?

…и она бы вернулась, наверное, если бы не ефрейтор Скворцов, тяжело раненый и так же тяжело влюблённый. Больно бледным казался он теперь – и как только заметила? Она же ничего перед собой не видела, не видела даже, куда шла! А вот поди ж ты, профессионализм не пропьёшь, как говорил её бывший наставник, доктор Сидоренко, впрочем, из последних сил старавшийся пропить собственный.

Взгляд Сашин сфокусировался на чересчур бледном лице раненого Андрея Лукьяновича, и пришлось остановиться возле его койки.

- Господи, Андрюша, сколько раз вам говорить, зовите меня, если откроется кровотечение, а не ждите, когда остановится само! – В своей привычной манере слегка поругавшись на бедного паренька, она опустилась на колени рядом с ним, и принялась осматривать его ногу. Так и есть. Снова кровотечение! Должно быть, повернулся неудачно.

«И ведь ещё стесняется позвать, герой недоделанный! – С раздражением думала она, меняя перевязку. – До каких пор терпел бы, интересно знать? Эх, Андрюша, чтоб тебя!»

- Ну-ну, миленький, не смотри такими глазами! Всё самое страшное позади. – Ласково шептала она, сама не заметив, как в очередной раз перешла на «ты». – До свадьбы точно заживёт! А теперь ложись, вот так, и не смей делать никаких резких движений. Федосеев, проследите за этим непоседой? Вы, говорят, из новоприбывших разведчиков, стало быть, человек толковый? Могу я на вас положиться?

Жуткий оскал на лице разведчика Василия Федосеева должен был расцениваться как очаровательная улыбка, а парочка уверенных кивков только подтверждала его бесконечную преданность и надёжность.

- Так точно, господин доктор! – Грудным, низким голосом сказал он ей, и шутливо козырнул. Александра точно так же, по-военному козырнула в ответ.

- Во-ольно! – Смеясь, сказала она, и, погладив по спутанным светлым волосам страдающего Андрюшу, собрала грязные бинты и направилась к выходу. Пока она возилась с перевязкой, Владимирцев, наверное, уже успел заснуть. Хотел он или нет, но против Машиной настойки с пустырником не пойдёшь. Так что тревожить его сейчас ни к чему. Пускай отдохнёт.

На улице было жарко, но дышалось не в пример легче, чем в душном госпитале, пропахшем кровью, запахом немытых тел и гниющих ран. Вдохнув полной грудью, Александра посмотрела на Аглаю, стиравшую окровавленные тряпки возле водокачки, и, недолго думая, подошла к ней, и бросила Андрюшины бинты в общую кучу.

- Как он? – Спросила заботливая Аглая, имея в виду симпатягу-ротмистра. До ефрейтора Скворцова, который ещё вчера считался первым красавцем на хуторе, ныне ветреной девчонке дела не было, её сердцем завладел кучерявый молодец Владимир Владимирцев.

- Спит, – коротко ответила Александра. Откровенничать она была явно не расположена.

- Ох, и красивый же, чёрт! – Подмигнула ей неугомонная девчушка.

- Кто, Владимирцев-то? – Александра отвернулась от неё, поглядела куда-то в сторону, и улыбнулась своим мыслям. – Красивый. Что есть – то есть.

- Любимый ваш бывший? – Рискнула-таки спросить Аглая, по такому случаю даже про стирку свою позабыв. Александра наградила её демонстративно строгим взглядом, но карие глаза улыбались, уж это-то Аглая заметила!

- Ты про работу-то не забывай, – сказала Александра, кивнув на сваленные в кучу окровавленные тряпки. – На болтовню пустую времени у тебя больно много, так и на стирку вовсе не останется!

- Ой, молчу-молчу! – Поспешила заверить её Аглая, и с тройным усердием принялась тереть уже и без того отстиранную старую простынь. – А всё-таки офицерик-то как хорош!

- Там ещё целая гора немытой посуды, – напомнила ей Александра, пряча улыбку. – Для особо разговорчивых.

- Ох, и недобрая же вы… - Заворчала Аглая. – Не иначе, у Марьи Николаевны научились!

Вышеупомянутая Марья Николаевна сидела за столом в маленькой, покосившейся избушке, куда их переселили с приездом Владимирцева, и отмывала тарелки в большом тазу, чтобы не тратить лишнюю воду. Она была настолько поглощена этим занятием, что поначалу и не поняла, что за вихрь пронёсся мимо неё, хлопнув дверью и всколыхнув занавески.

- Александра Ивановна, вы? – Оставив недомытую тарелку, Марья взялась за свой живот, тяжело охнув, поднялась с грубо сколоченной скамьи, и медленными шагами направилась в комнатку, от которой её разделяла лишь небольшая печь. И замерла прямо на пороге. – Господи, Алекс, Саша, Сашенька, что с вами такое?

Ни разу за всё время их знакомства она не видела её плачущей. Ни единого раза, даже когда на их глазах погиб старый доктор Ульяненко, маленький старичок в смешных очках, вечный оптимист и шутник. Марья Николаевна знала – Александра любила его, привязалась как к родному, и часто называла дедушкой. Но когда Ульяненко, захлёбываясь кровью, умер у неё на руках, она не проронила ни слезинки. И даже когда они вместе так торопились к капитану Гонтаренко, но успели лишь к его уже начавшему остывать трупу – она не плакала. Марья знала, Гонтаренко носил Александре цветы, и был влюблён в неё, как и добрая половина солдат, но именно к нему, как ей почему-то казалось, их замечательная доктор Алекс была благосклонна. Но, тем не менее, она не заплакала, и голос её не дрогнул, когда она бесстрастно велела накрыть его тело простынёй.

И вот сейчас… Марья Николаевна попросту не верила своим глазам! Доктор Алекс, которую все привыкли видеть улыбающейся и неунывающей, ни в какой жизненной ситуации не теряющей присутствия духа, лежала поперёк кровати, и сотрясалась в рыданиях. Она плакала так горько, что, кажется, и ребёнок Марьи это почувствовал, беспокойно зашевелился внутри. Она машинально погладила живот, и, сделав несколько неуверенных шагов, присела прямо на пол, рядом с Сашиной кроватью. И коснулась дрожащих плеч бедной девушки, заливающейся слезами в приступе неимоверного, безграничного отчаяния.

- Не пугайся, Маша, – сказала та, не поднимая головы. – Я сейчас успокоюсь, дай мне пару минуток…

- Это… это… был… - Марья Николаевна, в отличие от Аглаи, воспитана была хорошо, и всё никак не решилась задать тот самый вопрос, что так и вертелся на языке, будто нарочно. Потом решилась. Женщина, всё-таки! А женское любопытство – сильная вещь, его так просто не одолеешь. – Это ваш муж?

Александра издала какой-то сдавленный звук, отдалённо напоминающий смех, и Марья Николаевна в жесте сочувствия сжала её плечо.

- Ах, если бы, Маша! Если бы Володя был мой муж! – Оторвавшись от колючего ворсистого одеяла, в котором прятала заплаканное лицо, Александра повернулась к своей утешительнице, и попробовала улыбнуться ей. – Всё гораздо хуже, Маша. В тысячи, в миллионы раз! Ох, Господи прости! Ты… не обращай на меня внимания, милая. Это я, наверное, от радости. Володя, он… он мой друг. Ещё с той, старой жизни. Не думала я, честно говоря, что когда-нибудь снова его увижу! Вот и растрогалась. Вспомнила былое. Ты извини меня. Я сейчас немедленно успокоюсь и помогу тебе с посудой!

- Я… - Догадливая Мария Николаевна поднялась с колен, и послушно кивнула, точно кроткая служанка при строгой госпоже. – Я буду в кухне, если понадоблюсь.

- Я сейчас подойду, – Александра смахнула слёзы ладонями, и решительно кивнула. – Спасибо тебе за отзывчивость. И прости ради Христа. Я… я, всё-таки, не железная, как оказалось. А жаль.

- Ничего страшного, милая Александра Ивановна. С кем не бывает. – Прочувствовав её боль, сказала Марья. – Особенно в нынешнее неспокойное время. Я буду на кухне, – повторила она, и ушла, оставив Александру одну.

Но стоило Марье Николаевне уйти, как всё началось сначала. Слёзы бежали по щекам сами собой, и не желали останавливаться, и Саша не знала, что с этим делать. Но одно она знала точно: нужно немедленно брать себя в руки и не сметь раскисать!

За прошедший год жизнь научила её быть сильной. Слабость – это зло, порок, который в себе нужно искоренять, иначе погибнешь. Но ныне было так тоскливо на душе, а сердце всё ныло, и не желало успокаиваться.

Тогда она решила прибегнуть к проверенному способу, срабатывающему в десятках случаев до этого. Поднявшись с постели, она на нетвёрдых ногах добрела до колыбели, что стояла в углу. И, склонившись к ней, взяла на руки своего маленького Ванечку, мирно спавшего, сложив ладошки под щекой. Малыш зашевелился во сне, и, распахнув сонные глазёнки, уставился на потревожившую его Сашу с недоумением, но та улыбнулась ему с нежностью, и, прижав к груди, стала ласково убаюкивать:

- Ш-ш, спи, спи, Ванечка… Спи, сыночек мой!



» 2 (тогда)

Москва, 1915 г.

Её жизнь больше не имела смысла после жестоких слов Владислава Дружинина. Вчера ночью, во время молитвы перед сном, Саша просила у Господа хоть каких-то новостей, свято веря, что это будет всё лучше, чем её ничем не подкреплённые, бесконечные надежды. А сегодня, услышав эти самые новости, тысячу раз успела пожалеть – нет, уж лучше бы всё оставалось как прежде, лучше молиться и верить в то, что он жив, чем внезапно получить доказательства его гибели!

Ведь Дружинин не стал бы бросать слов на ветер. Когда Мишеля Волконского признали пропавшим без вести после сдачи Бреста, генерал-майор отказался верить в худшее и отправился на его поиски сам. Владислав Павлович приходился крёстным молодому князю, и любил как родного сына – не было ни малейших сомнений, что он приложил максимум усилий, чтобы его найти. А значит…

Оставалась ещё слабая надежда на Алексея Волконского, который, вопреки очевидному, так же продолжал рыть носом землю, одержимый идеей отыскать племянника во что бы то ни стало. У Алексея, как и у Дружинина, связей в императорской армии было достаточно, а ещё у него была ну прямо-таки idée fixe – найти Мишеля и вернуть его под своё начало, в свой полк. Саша каждый день ждала от него новостей: Алексей Николаевич писал матери исправно, и, несмотря перебои в работе почтовых станций, вести от него приходили довольно часто. Но, вот беда, ни в одном из его писем не было ни слова о Мишеле!

Как только почтальон приносил весточку от старшего князя, все собирались в гостиной (часто и Кройтор присутствовал, заделавшийся с некоторых пор едва ли не членом семьи), и генеральша начинала читать вслух. Эти письма были пропитаны невероятным оптимизмом и боевым задором, как раз в духе непоседливого Алёшки, и порой начинало казаться, что не такая уж она и страшная, эта война.

Саша, несмотря на свою нелюбовь к старшему Волконскому, испытывала чувство бесконечной благодарности: за то, что не жалуется на невзгоды и не заставляет тревожиться свою старую мать, за то, что там, в самом пекле сражений, он ещё умудряется поддерживать их, находящихся в московской тиши, за то, что он хотя бы пишет. Пишет, несмотря ни на что, и поддерживает отношения с семьёй, даёт им веру в лучшее, убеждает их (и весьма правдоподобно), что у него всё хорошо, и всё время обещает в скором времени их навестить. И после каждого его письма улыбки ещё долго не сходят с лиц “его любимых девочек”, у старой генеральши она задумчивая, а у юной княжны Катерины – мечтательная и озорная. А Саша смотрит на обеих с бесконечной тоской, и думает, что стала бы самой счастливой в мире, если бы и к ней однажды пришло такое письмо. Не от Алексея, конечно, а от его племянника, князя Михаила Ивановича… Но это лишь мечты. Заоблачные, несбыточные, глупые! Он никогда не писал писем. Никому. А уж ей-то тем более не напишет, с какой стати? Кто она ему?

Собственно, теперь уже сестра. Официально, по закону, начиная с того дня, как поженились их родители. Но только дела это, увы, не меняло, и ближе друг к другу их не делало.

- Я этого не вынесу, - сказала Саша генеральше, когда та закрепила фату на её волосах, и отошла на шаг назад, чтобы оценить проделанную работу. Княгиня сделала вид, что не обратила внимания ни на её убитое состояние, ни на серьёзный тон. Изогнув бровь, она вновь подошла к Александре, жестом попросив у горничной шпильки.

- С твоими волосами совершенно невозможно совладать! – Это вместо ответа. – Что с ними не делай, как ни забирай, всё равно не слушаются! Будто собственной жизнью живут! Ну прямо как их хозяйка, подумать только!

В другой ситуации Саша посмеялась бы этому шутливому упрёку, но ныне бессовестно проигнорировала попытку старой генеральши развеселить её.

- Вы будто не слышали, что я сказала только что, - не без укора произнесла Саша. Запоздало она подумала о том, что позволяет себе слишком вольный тон при общении с княгиней, но та и на сей раз внимания её дерзости уделять не стала.

- Отчего же? Я прекрасно слышала каждое твоё слово. И, вот что я скажу: возьми себя в руки и успокойся. Все невесты нервничают перед свадьбой, а как тут не нервничать?! Это же самый важный шаг в жизни девушки, переход от юности к зрелости! Уже завтра ты проснёшься женщиной, и у тебя начнётся совсем другая жизнь, с новыми обязанностями, новыми заботами. И нет ничего удивительного в том, что ты волнуешься теперь, - после этой удивительно трогательной речи, генеральша подошла к Саше вплотную, и коснулась ладонью её щеки.

Видела бы эту сцену юная княжна Катерина - лопнула бы от зависти! За все семнадцать лет жизни бабушка ни разу не была ласкова с нею, ни разу не проявляла нежность, и уж точно никогда не обнимала её так душевно и тепло, как обняла старая княгиня Сашеньку.

- Всё будет хорошо, девочка моя, - прошептала она. - Всё будет хорошо!

Саша за прошедшие полгода Волконскую узнать успела довольно неплохо, и с жёстким характером старой княгини познакомилась ближе остальных. Она прекрасно понимала, что генеральша оказывает ей величайшую честь этими материнскими наставлениями и советами, и, наверное, должна была по достоинству их оценить… Но вместо “спасибо” только усмехнулась в ответ.

- Отчего вы делаете вид, будто не понимаете, о чём я?

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и Саше, как обычно, сделалось до оторопи не по себе под этим пристальным, пронзительным взглядом чёрных глаз старой княгини. В этом они с Алексеем Николаевичем были похожи – тот порою до дрожи доводил Сашу своими ледяными взглядами, и, наверное, именно поэтому сейчас ей было так боязно. Ведь, в сущности, княгиня ничего плохого ей ещё не сделала, и явно не собиралась, однако побороть этот благоговейный трепет у Саши не находилось сил.

А потом Волконская решилась. В одночасье выражение её лица из надменно-сурового сделалось сочувственным, добродушным, и она уже собралась сказать, что не допустит никакой свадьбы и не позволит Александре совершить ошибку, выйдя замуж за нелюбимого, не даст ей стать несчастной в неполные двадцать лет! Она даже уже начала, с фразы: “Вот что, милая моя…”, но помешал Викентий Воробьёв, заглянувший сквозь арочный проём к ним в комнатку.

- Сашенька, дорогая, ты готова? – Он шутливо продемонстрировал раскрытый брегет на серебряной цепочке, намекая тем самым на то, что времени у них всё меньше и меньше. Саша, обернувшись к княгине, с мольбой взяла её за руки и проникновенно посмотрела в тёмные глаза, которых всё время так боялась.

“Скажите мне… пожалуйста, скажите мне! Поддержите меня!”, безмолвно взмолилась она. А генеральша, прикусив губу, отчаянно боролась с собой. Обернувшись на Воробьёва, она сказала твёрдым, недрогнувшим голосом:

- Мы уже выходим, Викентий Иннокентьевич! Обождите пару минут.

Воробьёв поклонился и исчез за стеной, а Саша всё не выпускала рук старой княгини из своих ладоней.

- Вы ведь хотели мне что-то сказать? – С надеждой спросила она, но уже по лицу генеральши поняла, что никакой задушевной беседы не будет.

- Да, - бесстрастно ответила княгиня Волконская. – Я хотела сказать, что ты чудесно выглядишь сегодня! Ты настоящая красавица, Саша! Викентий прав, твой отец гордился бы тобой!

Гордился бы? Ой ли? Любимый папочка был Сашиным самым близким человеком, и если бы их не разделила война (не без подачи министра Гордеева, разумеется), то Саша без лишних раздумий открылась бы ему со своими сомнениями. Она была уверена - Иван Фетисович отговорил бы её от подобного шага. Он не дал бы ей совершить ошибку, он первым сказал бы, что не получится, ох и не получится счастливого брака без любви! Но отца рядом не было.

А те, от кого Саша ждала помощи, упрямо молчали - княгиня Волконская смотрела на эту свадьбу сквозь пальцы, а родная мать, Алёна Александровна, и вовсе не думала скрывать своей безграничной радости! Сергей Авдеев - видный жених, с титулом и достатком, разве может мечтать о большем провинциальная простушка? Так же немаловажным считала Алёна и то, что Серёжа любит Сашеньку до безумия, а уж мимо этого, никак нельзя пройти! Поэтому рассказывать матери о своих переживаниях Саша считала бессмысленным. К тому же, о несчастной любви дочери Алёна знала прекрасно, и не одобряла этого, как и любая мать на её месте. “Ты слишком высоко замахнулась”, говорила она. “Князь Волконский никогда не посмотрит в сторону такой, как ты. Ты не его круга, и самое большее, на что ты можешь рассчитывать – это стать его содержанкой. Или любовницей” - вот её слова. И, наверное, они имели смысл. И, наверное, оправдывали Алёну целиком - как мать, она совсем не желала для Сашеньки такой участи. Стать женой состоятельного графа или княжеской содержанкой? Боже, да разве здесь есть, из чего выбирать?! К тому же, «Серёжа так любит тебя!» давно стало Алёниной излюбленной фразой. А то, что сама Александра Серёжу не любила – это мелочи. Безусловно мелочи, да такие, что и упоминать не стоит!

Недаром говорят: стерпится-слюбится. Генеральша Волконская, например, всю жизнь прожила с нелюбимым, однако этот мужчина носил её на руках, выполнял каждое её пожелание. И, в сущности, жили-то они не так уж и плохо, воспитали троих замечательных детей, не знали горя… Потому и молчала старая княгиня, прекрасно понимая, что для Саши, вероятно, Сергей Авдеев и впрямь, не самое худшее будущее.

А ещё она была бесконечно зла на внука, и с некоторым малодушием порой желала этой свадьбы - пускай, пускай они поженятся, и Саша станет графиней Авдеевой, верной женой Сергея, матерью его детей. А потом, когда Мишель вернётся, пусть посмотрит на всё это, и поймёт тогда, эгоистичный глупец, что же он наделал, и какую девушку потерял! И не просто потерял, а добровольно толкнул к Авдееву в объятия! И Волконская иногда забывала об Александре, думая исключительно о том, как отнесётся к этой свадьбе её внук. Тогда она с самодовольным видом скажет: “так тебе и надо!” Сколько раз уже думала она об этом, но после слов Владислава Дружинина стало ясно - надежды нет.

Никакой надежды больше нет. Миша погиб, тогда, под Брестом, и домой уже не вернётся. И не увидит всего этого, не узнает, до чего довёл бедную, влюблённую в него девушку, своей эгоистичной жестокостью, своей бессердечностью…

Но, тем не менее, меры принимать генеральша не спешила. Рассуждая над сложившейся ситуацией с высоты прожитых лет, она понимала, что лучшего будущего у Александры нет. Выйти замуж за благородного аристократа - разве не о том мечтает каждая юная девушка? И такая партия у Саши уже была. А если не он, то кто? Кто-нибудь из её коллег-врачей, или, сохрани господь, кто-нибудь из пациентов, нищий и полуживой мещанин? О-о, нет, увольте! Эта девочка заслуживает большего! К тому же, брак с Авдеевым избавит Сашеньку от необходимости работать, а вот ради этого, пожалуй, стоило бы согласиться! Сама княгиня, в жизни не проработавшая ни единого дня, воспитана была в старых традициях, и современной женской émancipé не понимала и категорически не желала принимать. Она была убеждена - место женщины при муже, а главная задача - хранить и поддерживать домашний очаг. И ни о каких трудовых буднях не может быть и речи, это мужчина должен зарабатывать деньги, а не женщина! С Сашей у них на эту тему частенько возникали споры, и Волконская неизменно гнула свою линию, но переубедить своенравную девчонку не удалось. Но, ничего, не удалось ей - удастся Софье Авдеевой, будущей свекрови. Та уже непрозрачно намекнула, что после замужества о больнице придётся забыть: Саша графиня, а не доктор! Где это видано, чтобы графиня работала наравне с простым людом, да ещё занималась столь неблагородным делом - ковырялась в человеческих внутренностях и перевязывала окровавленные раны? Да это же сущий кошмар!

Хоть в чём-то генеральша была согласна с Авдеевыми, а потому и молчала. Молчала, хотя видела, как несчастна бедная девочка, и с какой неохотой она подаёт руку Викентию Воробьёву, который помогает ей забраться на сиденье кареты. Другой Воробьёв, Леонид, догоняет её и подаёт перчатки, с недоумением глядя в полные слёз карие глаза.

- Сашенька, какая ты забывчивая сегодня! Девочка моя, да что с тобой? Ты никак плачешь?

А она растерянно улыбается ему в ответ, улыбается сквозь слёзы, а сама будто и не слышит его слов, и не видит этих лайковых белых перчаток, которые Леонид Иннокентьевич так спешил ей вернуть.

- Что-то не выглядит она счастливой невестой, - отметил Владислав Дружинин, встав у княгини за спиной. Та обернулась, взглянула на него тоскливо, и сказала:

- Не нужно было говорить о Мише при ней. Это я виновата, так волновалась, что не соизволила прежде уединиться с тобою в кабинете, для беседы с глазу на глаз. Она слышала наш разговор, и вот… - Генеральша неопределённо махнула рукой. Владислав Павлович, обладающий живейшим умом и проницательностью, посмотрел на потерянную и разбитую Александру, и понял всё без лишних слов. И покачал головой, то ли в знак осуждения, то ли в знак сочувствия.

- Владислав Павлович, Владислав Павлович! – Весёлый и непринуждённый оклик Катерины прервал их уединение. – Вы ведь поедете с нами, правда? Со мною, Адрианом и бабушкой?

- Вот уж не было печали, созерцать эту черномазую цыганскую физиономию до самой церкви… - Еле слышно выругалась княгиня, на дух не переносившая Адриана Кройтора, а Дружинин лишь коротко улыбнулся.

- Пожа-алуйста, Владислав Павлович! – Взмолилась юная княжна, сложив ладошки вместе. – Мы ведь с вами так редко видимся, не отказывайте мне в этой маленькой просьбе! Ну её, эту Сашу, пускай себе едет с Воробьёвыми, а вы, прошу вас, едемте со мной! Наговоритесь ещё с Леонидом Иннокентьевичем, будет время, но ведь и про крестницу свою тоже нельзя забывать!

- Порадуй ребёнка, Владислав, - смеясь, сказала княгиня. - Ей сейчас тоже непросто, бедняжке. Она по Авдееву страдала с детских лет, а тут такое потрясение! Не оставляй её одну. Я-то, ты же знаешь, не слишком сильна в утешениях…

- Как скажете, - с улыбкой ответил Дружинин, и кивнул Катерине, которая с облегчением выдохнула, и разразилась звонким смехом. Который, надо отметить, ну никак не сочетался с её чёрным траурным платьем!

Ровно как и Сашин белый подвенечный наряд не сочетался с убитым выражением лица. Она забилась в уголок кареты, кутаясь в меховую ротонду (подарок Алёны на день ангела), и всё никак не могла согреться. Леонид Воробьёв, сидевший рядом, всё расспрашивал о чём-то, а она отвечала невпопад, и думала о том, до чего же ей холодно. Октябрь на улице, выпал первый снег, но всё же мороз был не до такой степени лютым, чтобы трястись под меховой шубкой, словно осиновый листочек. С запозданием поняла Саша, что холод этот был не снаружи, а внутри. Похоже, замерзала её душа, её бедное, израненное сердечко.

Их карета ехала в авангарде, брачный кортеж невесты, увозил её в новую жизнь. А рядом сидел Викентий Воробьёв, который должен был заменить ей отца на венчании, и тоже с улыбкой что-то говорил, рисовал оптимистичные картины её счастливого будущего.

А Саша вдруг вспомнила, что это была та самая карета - белая, лакированная, с золотистым гербом Волконских на двери, именно в ней они с Мишелем возвращались из Большого дома на Остоженку! Тогда она тоже дрожала то ли от холода, то ли от волнения, и он снял с себя пиджак и накинул ей на плечи, и в этом жесте было столько заботы, столько нежности…

“Господи, я не могу так больше!”, поняла Саша с отчаянием, и сказала громко:

- Остановите карету!

Воробьёвы недоумённо переглянулись, а Леонид Иннокентьевич заботливо коснулся Сашиного плеча, заметив, что она не в себе.

- Милая, что случилось?

- Остановите карету, мне нужно выйти! – Воскликнула Саша с мольбой, но кучер её не услышал, и хода не замедлил. Тогда она, без малейших предупреждений, на ходу распахнула дверь, и, на глазах у изумлённых братьев Воробьёвых выпрыгнула на мостовую прежде, чем кто-то успел среагировать и удержать её.

Вторая карета, как раз поворачивала на набережную в этот момент, так что у Дружинина, сидящего у окна, появилась чудесная возможность понаблюдать за тем, как грациозно Саша спрыгнула прямо на ходу, и рухнула в снег, перемешанный с дорожной грязью. Владислав Павлович многое в жизни повидал, но в этот момент схватился за сердце, напугав до смерти и генеральшу Волконскую, и Адриана. Кройтор, впрочем, опомнился раньше других, заколотил в дверь набалдашником эбонитовой трости, призывая кучера немедленно остановить лошадей.

Но всё равно было уже поздно. Саша, не помня себя от отчаяния, бросилась прямо к мосту, с твёрдым намерением положить конец этой тупой боли, а так же своему бессмысленному отныне существованию. Она не хотела так жить, зная, что никогда больше не посмотрит в любимые зелёные глаза, никогда не увидит самую прекрасную в мире улыбку… Она не хотела жить без него.

И замешкалась только на мгновение, когда поняла, что шуба сковывает движения и мешает перелезть через ограду. Шуба! Подарок матушки, такой дорогой и такой красивый! Алёна ведь расстроится, если такая ценная вещь пропадёт почём зря! И, дабы не печалить её подобной расточительностью, Саша быстро сбросила меха со своих плеч, оставшись теперь уже в одном подвенечном платье. При этом она как-то не подумала о том, что Алёна наверняка расстроится ещё больше, когда ей привезут хладный труп собственной дочери. Определённо, Саше было не до этого.

Без малейших колебаний, она перелезла через перила, и бросилась вниз, в ледяные чёрные волны Москвы-реки, покрытые тоненьким слоем колючего октябрьского льда.



» 3 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Разведгруппа вернулась ближе к вечеру, и с их появлением в воздухе неминуемо запахло грозой. Поручик Беспутников, беспечно куривший на завалинке перед входом госпиталь, замер на несколько секунд, приметив издали небольшую компанию из четырёх человек, в полку Константинова пользующуюся большим уважением. Ныне, они были словно вестники неизбежной беды, и от дурного предчувствия ныло под ложечкой, хотя сам Беспутников, вроде бы, пока ещё ни в чём не провинился. На всякий случай он затушил папиросу, и, поднявшись на ноги, вытянулся по стойке смирно перед командиром разведчиков, подполковником Гордеевым. А тот, усиливая нехорошие предчувствия, сухо спросил:

- Где Константинов?

Его голос прозвучал подобно громовому раскату, и, хоть говорил командир тихо, от одной лишь интонации бросало в дрожь. Беспутников поспешно ответил, что полковник сейчас у раненого Владимирцева, а сам мельком взглянул на небеса: вот диво! ни единого облачка! Откуда же это неминуемое предчувствие бури?

Куда более ощутимым оно стало, когда поручик заметил самодовольную усмешку Гордеева, от которой делалось поистине жутко. Ох, и не завидовал он Константинову в тот момент! У Гордеева был столь лютый вид, что поручик всерьёз испугался за жизнь своего командира. Этот и убить может, право слово! Тем более, было за что! Ведь по вине Константинова погибло столько людей…

Как бы то ни было, Беспутников благоразумно отошёл в сторонку, предпочитая не становиться на пути у решительно настроенного Гордеева. Полковника Константинова он уважал, но с командиром разведгруппы лишний раз связываться ни в коем случае не собирался. Правда, на всякий случай, он всё же сказал:

- Ваше превосходительство, вы бы… э-э… не горячились… Николая Сергеевича можно понять, он спасал свою дочь! И его, безусловно, ждёт наказание за то, что он сделал, но я взываю к вашему человеколюбию и благородству, и… - По суровому взгляду Гордеева, поручик понял, что тот явно не настроен слушать добрые советы. Пришлось с позором замолчать, сбившись на полуслове. А сам Гордеев, усмехнувшись, обернулся через плечо на высокого светловолосого юношу, своего помощника, и сказал:

- Подожди здесь, Арсений.

Эта фраза окончательно убила всяческую надежду в душе у Беспутникова. Если будет беседа один на один, то страшно и представить, чем это может закончиться! Раненый Владимирцев, случись что, не сможет их разнять, а в том, что Гордеев не простит полковнику гибель своих людей, поручик ни секунды не сомневался.

Но предпринимать что-то было уже поздно, Гордеев поднялся по ступеням, и, минуя поручика, зашёл в госпиталь, хлопнув дверью за своей спиной. Беспутников с тоской посмотрел ему вслед, и, покачав головой, достал новую папиросу, а затем перевёл взгляд на юного светловолосого юнкера, устало облокотившегося о перила.

- Он… э-э… слегка не в себе, - будто извиняясь за своего командира, пояснил молодой человек, названный Арсением.

- Думаю, он в своём праве, - отозвался Беспутников, но в голосе всё равно звучало осуждение. – Столько людей погибло, и ротмистра нашего едва не убило, а они ведь с ним хорошие друзья! Но всё-таки… зная его крутой нрав, я и подумать боюсь, чем это всё может кончиться!

- Вероятно, арестом, - пожал плечами Арсений. По его равнодушию легко было догадаться, что он ничуть не расстроится, если такое случиться.

- А у Гордеева есть на это право? - С сомнением уточнил поручик, затягиваясь папиросой. – Николай Сергеевич выше по званию, и не последний в армии человек!

- Это не имеет значения, - не без гордости сказал Арсений, словно речь шла о его собственных заслугах, а не о заслугах его командира. – У него особые полномочия, и бумаги за подписью самого генерала! – Со значимостью добавил он.

- О! – Беспутников с уважением кивнул, и поглядел на окна, выходящие из комнаты Владимирцева во двор. – Тогда я ещё больше не завидую нашему полковнику…

…собственно, он был прав. Положение Константинова и впрямь оказалось незавидным. В чём тот ещё раз убедился, как только распахнулась покосившаяся деревянная дверь, выкрашенная белой краской, с сомнительными въевшимися пятнами, что так напоминали кровь. На пороге возник ночной кошмар Константинова, высокий, хорошо сложенный молодой мужчина в военной форме, темноволосый, зеленоглазый и извечно хмурый.

- О, господи боже, - пробормотал Николай Сергеевич, нервно сжимая кулаки, и отошёл к окну.

На счёт беседы тет-а-тет поручик Беспутников не угадал, помимо полковника и ротмистра в комнатке присутствовал также штабс-капитан Алиханов, невысокий, но крепко сбитый чернявый молодец, симпатичный, и при усах. Поговаривали, что он ходил в любимчиках у полковника вовсе не из-за боевых заслуг, а из-за родственных уз, связывавших мать Алиханова и Константинова, вроде как, они приходились друг другу кузенами. Внешним сходством, впрочем, там и не пахло: штабс-капитан целиком лицом вышел в папочку черкеса, командира третьей бригады в знаменитой Дикой дивизии. Восточная кровь делала Алиханова горячим и несдержанным, он был храбр, лют, и не ведал страха. И не было в полку бойца умелее его – не было до тех пор, пока не появился знаменитый Гордеев.

Надо ли говорить, что это отнюдь не сделало их добрыми друзьями? Штабс-капитан всей душой ненавидел командира разведчиков, и не только их извечная конкуренция в бою была тому причиной.

Вот с полгода назад, к примеру, ещё до взятия Екатеринодара, стояли они всем полком в одном из приморских посёлков, и скучали в ожидании приказа о наступлении. Алиханов, будучи довольно симпатичным мужчиной, времени даром не терял, и вовсю ухлёстывал за одной из цыганок, приходивших с ежедневными концертами по вечерам. Их много таких было – в нынешнее тяжёлое время каждый зарабатывал на хлеб, как умел: танцами, песнями, гаданием, а чего ещё надо уставшим от войны солдатам?

Ну, горячему Алиханову, например, всегда хотелось большего, а оттого он отчаянно пытался добиться расположения некой премилой черноволосой смуглянки в алой юбке с типично цыганским именем Рада. У неё был самый красивый голос из всей толпы этих босоногих, оборванных девчонок, самая стройная фигура и самое милое личико. Падкий до женской красоты штабс-капитан загорелся навязчивой идеей заполучить девушку себе, но вот пришла она почему-то к Гордееву. К Гордееву, который её даже не звал, и, кажется, вовсе не обращал внимания на её существование и на томные взгляды из-под полуопущенных ресниц!

Тем не менее, он не стал её прогонять.

И за это Алиханов ещё больше его ненавидел. Это было нечестно, несправедливо! – во всём, абсолютно во всём этот человек умудрялся обходить его! И, что самое обидное, не прилагая к этому никаких усилий! Мужская гордость Алиханова, черкесская гордость Алиханова, уязвлена была непомерно, и он старательно придумывал план мести, ожидая подходящего момента, чтобы взять реванш.

Оттого и был он при дядюшке теперь, повсюду следуя за полковником безмолвной тенью на случай, если придётся разнимать их с бешеным Гордеевым. А в том, что разнимать придётся, сомнений уже не оставалось, достаточно было одного взгляда на командира разведгруппы!

Владимирцев, и тот обеспокоенно заёрзал на своём месте, заметив, какой яростью горели глаза его боевого товарища.

“Сейчас что-то будет”, подумал он. И не ошибся.

Гордеев, без лишних вступлений, начал прямо с порога:

- Как это всё понимать, чёрт бы вас побрал?!

Неплохое начало, не так ли? Владимир Петрович давно замечал за ним поистине непозволительный тон при разговоре, причём Гордееву было всё равно – что обычный солдат, что командир, он со всеми был одинаково резок и беспринципен. Но чтобы вот так дерзко говорить с самим Константиновым! Боже, должна же быть какая-то субординация? Да, он разгневан из-за гибели половины своих людей, но люди Константинова тоже погибли, и сейчас уже ничего не изменишь, нет никакого смысла цепляться друг другу в глотки! А уж горячего Алиханова провоцировать тем более не стоит! У них по-прежнему есть общий враг, с ним-то они и должны воевать, а вовсе не друг с другом!

Но доводы здравого смысла остались бы не услышанными, даже если Володя и надумал бы озвучить их в такой момент. А Константинов всё же попытался, увидев в этом свой единственный путь к спасению.

- На вашем месте, Гордеев, я бы выбирал выражения при разговоре со старшим по званию!

- А я на вашем месте дважды думал, прежде чем переходить дорогу человеку, который очень легко может испортить вам жизнь! – Не остался в долгу Гордеев. Нужный ответ он подобрал так быстро и точно, что Константинов поневоле растерялся, а Володя в глубине души восхитился своим другом. Это ж надо было так…! Совсем ничего не боится, ну и дела!

- Послушайте, Гордеев, - вступился за дядюшку усатый штабс-капитан. – У вас нет ни малейшего права разговаривать в таком тоне! Проявите уважение, и…

- Я бы попросил вас заткнуться, Алиханов, - очень даже уважительно сказал Гордеев, а Володя с безнадёжным видом закатил глаза – да он неисправим, и, похоже, никогда не переменится! – А ещё лучше выйти за дверь, и оставить нас наедине.

- Да как вы смеете?! – Вне себя от возмущения воскликнул штабс-капитан, и сделал угрожающий шаг вперёд. Гордеев, разумеется, и не шелохнулся, продолжая сверлить взглядом полковника Константинова. До воинственного черкеса и его лютой ярости ему не было ни малейшего дела, всерьёз Алиханова он не воспринимал, и демонстрировал это при каждом удобном случае.

И, пока не пролилась первая кровь, Константинов решил вмешаться. Встав на пути своего племянника, Николай Сергеевич взял его за плечо, безмолвно призывая остановиться и не делать глупостей. Тот спохватился не сразу – слишком велик был соблазн под благородным предлогом отомстить, наконец, своему врагу! – но потом, перехватив суровый взгляд из-под седых бровей, поумерил свой пыл. Расстраивать дядю ужасно не хотелось.

Константинов кивнул, благодаря одновременно и за геройское желание заступиться, и за то, что не стал этого делать, прислушавшись к голосу здравого смысла. А затем обернулся на Гордеева, в ожидании ответа скрестившего руки на груди.

- Я признаю свою ошибку, если вы это хотели от меня услышать, - собравшись, ответил полковник. - И готов ответить за свои поступки. Но не перед вами, чёрт возьми, а перед генералом!

- О-о, несомненно. Эту встречу я вам устрою в ближайшем будущем, можете не сомневаться, - кровожадно пообещал Гордеев, не забыв холодно усмехнуться. - Но прежде меня волнует другой вопрос: откуда вы узнали о той лесной тропе? Кто показал вам кратчайший путь к этому месту?

- …что? - Константинов растерянно моргнул, впав в полнейшее смятение от этого вроде бы несложного вопроса.

- К Георгиевскому ведёт объездная дорога через озеро, - с неохотой пояснил Гордеев, явно не испытывающий желания озвучивать очевидные истины. – Ею пользовались красноармейцы, когда ездили пополнять припасы на железнодорожную станцию, а сейчас она свободна и относительно безопасна. Поэтому у меня возник вопрос, многоуважаемый полковник, какого же чёрта вы потащили своих людей через лес, богом забытой медвежьей тропой, когда под носом у вас был свободный и вполне безопасный георгиевский тракт?

- О, боже! - Только и сказал Владимирцев, первым догадавшийся, куда клонит его товарищ. Алиханов и вовсе застыл, вытаращив глаза, и без того огромные.

- Да, - подтвердил невысказанные догадки Гордеев. – Это была хорошо спланированная засада, а вовсе не случайный партизанский отряд, волею судьбы попавшийся на вашем пути!

Константинов молчал, нервно сжимая и разжимая руки, не зная, как теперь выпутываться из сложившейся ситуации. Одно дело неисполнение приказа, и совсем другое – измена.

- У вас есть, что сказать по этому поводу, полковник? – Хмуро осведомился Гордеев, скользнув взглядом по Владимирцеву и его свежей перевязке поверх раненого плеча. Он так стремился дорваться до Константинова, что едва ли не позабыл о своём раненом товарище! Хорошо, что местные доктора уже успели перевязать его, надо бы поблагодарить их за оперативность, но чуть позже.

- Я… я, право, не понимаю… – Произнёс Константинов растерянно. Не совладав с эмоциями, он принялся расхаживать по комнате взад-вперёд. - Это… это…

- Это измена, - невозмутимо подсказал ему Гордеев, наконец-то озвучив эту страшную истину.

Алиханов громко ахнул, как будто бы с полминуты назад не догадался о том же самом, и вновь призвал на помощь свои театральные способности.

- Вам следовало бы поосторожнее разбрасываться такими серьёзными обвинениями! – Воскликнул он пламенно.

- А-а, Алиханов, вы ещё здесь? – Лениво полюбопытствовал Гордеев, соизволив, наконец, скользнуть ничего не значащим взглядом по штабс-капитану, красному от злости. – Я, кажется, велел вам выметаться вон?

- Что?! Да вы…

- Руслан, успокойся, чёрт возьми! – Проревел Константинов, у которого и без вспыльчивого племянника проблем хватало с лихвой. – Только драки нам и не хватало! А вы, Гордеев, право слово, меня удивляете… Засада? Измена?! Вы же не думаете, что я… что я мог бы… своих людей… вот так… как скотину затащить на эту бойню… Вы обвиняете меня в предательстве?! – Наконец-то сообразив, что именно это и имелось в виду, полковник возмутился до глубины души и пришёл в ярость. – Меня?! Да как вы смете?!

- Я смею?! – С не меньшим пылом возмутился Гордеев в ответ. – Это не я, прошу заметить, отдал приказ идти через лес! Когда я приехал, вы уже вели своих людей в засаду, чёрт возьми, и мне ничего не оставалось, кроме как поехать следом, пока вас всех не перебили!

- За что тебе огромнейшее спасибо! – Вставил своё слово Владимирцев, потрогав своё ноющее плечо под бинтами. – Если бы не ваше своевременное появление, нам бы всем пришёл конец.

Тот лишь коротко кивнул в ответ, и вновь перевёл взгляд на Константинова.

- По вашей милости я потерял шестерых отличных солдат, а двое из них умерли у меня на руках, что тоже моего настроения не улучшило. Так что, учитывая всё это, я уже и не знаю, что вы должны сделать или сказать, Николай Сергеевич, чтобы я передумал убивать вас прямо сейчас!

Но Константинову говорить и не пришлось, за него это сделала Марья Николаевна, а даже не Алиханов, всё рвущийся встать на защиту любимого дядюшки.

Маша, узнавшая о беде, в лице командира разведчиков надвигающейся на её отца, немедля бросилась на помощь. Арсений с Беспутниковым попытались, было, остановить её в дверях, но сделать это оказалось непросто. Когда они, бережно взяв под локотки, увели бедную девушку в сторонку, предприимчивая Марья Николаевна изобразила острейшее недомогание, схватившись за свой живот. Оба офицера перепугались не на шутку, понятия не имея, как вести себя с беременными женщинами, а дочка полковника, воспользовавшись секундой промедления, вырвалась из их рук, и с поразительной для её положения скоростью побежала обратно в госпиталь.

Успела она вовремя, но от последней многообещающей фразы Гордеева, произнесённой в таком невозмутимом тоне, ей сделалось плохо уже по-настоящему. Пошатнувшись, Марья Николаевна прижалась к дверному косяку в поисках опоры, и шумно выдохнула, переводя дух после пробежки.

- Господи, папа! - С таким отчаянием произнесла она, что её тотчас же захотелось пожалеть - всем, кроме непробиваемого Гордеева, которого её появление, пожалуй, и вовсе не тронуло. Чуткий Владимирцев расстроился не на шутку, что не может подняться и утешить несчастную Марью Николаевну, а уж полковник, родной отец, и вовсе не знал, что делать. С некоторым раздражением он обронил:

- Маша, ты не вовремя.

- Да отчего же, очень вовремя! – Ядовито произнёс Гордеев. – Хороший способ избежать наказания, спрятавшись за юбкой собственной дочери, раз уж за спиной у племянника не вышло! Это ведь ваша дочь, Константинов? Та, из-за которой мы все здесь оказались?

Он говорил так жестоко, что Марья Николаевна, настоящий кремень, дочка полковника, не выдержала и разрыдалась как самая обычная деревенская девка, коих всегда недолюбливала за крикливость и впечатлительность.

Алиханов разрывался от противоречивых чувств – подойти к кузине, или остаться последним оплотом между дядюшкой и ненавистным Гордеевым? А Владимирцев уже всерьёз собрался вставать, дабы утешить несчастную барышню, не забыв неодобрительно посмотреть на своего товарища, с немым укором за то, что словами своими довёл хорошую девушку до слёз.

Но, благо, утешители у Марьи Николаевны нашлись: прибежали запоздалые Арсений с Беспутниковым. Первый, светлый и добрый юноша, поспешно бросился к Марье Николаевне, а второй замер на пороге, не зная, куда себя деть. Перед старшими по званию поручик всегда робел, а тут собралось всё вышестоящее руководство, вот ведь дела!

- И, тем не менее, это не избавляет вас от ответа, полковник, - сказал Гордеев бесстрастно, чем вызвал ещё один острый приступ рыданий у несчастной Марьи Николаевны.

- Я… я понятия не имею, как это получилось! – Произнёс Константинов, растерянно глядя на свою дочь, рыдающую на плече у молодого светловолосого юнкера, который утешал её, ласково гладя по волосам. - Я… я уже и не помню, кто сказал мне… не помню, откуда узнал про эту лесную тропу… Всё как в тумане…

Тут не выдержал Володя, не выносивший женских слёз, во-первых, и трезво смотрящий на ситуацию, во-вторых.

- Полковник, да соврите же что-нибудь пока он не застрелил вас на глазах у вашей же дочери!

Гордеев, обычно такой бесстрастный, с демонстративным удивлением и неодобрением посмотрел на Владимирцева, дескать: “На чьей ты стороне, дружище?” Но вслух сказал с усмешкой, покосившись на застывшую в ужасе Марью Николаевну:

- У меня при себе нет оружия, так что не извольте беспокоиться, мадемуазель Константинова! – И, верный себе, добавил всё так же жестоко: - Застрелить я его не смогу, но вот свернуть шею – запросто. Это даже лучше, не придётся оттирать кровь со стен…

От таких замечательных перспектив Марья Николаевна содрогнулась, и вновь заплакала, спрятав лицо у Арсения на груди. К этому времени терпение Владимирцева лопнуло окончательно, и он с вызовом произнёс:

- Миша, немедленно прекрати! Если в тебе ещё осталось хоть что-то человеческое, я призываю тебя к благоразумию!

Как ни странно, эти слова подействовали. Может, не совсем так, как надеялся Владимирцев, но всё же Гордеев прислушался к доброму совету. И, обернувшись, приказал Беспутникову, кивнув на полковника:

- Под арест его.

Приказ обжалованию не подлежал, но положению, в котором оказался бедный поручик не позавидуешь. С одной стороны знаменитый Гордеев, с которым шутить ни в коем случае не стоило, а с другой – собственный командир! Но, прежде чем он успел среагировать, с очередной пламенной речью выступил Алиханов.

- Да с какой стати вы отдаёте такие приказы?! Полковник Константинов наш командир, и вы обязаны уважать его, чёрт возьми!

- Звучит убедительно, - продолжил глумиться Гордеев. – Беспутников, арестуйте его уважительно. Исключительно по просьбе штабс-капитана!

- У вас нет на это ни малейшего права! – Не унимался Алиханов, вдвойне раздосадованный ещё и из-за того, что его категорически не желали воспринимать всерьёз.

- Я настоятельно рекомендую вам не злить меня лишний раз, Алиханов, у меня и так настроение ни к чёрту, - сказал Гордеев уже куда более прохладно, и этот тон говорил о том, что чаша его терпения вот-вот переполнится, и тогда жди беды. Владимирцев своего товарища знал лучше остальных, и сказал с отчаянием:

- Руслан Мухтарович, прошу вас, не препятствуйте! Не делайте хуже самому себе, этот арест в любом случае неизбежен!

Под проникновенным взглядом дядюшки полковника, штабс-капитан доброму совету внял, но это не помешало ему послать полный ненависти взгляд в сторону своего давнего врага.

Беспутников, тем временем, сделал неуверенный шаг в сторону полковника, но тот, надо отдать ему должное, сопротивляться не стал, и сдался добровольно. Ещё не хватало устраивать сцен на глазах у собственной дочери, беременной дочери! Которая, услышав про арест, зарыдала ещё громче, и потянула к нему руки:

- Папа! Папа, папочка! Господи, нет, пожалуйста…

Доброе сердце Владимирцева не могло выносить всего этого, и он вновь с осуждением посмотрел на своего друга. Тот, не терпевший ненужных эмоций, тоже не слишком-то стремился наблюдать за неподдельными страстями, разыгравшимися в этой небольшой комнатке. Поэтому он сказал Беспутникову:

- Увести, - а затем, переведя взгляд на Арсения, добавил: - И её тоже.

Марья Николаевна, отдадим ей должное, взяла себя в руки, запоздало вспомнив о том, что она дочка полковника и ей по статусу не положено закатывать истерик, тем более на людях. Высвободившись из объятий Арсения, она предпочла уйти сама. И, гордо вскинув голову, зашагала к дверям, следом за поручиком, уводившим её отца. Проходя мимо Гордеева, она с вызовом посмотрела в его глаза, и сказала пылко:

- Я вас ненавижу!

Надо ли говорить, что эти слова ничуть его не задели? Гордеев ничего не сказал в ответ, лишь поклонился демонстративно, будто они находились где-то на званом балу, а не в богом забытой деревеньке посреди леса. И в этом жесте Марья Николаевна увидела насмешку, и возненавидела этого зеленоглазого дьявола ещё больше, если такое ещё было возможно.

- О, да, - произнёс он негромко, когда за Константиновыми закрылась дверь. – Меня никто не любит.

Алиханов, готовый подписаться под каждым словом кузины, прошёл мимо, с явным намерением задеть недруга плечом, чтобы спровоцировать очередную ссору, а ещё лучше, долгожданную драку! Однако тот, разгадав манёвр, молниеносно увернулся, сделав шаг в сторону, в результате чего штабс-капитана повело влево, и бедняга едва не упал.

- Осторожнее надо, Алиханов! – С издёвкой произнёс Гордеев, и угрожающе тихо добавил: - Так и шею сломать недолго.

Чёрные глаза штабс-капитана блеснули лютой ненавистью, но оклик Константинова с той стороны двери заставил его взять себя в руки. Однако взгляд, который он послал Гордееву, означал одно – их разговор ещё не окончен. Напоследок штабс-капитан спросил:

- Кто возглавит командование теперь?

Ответ был до такой степени очевиден, что Алиханов успел трижды пожалеть, что затронул эту нехорошую тему. Гордеев, однако, ответил спокойно:

- Старший по званию, надо думать.

- Старший по званию вы, чёрт подери! – Воскликнул штабс-капитан. – Вы ради этого всё и затеяли, не так ли?! В этом заключался ваш план? Подставили хорошего человека, чтобы самому занять его место?!

- Я?! – Гордеев либо и впрямь изумился до глубины души, либо умело притворился, что сделал это. – Нет уж, увольте, мне и своих забот хватает! Правда, ряды моих подчинённых основательно уменьшились после выходки вашего любимого дядюшки, но, тем не менее, я на себя такую ответственность брать не намерен. – С этими словами он посмотрел на Владимирцева. – Ну что, Володя? Справишься?

- Что?! – Владимир Петрович едва не подскочил на своём месте, что было чревато последствиями, учитывая его ранение.

- Что?! – Изумился в свою очередь штабс-капитан. – Почему он?!

- А кто ещё? – С недоверием спросил Гордеев, сделав вид, что не понимает очевидных намёков.

- Мы с ротмистром равны в чине! Почему он?! Почему не я?!

Несчастный Володя уже на всё был готов, лишь бы штабс-капитан ушёл, и не начинал нового скандала. Право слово, пускай Алиханов принимает бразды командования на себя, лишь бы не бушевал и не устраивал некрасивых сцен! Константинова увели, и некому стало сдерживать бунтующего черкеса, а Гордеев был слишком зол для того, чтобы пытаться уладить всё миром. Вот и теперь, без малейшего зазрения совести, он решил от души поглумиться над Алихановым, и пройтись по святому:

- Иноверец? Алиханов, всерьёз ли вы это? Право, нет, я пока ещё в своём уме, и ничего подобного не допущу!

- Миша, господи, пожалуйста, уймись… - Простонал Владимирцев, взявшись за голову. Сейчас, вот сейчас они точно схватятся насмерть! А ему, бедному раненому ротмистру, придётся как-то их разнимать эти две яростные стихии, взывать к благоразумию, успокаивать… А успокоить Мишеля Гордеева было в принципе невозможно, до тех пор, пока он сам не захочет успокоиться, так что дело заведомо гиблое.

- Вам, Гордеев, я гляжу, прямо не терпится в очередной раз меня оскорбить?! – Хищно прищурившись, спросил штабс-капитан. – И что с того, что я мусульманин?! Я, между прочим, точно так же сражаюсь за родину, как и вы сами!

- Это сколько угодно, но командовать отрядом Константинова я вам всё равно не дам!

Штабс-капитан сжал кулаки, собираясь нехорошо высказаться, но, глядя на полнейшую невозмутимость Гордеева, вдруг передумал. Чего толку затевать очередную ссору? Ведь именно сейчас несправедливо осуждённому Николаю Сергеевичу так нужен свой человек в отряде! А чего добьётся он, если наконец-то отведёт душу и сцепится с Гордеевым? Разве что, угодит под арест за компанию с дядюшкой? И Алиханов решил благоразумно отступить.

Это было несколько неожиданно, Гордеев и тот удивился, уже приготовившись дать отпор разошедшемуся не на шутку черкесу. А он вдруг взял, да капитулировал сам, сдался без боя, и, высоко вскинув голову, удалился следом за конвоем Константиновых.

Гордеев с недоумением посмотрел на закрывшуюся за ним дверь, и, пожав плечами, обернулся к Владимирцеву, чтобы тут же наткнуться на его преисполненный осуждения взгляд.

- Мишель, ну что за концерт ты устроил? Это было… некрасиво, чёрт возьми!

- А положить половину отряда, включая моих людей – это, по-твоему, красиво?

- Но причём здесь бедная девушка? – Спросил Владимирцев, поудобнее устраиваясь на своём ложе. – Неужто обязательно было устраивать эту сцену на её глазах?

- Какая у тебя короткая память, однако! Уже забыл по чьей милости ты едва не погиб? Нельзя быть таким мягкосердечным, Володя!

- Нет, Мишель. Нельзя быть таким бесчувственным, как ты, - не согласился он. – Порой у меня возникает ощущение, что ты и вовсе не видишь границ… Господи, что же с тобою стало?

Вопреки ожиданиям, ссориться из-за этого с товарищем Гордеев не захотел. Проигнорировав его слова, он как ни в чём не бывало произнёс:

- Я совсем забыл спросить о твоём самочувствии. Что с плечом?

- Спасибо, всё в порядке, - с некоторой опаской произнёс Владимирцев. - Меня… перевязали, как видишь. У них тут, хм… неплохие доктора, да.

Слишком долго Гордеев проработал в разведке, чтобы не заметить, как отчаянно его друг чего-то не договаривает. Это немного озадачило его, но спросить не получилось - помешал поспешно возвратившийся Арсений.



» 3 (сейчас) продолжение главы

- Владимир Петрович, как вы себя чувствуете? – Первым делом спросил заботливый юноша. Владимирцев невольно улыбнулся: в этом Арсений был очень похож на сестру! Такой же добрый, отзывчивый и чистый, никогда не думал о себе, только о других! Война не место для такого нежного создания, она рано или поздно изменит его, как изменила его командира, ныне стоявшего с таким хмурым лицом…

- Спасибо, Сеня, я в порядке, - ответил Владимирцев сдержанно, а сам подумал, что теперь ему придётся рассказать про Александру им обоим. Делать этого отчего-то не хотелось, но продолжать отмалчиваться не имело смысла, да и нечестно было утаивать счастливую новость от Арсения! А что касается Мишеля… судя по тому, каким он стал, быть может, его это и вовсе не тронет? Владимирцев очень на это надеялся!

- Поручик отвёл Константинова в ангар, что неподалёку от леса, - доложил Арсений, пока Володя боролся со своими сомнениями. – Когда здесь стояли красные, его использовали в качестве временной тюрьмы для офицеров. Думаю, место подходит как нельзя лучше. Хотя наш Аверин, конечно, советовал запереть полковника в свинарнике, с намёком на то, что там предателю самое место!

- И меня ещё называют жестоким! – В пространство сказал Мишель, но глаза его улыбались. Владимирцев никак данное высказывание не прокомментировал, всё ещё занятый своими думами на счёт Александры.

- До каких пор будем держать его там? – Продолжил Арсений, теребя краешек рукава в волнении. По этому жесту проницательный Мишель сразу догадался, что вопрос этот был задан по просьбе Марьи Николаевны. Сердобольный Арсений никак не смог остаться равнодушным к горю полковничьей дочери.

“Боже, какие мы все нежные!”, подумал он мрачно, а вслух сказал:

- Как минимум до завтрашнего утра.

- А потом? – Обеспокоенно спросил Владимирцев.

- Расстрел? – Предположил Арсений с опаской.

- Нет, вы серьёзно?! – Мишель пренебрежительно фыркнул, и сделал вид, что оскорбился.

- А что?! Я ничуть такому не удивлюсь! – Воскликнул Володя. – Ты и так едва не убил его минуту назад! К тому же, твоё особое положение делает тебя совершенно неуправляемым! Каково это, Мишель? Делать, что хочешь, и знать, что тебе ничего за это не будет?

- У меня спрашиваешь? Может, лучше у Константинова спросить? Я, в отличие от него, подчиняюсь приказам генерала, а не творю сущий произвол, в коем ты так старательно стараешься меня упрекнуть!

- Я просто сердит на тебя, вот и всё, - вздохнув, сознался Владимирцев, и прозвучало это до того трогательно, что ледяной взгляд Мишеля на секунду оттаял. Но только на секунду, потому что Володя добавил упрямо: - Всё равно, с девушкой можно было и помягче!

- Владимир Петрович, но он же прав! – Вступился за своего командира Арсений. – Полковник совершил преступление, из-за него погибли люди! И наши люди в том числе! Вы сами едва не погибли!

- А кто-то, между прочим, до сих пор так и не поблагодарил меня за спасение своей драгоценной жизни! – С подобием на добродушную иронию произнёс Мишель, и, перехватив взгляд смущённого ротмистра, сделал большие глаза. – Да-да. А невоспитанное и неблагодарное чудовище почему-то всё ещё я!

Владимир рассмеялся, и покаянно закивал головой.

- Прости меня, Миша! Я что-то обо всём на свете позабыл! Спасибо тебе, конечно же! Ты уже в который раз меня выручаешь! – Поборов улыбку, он продолжил уже серьёзно: - Ты так и не ответил на счёт полковника. Что с ним будет? И, неужели ты в самом деле поставишь меня во главе отряда?

На первый вопрос Мишель решил не отвечать, усмехнувшись в ответ на удивленный и радостный возглас впечатлительного Арсения. Тот был явно доволен новым командованием, ещё при первом знакомстве проникшись бесконечным уважением к сдержанному и хорошо воспитанному Владимиру Петровичу, а с недавних пор они и вовсе превратились в лучших друзей.

- Другого выбора у нас всё равно нет, - ответил Мишель. – Алиханову я не доверяю, ввиду его родства с полковником, которого он будет защищать до гробовой доски, независимо от того, предатель он или нет. Из оставшихся ты единственный старший офицер, Володя. Есть ещё Елисеев, но бедняга серьёзно ранен, и сейчас бедняга изо всех сил старается дожить до утра.

- Чудесная возможность проявить себя, Владимир Петрович! – Воскликнул оптимистичный Арсений, привыкший во всём видеть только хорошее. – Я бы на вашем месте только радовался этому!

Владимирцев, однако, ни малейшей радости не демонстрировал, скорее напряжённую сосредоточенность.

- Ничего сложного, - заверил Мишель, правильно расценив неуверенность и волнение в глазах своего товарища. – Отряд нужно будет собрать, и довести до города, а уж там командование возьмёт на себя кто-нибудь другой. Но это всё только в перспективах, а пока выздоравливай и набирайся сил, не беспокойся ни о чём.

- В перспективах? Что ты имеешь в виду?

- Мы получили приказ оставаться на Георгиевском, - задумчиво ответил Мишель. - Поблизости замечен хорошо подготовленный отряд красноармейцев…

- И…? - Осторожно подтолкнул Владимирцев, когда тот замолчал на самом интересом месте.

- И мы понятия не имеем, что они здесь делают, - договорил он. - Либо готовят попытку очередного штурма городских стен, либо разведывают обстановку… Есть ещё предположение, что это недобитый отряд Семёнова, но слишком уж хорошо они организованы, непохоже на остатки разгромленной армии. Почему не ушли к своим? Дорога-то пока ещё открыта.

- Боятся, что мы перехватим их в пути? – Предположил Владимир Петрович.

- Не думаю, - Мишель покачал головой. - Видишь ли, ввиду открывшихся обстоятельств, они наверняка убеждены, что бояться им нечего. Ваш отряд не должен был выйти из этого леса живым. Это была хорошо спланированная операция, которая обязана была увенчаться успехом, если бы не счастливый случай.

- Имя которому – ваше своевременное появление, - добавил Владимирцев с почтением. - Не скромничай, Мишель, это ты спас нас всех! Ты и твои ребята. Без вас нам пришлось бы ох как несладко!

- Положения нашего это не меняет, - спокойно ответил Мишель, пропустив очередную преисполненную искренней благодарности фразу Володи. И добавил негромко: - С этими парнями придётся что-то делать, если они не уйдут по-хорошему.

После этих слов в комнате воцарилось молчание. Тяжёлое, нехорошее молчание. И в этой неприятной, густой тишине каждый думал о своём. Мишель - о возможном противостоянии, не сулящим, уж он-то знал наверняка, ничего хорошего, ни той, ни другой стороне. Арсений тоже размышлял о сражении, невольно вспоминая подробности сегодняшнего утреннего боя, и пытался представить себе, каким будет следующий.

И лишь один Владимирцев думал о Саше. О милой, ласковой и доброй Сашеньке, о своём добром и светлом ангеле, которую любил всем сердцем, о которой вспоминал все эти годы разлуки. Поэтому его мечтательное выражение лица казалось небывалым контрастом на фоне серьёзной сосредоточенности Арсения, и извечной хмурости Мишеля. Последний, тяжко вздохнув, посмотрел на своего помощника и, отмечая тёмные круги под глазами и усталый внешний вид, сказал ему:

- Ступай отдохни, Арсений. Наши разместились где-то у мельницы, найди себе укромный угол и хорошенько выспись. Ты уже больше суток на ногах.

О-о, эти покровительственные интонации Арсению были хорошо знакомы! Он не любил их до невозможного, потому что, когда командир начинал говорить с ним так по-отечески, Сеня чувствовал себя малолетним юнцом, а это ощущение его раздражало.

За без малого год войны он привык ощущать себя мужчиной, которому не нужна ничья забота – таким, как сам Мишель, например. Вот на кого он хотел бы стать похожим однажды! Но какое уж там мужество, когда слышишь то и дело: «Арсений, ступай отдохни!», «Арсений, тебе нужно выспаться!», «Арсений, не ходи туда, там опасно!» Но одно он знал точно – спорить с командиром бесполезно. Этот человек привык всегда всё делать по-своему, и наилучшим выходом будет беспрекословное подчинение, никак иначе.

Уныло вздохнув, Арсений зашагал к дверям, на ходу замечая, что Мишель абсолютно прав: ему и впрямь не помешало бы выспаться. Ещё с обеда юношу клонило в сон, но он держался молодцом, не показывая своей усталости. Да и не до того было, когда они вернулись на место сражения, и занялись изучением окрестных территорий… Тогда-то и стало ясно, что отряд Константинова поджидали ещё с вечера, судя по хорошо обустроенным лежанкам, спрятанным за обломанными ветвями.

Измена, кто бы мог подумать! Выходит, полковник нарочно привёл своих людей прямо в лапы вооружённого до зубов партизанского отряда?! Арсений не любил Константинова за его грубость и за то, что полковник ни во что не ставил человеческие жизни, поэтому легко верил в его возможное предательство. Но Мишель, видимо, не верил. Иначе, насколько Арсений успел узнать своего командира, полковник Константинов был бы уже мёртв.

Увлечённый своими мыслями, Арсений едва ли не столкнулся с какой-то девушкой в дверях.

- Ох, простите, Бога ради, я вас не заметил! – Смущённо произнёс он, посторонившись, чтобы освободить путь. И замер, в следующую же секунду, когда очаровательная рыжеволосая барышня мимолётно улыбнулась ему. И, со словами: “Ничего страшного, с кем не бывает?” как ни в чём не бывало продолжила свой путь.

А Арсений был изумлён до такой степени, что и не остановил её поначалу. И лишь потом, спохватившись, окликнул с огромнейшей неуверенностью:

- Саша…?

Она остановилась в коридоре, так и не дойдя до заветной двери в обитель Владимирцева. Сначала резко встала на месте, а затем медленно обернулась через плечо. Замерло и подскочило в груди измученное переживаниями сердечко. Саша ещё толком не узнала в этом высоком, плечистом и светловолосом юнкере своего маленького братишку, но душой уже поняла – перед ней именно он!

- Сеня…? – Хрипло произнесла она, и, не стесняясь обращённых к ним взглядов раненых солдат, бросилась в его объятия. Госпиталь взорвался весёлыми возгласами и аплодисментами, из дальнего угла донеслось бессовестное: “Ай да юнкер, ай да молодец!”, а ещё кто-то, кажется, раненый ефрейтор Скворцов, недовольно высказался о том, что этот светловолосый юнец уведёт теперь у них их любимую Александру Ивановну!

- Сеня, господи боже, это и вправду ты?! – Задыхаясь от эмоций, спрашивала Саша, взяв его лицо в ладони, и старательно вглядываясь в эти незнакомые, мужественные черты.

- Сашуля, родная, ты смущаешь меня… - Прошептал Арсений, покосившись через её плечо на смеющихся позади солдат. – Давай, пожалуйста, не при всех, а то мне неловко…

Но её было уже не остановить! Радостно взвизгнув, Саша обняла брата за шею, крепко-крепко, и расцеловала в обе щёки, под одобрительные возгласы зрителей, наслаждающихся этим трогательным, маленьким спектаклем.

- О, боже мой, - только и сказал порозовевший Арсений. И, как любой благородный мужчина, испытал острую потребность заступиться за честь дамы, рисковавшей загубить свою репутацию столь вольным поведением. Обернувшись на свидетелей их семейной сцены, он провозгласил: - Это моя сестра, господа! Прошу вас, уберите двусмысленные улыбки, они здесь совершенно ни к чему!

- Сестра?! Ну и ну! - Послышалось отовсюду, но Саша этих голосов будто и не слышала. Отстранившись от Арсения, но всё ещё не выпуская его из объятий, она смотрела на него сквозь слёзы бесконечного счастья, и качала головой, не в силах поверить, что ныне перед ней, действительно, он.

- Милый Сеня, любимый мой братик! Наконец-то я тебя нашла! – Шептала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. - Господи, какой большой ты стал! Вот бы мама тебя видела! Сенечка, да ведь я и не узнала тебя, как же ты вырос, возмужал!

Арсений рассмеялся, и, не сдержавшись, привлёк Сашу к себе, поднял от пола и закружил в воздухе. Вот так-то! А ведь ещё совсем недавно это она точно так же брала его на руки, кружила его по комнате… Как же всё переменилось! И ведь не так уж и много времени прошло - неужели за эти четыре года её маленький Сеня превратился из мальчика в мужчину?

- Как же ты здесь оказалась, сестрёнка? - Поставив Сашу обратно на пол, спросил Арсений, счастливо улыбаясь. Но руки её всё же не выпустил, будто боялся, что прекрасное видение может куда-то исчезнуть.

- Я искала тебя, Сеня! – Ответила Саша, и только теперь заметила, что они не одни. - Ох, господи боже, я совсем забыла, зачем шла! Всё из головы вылетело, когда я тебя увидела, братик мой любимый! - Рассмеявшись сквозь слёзы, она протянула руку и взъерошила светлые волосы Арсения, а затем рассмеялась ещё раз, когда юноша насупился в ответ на этот жест – совсем, как в детстве!

- Сашуля, ну что ты, право, со мною как с маленьким! – С напускной сердитостью произнёс он, приглаживая растрёпанные волосы, а сам подумал, что второй няньки, пожалуй, уже не вытерпит. Мало ему было Мишеля с его заботливыми приказами?! Ладно, тот хотя бы проявлял уважение и никогда не посягал на его причёску!

- Прости, прости меня, Сеня, родной мой! – Саша снова рассмеялась сквозь слёзы радости, бегущие по щекам. – Я всё никак не привыкну, что ты вырос…

Поймав лукавый взгляд брата, она вдруг вспомнила о насущном и нахмурилась.

- Сеня, мне срочно нужно поговорить с твоим командиром! Он у Владимирцева теперь? Подожди меня, пожалуйста, я скоро вернусь! Или, лучше, представь нас. Попробую быть вежливой.

Заметив воинственный настрой сестры, Арсений призадумался и осторожно, неуверенно спросил:

- Э-э, Сашуля, а зачем он тебе понадобился?

- Всего лишь хочу сказать пару слов, - с усмешкой сказала Александра. – Несчастная Марья Николаевна вот уже с полчаса бьётся в истерике по его милости! Уж не знаю, Сеня, что он за человек, но ему определённо не стоило быть грубым с женщиной! Тем более, с женщиной в её положении!

- Саша, я бы ни в коем случае не рекомендовал тебе с ним ругаться, и… - Арсений осёкся на полуслове, заметив, какой яростью вспыхнули карие глаза сестры. - Он, действительно, человек непростой, и временами грубый, но ссориться с ним определённо не стоит! Я прошу тебя, остынь! Пойдём лучше прогуляемся, и ты расскажешь мне, как очутилась здесь, так далеко от дома!

Наивный, он ещё думал, что сможет её удержать!

Безусловно, благородный порыв Арсения заслуживал наивысших похвал, но попытка с треском провалилась. Александра категорично покачала головой, и сказала твёрдо:

- Я тебе обязательно всё расскажу, но не раньше, чем выскажу этому мерзавцу всё, что о нём думаю!

- Ой-ой-ой, нет, Сашуля, пожалуйста, вот этого не надо! – Взмолился Арсений, для верности взяв свою неугомонную сестру за руку, но и это не помогло – Сашенька ловко высвободилась, наловчившаяся за годы войны отбиваться от особо настойчивых кавалеров-солдат. – Саша, постой! – Отчаянно крикнул он ей вслед, но было уже поздно, она распахнула дверь и ворвалась к Владимирцеву без лишних церемоний, и Арсению ничего не оставалось, кроме как последовать за ней, понуро опустив голову. Он предчувствовал скорую беду, и корил себя за то, что не мог ничего исправить.

В комнате Владимирцева ничего не изменилось за прошедшие минуты, ротмистр по-прежнему возлежал на жёсткой неудобной койке, баюкая свою руку, а Мишель стоял у окна, наблюдая за разгуливающими по хутору солдатами, и думал о своём. Впрочем, когда открылась дверь – без стука, без предупреждения – он обернулся, искренне недоумевая, кому это в голову могла прийти столь гениальная идея побеспокоить их без предварительного доклада.

И застыл.

- Простите, что я вот так врываюсь, Владимир Петрович, я просто… - Когда Саша, наконец, соизволила посмотреть в сторону его собеседника, она оборвала себя на полуслове, начисто забыв о том, что собиралась для начала извиниться перед Владимирцевым за отсутствие манер. – О, господи…

И о том, что изначально шла сюда заступиться за несчастную Марью Николаевну, она тоже забыла.

Она вообще обо всём на свете забыла, вновь увидев знакомые зелёные глаза, в которых потонула сей же час, безнадёжно и безвозвратно. Совсем как раньше. И будто не было тех долгих четырёх лет отчаяния, что разделяли их.

- Ох, Сашуля, ну до чего же ты упрямая! – Простонал Арсений, заходя в комнату следом за нею. И, будучи воспитанным куда лучше, чем его старшая сестра, счёл своим долгом представить их, как положено: - Знакомься, сестрёнка! Это и есть мой командир, небезызвестный тебе Михаил Гордеев.



» 3 (тогда)



Москва, 1915 г.

Саша не помнила, как Владислав Дружинин вытаскивал её из реки, она потеряла сознание при ударе о воду. Помнила только острую боль, сотнями иголок вонзающуюся в тело, помнила, как противно царапает нежную кожу тонкий колючий лёд… А потом наступил беспробудный мрак, лихорадочное забытье, в котором молодой организм отчаянно боролся за жизнь. И беззубая старуха с клюкой, уже подкравшаяся, было, совсем близко, вдруг отступила. Не без помощи Викентия Воробьёва, разумеется, и Владислава Павловича, Сашиного главного спасителя.

- Она не приходит в себя, - простонал в отчаянии Адриан Кройтор, переминающийся с ноги на ногу на пронизывающем октябрьском ветру. Своё пальто он самоотверженно снял, и накинул на плечи мокрого насквозь Дружинина, а сам теперь клацал зубами на кусачем осеннем морозце, но холода, однако, не чувствовал. Страх заглушал все эмоции, страх и какая-то подозрительная безнадёжность. Но Адриан не унывал, до последнего привыкший не сдаваться, и подначивал: - Воробьёв, чёрт подери, вы же врач! Сделайте что-нибудь!

Ничего, кроме искусственного дыхания Викентий Иннокентьевич сделать не мог, но и оно не привело её в чувство. Саша очнулась лишь на секунду, закашлялась, и потеряла сознание снова. Но она, по крайней мере, дышала, и когда Викентий Иннокентьевич убедился, что её грудь тяжко вздымается в такт дыханию, то с облегчением вздохнул и перекрестился. Он был невероятно бледен, и в бледности своей мог посоревноваться со свежим снегом, застилавшим улицу белой пеленой.

Подняв взгляд на брата, точно такого же обескураженного, Викентий Иннокентьевич сказал:

- Её срочно нужно в тепло. Отогреть, высушить… предотвратить последствия переохлаждения!

- Я помогу, - поспешно сказал Леонид Иннокентьевич, выйдя, наконец, из ступора. Именно он взял Александру на руки, и отнёс обратно в карету.

- Владислав Павлович, вас это тоже касается, - немного строго сказал доктор Воробьёв. - Не стойте на холоде, ну что вы как маленький?! Тоже хотите заработать пневмонию? Так это за милую душу: погода-то нынче для купаний самая подходящая!

Дружинин на суровый тон не обиделся, лишь смутился немного. И, переглянувшись с Адрианом, спешно зашагал назад ко второй карете. Кройтор последовал за ним, но на полпути спохватился, вернулся назад. Подняв с мостовой Сашину шубку, он бережно стряхнул с неё снег, и уж потом вернулся. А Дружинин, кутаясь в его пальто, тем временем говорил генеральше:

- Я не думал, что она… господи, мне и в голову не пришло бы, что у неё всё настолько серьёзно! Это я виноват! Я не должен был говорить всего этого при ней, я…

Адриан ни слова из дружининского монолога не понял, и заранее нахмурился. Дело пахло какой-то тайной, и, судя по растерянному и виноватому выражению лица генерал-майора, тайной не самой приятной. Справедливости ради, Кройтор решил заступиться:

- Виноваты?! Владислав Палыч, да вы герой! Вы же спасли девицу от верной смерти!

- Если бы не я, она вообще бы не прыгнула, - отозвался Дружинин, и замолчал, поймав на себе недоумённый взгляд княжны Катерины.

Ах, да, девушка же ещё не знала ни о чём! А он, обескураженный и расстроенный, едва ли не проговорился… Это от переохлаждения, должно быть. Наверняка именно поэтому так сложно держать себя в руках! А сердце сжимается от нестерпимой жалости к этой бедной, отчаявшейся душеньке… Дружинин посмотрел на генеральшу, и заметил на лице старой княгини отражение собственных тревог и эмоций. А Адриан раскрыл рот от недоумения, никак не ожидая увидеть всегда такую сдержанную хозяйку столь взволнованной и обеспокоенной.

- Если Воробьёв её не спасёт, - произнесла генеральша дрогнувшим голосом, - я закрою его больницу и лично прослежу за тем, чтобы его докторская практика завершилась одним днём! Если только он не вернёт её к жизни… пускай пеняет на себя.

- Не горячитесь, госпожа княгиня! – Заступился за безвинно пострадавшего наш честный Адриан. – Он же ни в чём не виноват! Не он, в конце концов, толкал её с моста!

- Какая разница?! - Возмущённо прошипела Волконская. - Если моя девочка не выживет, я ему этого так не оставлю!

Все трое - Адриан, Дружинин и княжна Катерина, удивлённо переглянулись. Княгиня сказала: “моя девочка”, им не послышалось? Что за диво, ведь старая генеральша никого не называла так ласково, разве что, свою покойную дочь, Юлию Николаевну?

Катерина такому обращению оскорбилась до глубины души. И, нахмурив бровки, сказала:

- Нужно подать весточку Серёже! Из-за этой глупой выходки он, бедняжка, теперь будет стоять там, на морозе! Заболеет ещё, чего доброго! Разве же он заслужил подобное отношение?

- Глупой выходки?! - Переспросил Владислав Дружинин. - Катя, ты не можешь быть такой жестокой! Да, соглашусь, поступок этот в высшей степени необдуманный, но, господи, бедная девочка едва не погибла!

- А нашу Катерину Михайловну, похоже, ничто в целом мире не волнует, кроме её драгоценного Авдеева, - строго произнесла княгиня, и Катерина под пристальным взглядом бабушки вспыхнула и пристыжено потупилась. - Так отчего же ты ещё здесь? Поезжай к нему и скажи, что свадьба отменяется!

- Откладывается, - с невыразимой тоской поправила её Катерина, но Волконская категорично покачала головой.

- Отменяется.

Дружинин внимательно посмотрел на генеральшу, но та больше ни слова не сказала, отвернувшись к окну. И, нервно комкая в руках снятые перчатки, молчала вплоть до самого дома. Лишь губы её шевелились время от времени, и Владислав Павлович догадался, что старая княгиня читает молитву.

Кройтор тоже нервничал, и нервничал заметно. Наверное, это неудивительно, он всегда был эмоциональным и остро переживал всё, происходящее вокруг, но внимательный генерал-майор сразу заподозрил неладное. Адриан явно беспокоился не столько за жизнь Александры, сколько за несостоявшуюся свадьбу. Влюблённость юной княжны Катерины в Сергея Авдеева ни для кого не была секретом, ровно как влюблённость Адриана Кройтора в неё саму. Вот почему управляющий так мечтал об этой свадьбе – глядишь, княжна и перестанет смотреть в сторону Авдеева, как только он превратится в женатого мужчину, и тогда, быть может, его собственные шансы возрастут? Что ж, в таком случае Адриан был весьма наивен: во-первых, потому что генеральша Волконская никогда и ни при каких обстоятельствах не допустила бы союза своей внучки-дворянки с собственным управляющим-румыном. И, во-вторых, зная натуру Сергея Авдеева, Владислав Дружинин (и мы вместе с ним) здорово сомневался, что замужество сдержит молодого графа от связей на стороне. А Катерина, похоже, была так влюблена, что легко согласилась бы и на роль его любовницы, лишь бы только быть рядом с любимым Серёжей!

“Диву даёшься, какие ныне девицы пошли!”, философски подумал Владислав Павлович, зябко кутаясь в плащ Адриана. С Катериной, положим, всё было ясно уже давно, но Александра…

Александра своим сегодняшним поступком выбила его из колеи!

- Я и не знал, что так бывает, - с искренней растерянностью сказал он генеральше, когда они вернулись назад, на квартиру, и Леонид Воробьёв на руках унёс Александру в одну из комнат. – Я никогда прежде не видел такой самоотверженности! Это же как нужно было влюбиться, чтобы не мыслить своей жизни без него? Я, право, поражён до глубины души! Мише, определённо, очень повезло, раз его полюбила такая девушка…!

- А этот бессердечный эгоистичный мальчишка даже не оценил собственного счастья! – С глухой яростью произнесла княгиня. – Отдал её Авдееву, и уехал! Хорошо ещё, если у него хватило совести попрощаться. Но если он и до этого не додумался, я не удивлюсь!

- Владислав Павлович, вам бы переодеться! – Вставил своё слово Кройтор, искренне переживающий за своего товарища и благодетеля.

- Проводи, Адриан. Возьмите что-нибудь из вещей Алексея, они придутся в пору. А потом спускайтесь вниз, я прикажу подать чаю, чтобы согреться… - Играть роль хозяйки было легко, на это старая княгиня, во всяком случае, отвлекалась от своих треволнений и ледяного страха перед неизвестностью.

Но ненадолго: пару мгновений спустя в дверь истошно заколотили, и молодой дворецкий Аркадий, заторопившийся открывать, вскоре доложил о визите графини Авдеевой. Софья Владимировна не заставила себя ждать, и заявилась в гостиную без приглашения, тяжело дыша и грозно сверкая глазами.

- Где эта мерзавка?!

- Кого это вы имеете в виду, многоуважаемая графиня? – Холодно осведомилась Волконская, изогнув бровь. – И с какой стати вы позволяете себе оскорблять кого бы то ни было в стенах моего дома?

На суровый тон генеральши разъярённая графиня внимания не обратила, ей было не до того.

- Где Александра и почему она до сих пор не в церкви?! Куда вы её спрятали?!

Адриан Кройтор, поглядев на воинственно настроенную генеральшу, сделал для себя выводы и решил на свой страх и риск выступить в качестве миротворца.

- Софья Владимировна, прошу вас, успокойтесь! – Взмолился он, встав между ними на случай, если благородные дамы возжелают, грешным делом, вцепиться друг другу в волосы. – И, пожалуйста, не нужно кричать, у её превосходительства, госпожи княгини, сегодня весь день болит голова! Софья Владимировна, войдите в положение…

- Где эта рыжая дрянь, чёрт возьми?! – Взревела графиня Авдеева, всплеснув руками. Ни миролюбивый тон Адриана, ни его реплики на неё не подействовали. Волконская, впрочем, в долгу тоже не осталась – дурное воспитание Авдеевой претило ей, ровно как и то, что Софья Владимировна позволяла себе хозяйничать в её, генеральши, квартире.

- Вы ещё смеете выражаться, не стесняясь моего присутствия?! Сквернословить?!

- Прошу вас, прошу вас, умоляю…! – Залепетал Адриан, широко расставив руки, будто и впрямь боялся, что эти две разъярённые фурии вцепятся друг в друга. – Госпожа графиня, Софья Владимировна, войдите в положение… - Искоса взглянув на недовольную генеральшу, Адриан лишь на секунду заколебался, а уж потом решился, и выдал: - Произошёл несчастный случай! Ужасный несчастный случай, едва не закончившийся трагедией, да-да!

“Что он несёт?!”, озадачилась, было, генеральша, но вставить хоть слово в пылкий монолог управляющего не представлялось возможным.

- У кареты сломалась ось, да ещё так неудачно, возле самого поворота на набережную… Она полетела вниз вместе с кучером, лошадьми, и всеми теми, кто был внутри… - Принялся самозабвенно врать находчивый румын, но изображать отчаяние у него получалось до того здорово, что графиня Авдеева невольно прислушалась к нему. – Александру Ивановну лишь чудом удалось спасти, и если бы не героизм Владислава Павловича, страшно представить, что было бы!

Вышеупомянутый Владислав Павлович присутствовал здесь же, мокрый до нитки и какой-то потерянный. А уж это окончательно убедило разошедшуюся ни на шутку графиню мигом сменить гнев на милость.

- Как она? – Обеспокоенно спросила Авдеева, додумавшись, наконец, поумерить обороты и не гневить генеральшу Волконскую почём зря. – Я хочу её видеть!

- Это исключено, - категорично сказала княгиня, не забыв смерить гневным взглядом сначала Адриана за эту ложь, а затем и саму графиню за безобразное поведение. – С ней доктор сейчас, и пока бедняжке противопоказаны визиты.

- Но как же… как же свадьба? Гости уже собрались, все ждут только её… За всё уже уплачено наперёд, да как же так могло получиться?! – Растерянная Софья Владимировна уже по одному блеску в глазах генеральши поняла, что не следовало всего этого говорить.

- Девочка едва не погибла сегодня, а вас беспокоят только деньги? – С вызовом спросила старая княгиня. – Хорошая же из вас выйдет свекровь, госпожа Авдеева! Ну просто замечательная!

- Что?! Да вы ещё смеете упрекать меня?! Вы хотя бы знаете, в какую сумму мне всё это обошлось?! – Возмущённо воскликнула Софья Владимировна. – Не говоря уж о пятне на нашей репутации из-за этого неравного брака! Хорошо, я и это готова была стерпеть ради счастья своего сына! Но перенос свадебной церемонии – это уже слишком! Где эта девчонка, пускай немедленно спустится, и я отвезу её в церковь! Пару часов на ногах она должна выдержать, обязана, будь она неладна! Раз уж ей так хочется поскорее стать графиней, пускай сделает хоть что-то ради этого!

- Авдеева, в своём ли вы уме? – Сухо осведомилась генеральша, не сводя с Софьи Владимировны подозрительного взгляда. – Я повторюсь, коли вы не поняли с первого раза, ни на какое венчание Александра не поедет, и точка! Она для этого слишком слаба, и я не позволю вам мучить бедную девочку ради прихотей вашего… сына!

Вашего “проклятого” сына, она собиралась сказать, но вовремя вспомнила про своё дворянское воспитание, и решила не сквернословить. Пока. Но что-то подсказывало княгине, что Софья Авдеева своим безграничным упрямством доведёт её до белого каления с минуты на минуту, и тогда пиши пропало.

- Считаете, что имеете право разговаривать со мной в таком тоне? – Прищурившись, спросила графиня, распаляясь всё больше и больше. – Да кто вы вообще такая?! Вы ей даже не родственница!

- Вы пока ещё тоже, - не без удовольствия отметила этот факт старая княгиня. – А посему я не вижу ни единой причины терпеть вас в своём доме долее необходимого. Адриан, проводи госпожу графиню до выхода, будь добр!

На деле сделать это оказалось не так-то просто, ибо Софья Владимировна по-хорошему уходить не собиралась, и вознамерилась как минимум разразиться знойной тирадой на прощанье. С большим трудом её удалось унять, но когда Адриан всё же выпроводил графиню за дверь и вернулся, вместо благодарности получил строгий взгляд от княгини Волконской.

- Зачем ты ей солгал?

Управляющий в растерянности замер на пороге, не зная, куда деваться от этих проницательных, чёрных глаз. Он сквозь землю готов был провалиться, но выручил Дружинин, как всегда, пришедший на помощь в самый нужный момент:

- Оставьте его, прошу вас, - сказал он княгине. – Адриан хотел как лучше! Александре сейчас меньше всего нужна репутация самоубийцы, вы же видели, как решительно была настроена графиня!

- И что? – Равнодушно поинтересовалась Волконская, с таким видом, словно Софья Авдеева и впрямь значила для неё не больше, чем пустое место.

- Прошу вас! – Повторил Дружинин, проникновенно глядя на генеральшу. Та, в свою очередь, устало вздохнула и вновь повернулась к Адриану.

- Кажется, я просила тебя проводить Владислава Павловича в комнату Алексея и помочь ему переодеться в сухое?

- Э-э…

- В таком случае, почему вы оба ещё здесь?! – С гневом воскликнула она, и Кройтор, подорвавшись со своего места, едва ли не бегом бросился к Дружинину. Тот, в свою очередь, подумал, что преданность румына заслуживает высших похвал - он был, в конце концов, управляющим, а не простым слугой! - но Волконская бессовестно эксплуатировала его как самого обычного раба, а Адриан позволял ей это делать, и не роптал. Неужто из-за Катерины? Чтобы не впадать в немилость у своей строгой хозяйки, он терпел подобное несправедливое отношение, ради того лишь, чтоб время от времени получать возможность видеться с предметом своих грёз, юной княжной Волконской? Если так, то Адриана ещё больше жаль.

Старая генеральша очевидные мотивы тоже разгадала, слишком проницательной и мудрой была она для того, чтобы не понять, чем на самом деле руководствовался “миролюбивый” Адриан. Потому она и была в бешенстве. Но ругаться ещё и с Адрианом не хотела, не найдя в себе сил даже на то, чтобы как следует отчитать его за эту ложь. Ей и вовсе было не до чего, княгиня нервно расхаживала по гостиной, прислушиваясь к голосам из-за стены, и беззвучно молилась о “своей девочке”, бедной Сашеньке, глупой, влюблённой Сашеньке…

И когда за её спиной скрипнула и открылась дверь, генеральша резко обернулась, нервно заламывая пальцы, и поспешила навстречу Леониду Воробьёву.

- Ваш брат справился? – Спросила она обеспокоенно, и тревога в её глазах несказанно удивила Леонида Иннокентьевича. До сей поры он никогда не видел княгиню Волконскую такой взволнованной. – Что, что с нею? Как она?

- У неё начался сильный жар, - ответил Воробьёв, стараясь собственного беспокойства не выдавать, чтобы не пугать княгиню ещё больше. – Не переживайте, Викентий сделает всё возможное.

- Пусть сделает даже невозможное! – Воскликнула княгиня. – Мы не можем потерять её, не можем!

Эти слова она произнесла до того твёрдо, что у расстроенного Леонида Иннокентьевича появилась некая уверенность. Он всё ещё не понимал, с какой стати старая княгиня так заботится о благе посторонней девушки, но был искренне благодарен ей за это.

- Может быть, стоит предупредить остальных? – Несмело спросил он. – Сергея Константиновича и Алёну Александровну в первую очередь! Они же, наверное, всё ещё ждут, беспокоятся? Я мог бы съездить туда.

- Софья им скажет, - отмахнулась княгиня. – Она только что была здесь, и наверняка поехала обратно, чтобы сообщить гостям эту неприятную новость! С минуты на минуту явится Алёна. И, Леонид Иннокентьевич, вот что… будет у меня к вам просьба - не пускайте Авдеева, если он приедет. Придумайте что-нибудь, соврите, но, бога ради, чтобы ноги этого человека не было в моём доме!

Леонид Иннокентьевич только улыбнулся в ответ, и с удовольствием пожал протянутую по-мужски ладонь старой генеральши. Та тоже улыбнулась, а её тёмные глаза загадочно блеснули из-под всё ещё чёрных, несмотря на седину в волосах, бровей.

И когда Сергей Авдеев приехал, да не один, а в компании Алёны, не находившей себе места от волнения, Леонид Воробьёв непреодолимым препятствием вырос у них на пути.

- Леонид Иннокентьевич, и вы здесь! – Ахнула Алёна, никак не ожидая увидеть старшего Воробьёва на квартире у генеральши, но уже в следующую секунду позабыла об этом, и вцепилась в его руку. – Где моя дочь? Что с нею? Мне можно её увидеть? Леонид Иннокентьевич, умоляю вас, не томите, скажите!

- С нею мой брат сейчас, она жива, успокойтесь. Но на счёт визитов… - Воробьёв многозначительно посмотрел на бледного Сергея Константиновича, облачённого в нарядный белый смокинг, и вздохнул. – Думаю, пока рано об этом говорить. К ней не велено никого пускать.

Ради общего блага он не стал уточнять, что “не велено” было генеральшей, а вовсе не строгим доктором.

- Позвольте, я провожу вас, - не без намёка сказал Леонид Иннокентьевич, протянув Алёне руку. Та растерянно уставилась на его ладонь, всё ещё не веря в происходящее.

- То есть… мне не дадут даже увидеть её? – Осевшим голосом спросила она. – Леонид Иннокентьевич, смилуйтесь! Я ведь с ума сойду от этой неизвестности!

- Викентий позаботится о ней, вы же знаете, он творит настоящие чудеса! – Вкрадчиво, но очень убедительно говорил Воробьёв, провожая к дверям Алёну и поникшего Сергея Авдеева. В коридоре им встретился Адриан, уже помогший Дружинину переодеться, и, на взгляд Леонида Иннокентьевича, лучшего времени для его появления придумать было нельзя. Алёна как раз спросила:

- Как же всё это произошло? Пожалуйста, расскажите!

И Воробьёв щедро передал эстафету бойкому румыну, у которого гораздо лучше получилось сочинять. Адриан послушно кивнул, прежде низко поклонившись гостям, и стал в подробностях рассказывать о страшной аварии, случившейся на мосту. Он был блестящим актёром, и вещал до того правдоподобно, что ни у кого и в мыслях не возникло усомниться! Рассказывая о сорвавшихся в воду лошадях, Адриан вполне натурально пустил слезу - ах, как жаль бедных животных! - а о героизме Владислава Дружинина он повествовал с таким упоением, что чувство восторженности ещё долго не покидало всех тех, кто слышал эту историю.

Алёна сказала, что непременно поблагодарит генерал-майора при встрече, и сегодня же сходит в церковь, чтобы поставить свечу – за него, а также за свою бедную дочь. Кройтор заверил её, что это замечательная идея, и, сделав знак Воробьёву остаться, сам снял с вешалки своё пальто, и вышел проводить Алёну и Сергея Константиновича. Каждый из них переживал общую беду по-своему: Алёна говорила без умолку, в основном, засыпая Адриана вопросами, а вот Авдеев, наоборот, молчал. Бледный, как полотно, он ни слова не проронил с той самой минуты, как явился, не считая короткого приветствия. Судя по всему, мальчик серьёзно переживал, и сердобольному Адриану сделалось жаль его. Авдеев до того ушёл в себя, что не заметил, как вышел прямо под холодный дождь, вперемешку со снегом падающий с небес. Холодные капли стекали по его лицу, по красиво уложенным светло-русым волосам, а он ни малейшего внимания не обращал на всё это, пребывая в каком-то странном, потерянном состоянии. Адриан, коему в пору работать нянькой или гувернёром, раскрыл над Авдеевым свой предусмотрительно захваченный зонт, и пожурил ласково:

- Сергей Константинович, ваше благородие, простудитесь! Негоже в непогоду такую раскрытым ходить.

- Что? – Авдеев вскинул голову, будто только теперь сообразив, где находится и что происходит вокруг. Перехватив заботливый взгляд Адриана, он вяло улыбнулся и пробормотал: - Ах, да, да… Спасибо.

И вновь ушёл в себя.

И, знаете, это было даже хорошо! Несчастный жених, переживающий глубокую личную драму, был до того увлечён собственными переживаниями, что не обращал ни малейшего внимания на то, что творилось перед самым его носом. Вот, на свою будущую тёщу, например… Которая, несмотря на подавленное состояние, оказалась куда более внимательной, нежели Авдеев. Заметив белую карету с гербом Волконских, что стояла с угла дома, Алёна Александровна поначалу недоумённо нахмурилась, а затем сдвинула брови на переносице. И с сомнением перевела взгляд на Адриана Кройтора, который уже по одним глазам понял – всё пропало. Плакала его такая складная, такая чудесная ложь!

- Сергей Константинович, извольте, пожалуйста, садиться, - сглотнув, пробормотал Адриан, помогая Авдееву забраться в крытый экипаж, украшенный белыми лентами и букетами из бумажных цветов. Ныне они сиротливо мокли под холодным октябрьским дождём вперемешку со снегом, и выглядели по-особенному жалко. Адриан закрыл за Авдеевым дверцу, а сам прижался к ней спиной, когда Алёна вплотную подошла к нему и прошипела грозно:

- Как прикажете это понимать?!

Растерявшись поначалу, румын не сразу придумал, что ответить, и, пресекая его очередные попытки выкрутиться и солгать, Алёна сказала:

- Я почти полгода каталась на именных каретах Волконских и знаю их все до единой! А эту тем более! Белая куда лучше остальных подходит для свадебного торжества, не так ли? Почему тогда она здесь? И лошади на месте, а вы ведь сказали, что они утонули в реке!

- Госпожа Гордеева, я прошу вас, возьмите себя в руки, - пылко зашептал Адриан, краем глаза заметив, что Сергей заинтересовался их беседой, и теперь хотел узнать, чем же вызвано Алёнино промедление, и почему она никак не присоединится к нему.

- Что у вас там на самом деле случилось? - С тоской в голосе спросила Алёна, в отчаянном жесте взяв Адриана за руку. – Я прошу вас, скажите мне, я имею право знать!

Поразмыслив над её словами, Адриан решил - она права. Уж от неё-то скрывать истинное положение дел было бы в высшей степени жестоко. Поэтому он сказал как на духу:

- Ваша дочь пыталась покончить с собой. Остальное: чистая правда, генерал-майор Дружинин спас её, вытащив из воды. Если бы не он, дело добром не кончилось.

Алёна зажала рот рукой, чтобы не закричать, но слабый стон отчаяния у неё всё равно вырвался. Адриан с сочувствием кивнул, и, вновь обернувшись на Авдеева, сказал Алёне еле слышно:

- Умоляю вас, не говорите ни о чём Сергею Константиновичу! Этот брак ещё можно спасти, если только он не узнает и не передумает! А что касается вашей дочери – уверен, как только она придёт в себя, то поймёт, какую глупость совершила! Пожалуйста, прошу вас, госпожа Гордеева, вы ведь тоже заинтересованы в этой свадьбе, я знаю…

Алёна была слишком шокирована для того, чтобы должным образом отметить это “тоже”. Она просто слушала уговоры Адриана, и согласно кивала в ответ.

- Да, да… конечно, я ничего ему не скажу… моя бедная девочка! Да как же ей в голову-то пришло… ох, господи, теперь об этом будут судачить в свете… Софья Авдеева меня попросту убьёт! О, боже, я этого не вынесу… Девочка моя, моя бедная, глупая доченька!

- Алёна Александровна, - Адриан положил руку на её плечо, и Алёна вздрогнула, испуганно подняв глаза. – Мы должны обыграть это как несчастный случай. И тогда свадьба состоится! Да, будет скандал. Да, кто-то сочтёт это дурным предзнаменованием… Да, Авдеева явно станет отговаривать сына от повторной попытки. Но мы-то с вами ведь не допустим этого, Алёна Александровна? Мы сделаем так, чтобы у них всё получилось! И я вам в этом помогу.

- Да, да… спасибо, спасибо вам большое! – Прошептала она, и попробовала улыбнуться Адриану, а он улыбнулся ей в ответ. И галантно подал руку, чтобы помочь забраться в экипаж.

- Никому ни слова, госпожа Гордеева, я прошу вас, - напоследок прошептал он, и запечатлел на её ладони учтивый поцелуй. Алёна кивнула, так и не додумавшись удивиться - а с какой стати этот человек ей помогает? Усевшись на сиденье рядом с Авдеевым, она попросила извозчика везти их к гостинице.

Адриан постоял ещё немного, глядя вслед удаляющемуся экипажу, и лишь когда он растворился в серой пелене дождя, уныло вздохнул и зашагал обратно к дому.



» 3 (тогда) продолжение главы

Саша пришла в себя лишь поздно ночью, когда на спящей улице зажглись тусклые огни. Ей стало трудно дышать, и она, хватая ртом воздух, закашлялась, захрипела, и открыла, наконец, глаза. Но поначалу не увидела ничего, кроме сине-серого полумрака, и теней, что бросала на стены росшая за окнами берёза.

“Где я? Что со мной? Почему такая слабость во всём теле?”, думала девушка, приглядываясь к очертаниям мебели в полумраке комнаты. Чья это была комната? Как она в ней очутилась? И почему, господи помилуй, она не могла пошевелиться?

Саша помнила, что должна была сделать что-то важное, в сознании тяжким грузом висело ощущение того, что она не исполнила свой долг – но, несомненно, должна будет исполнить, как только встанет на ноги.. А вот с этим-то нынче имелись некоторые трудности!

“Господи, как кружится голова!”, отметила она с недоумением и отчаянием, поняв вдруг, что не сможет подняться с постели. А потом послышался шелест юбок, тихие шаги, и на разгорячённый и влажный Сашин лоб легла сухая, прохладная ладонь.

- Тихо, тихо, девочка моя… - Скрипучий голос генеральши Волконской донёсся сквозь пелену этого странного полусна полуяви, и он-то, наверное, и помог Саше удержаться в сознании.

- Это… вы? - Хрипло спросила она, силясь разглядеть старую княгиню во мраке ночи.

- Лежи, милая, и не разговаривай. Доктор прописал тебе полный покой. Всё хорошо. Ты дома. А я рядом, и никому не позволю тебя обидеть.

Саша хотела поблагодарить княгиню за заботу, но лёгкие вдруг скрутило, свело болезненной судорогой, и она, задыхаясь, вытянулась на подушках и прижала руку к ноющей груди. И вспомнила всё. Вот так, за одно короткое мгновение, будто вся жизнь перед глазами пронеслась. Высокий и статный зеленоглазый красавец, их первая встреча, холодный приём на Остоженке у Гордеева и горячие поцелуи под сводом полуразрушенной часовни. И недавние слова генерал-майора Дружинина, жестокие, страшные слова: «Увы, но нам придётся смириться с тем, что мы никогда больше его не увидим»…

Отчего эти слёзы на глазах? Из-за разрывающихся от нестерпимой боли лёгких, или из-за саднящей боли на душе…? Как бы знать теперь!

- Это… правда? – Еле слышно, почти беззвучно спросила Саша, поймав руку генеральши, когда та склонилась над ней. – То, что сказал генерал-майор – правда?

- Александра…

- Правда или нет?! – Куда более требовательно произнесла она, позволив себе немыслимое - перебить саму княгиню Волконскую! – Князь… ваш внук… он… он больше никогда не вернётся?

Старая княгиня, переживающая утрату горячо любимого внука, вздохнула с тоской, и, сжав Сашину руку в своей ладони, сказала повелительно:

- Ты должна забыть его, девочка моя. Забыть и научиться жить без него.

- Я не смогу, - пролепетала она, чувствуя, как обжигающе горячие слёзы бегут по щекам. - Я ведь люблю его… Я никогда его не забуду…

- Ты должна, - с нажимом произнесла старая княгиня. – Иначе ещё один прыжок с моста не заставит себя долго ждать, а Дружинина в следующий раз может и не оказаться рядом!

- Так это он выручил меня? Ох, господи, как стыдно… простите… я доставила столько неудобств…

- Пустяки, - отмахнулась княгиня. – Главное, что ты жива!

- О господи, а как же моя свадьба? – Запоздало спохватилась Саша, похолодев от одной лишь только мысли, что придётся теперь объясняться с Софьей Авдеевой.

- Никакой свадьбы не будет, - ответила генеральша. – Церемония отменяется.

- Да, но…

- И никаких “но” я слышать не желаю! – Категорично произнесла старая княгиня. – Ты не выйдешь замуж за этого человека, я тебе не позволю.

Кажется, это и были те самые слова, которые Саша так хотела услышать сегодня утром.

Но, увы, сейчас проку от них было немного.

- Что? Почему? – Быстро спросила она, и тут же закашлялась. Внутри всё опять свело болезненной судорогой, и Саше стоило больших усилий сделать хотя бы ещё один вдох.

- Потому, что ты не любишь его, это же очевидно! – Отозвалась княгиня, успокаивающе гладя её по волосам. – Коли любила - не прыгнула бы в реку, с вполне себе очевидными намерениями! Это я во всём виновата. Не остановила, не предостерегла… И ведь видела твои мучения, понимала всё прекрасно, так нет же! Думала, как и все: “стерпится-слюбится”, Авдеев не самый плохой кандидат в мужья, а уж для бедной провинциалки и вовсе завидный жених! Как и все, я жестоко ошиблась. Я недооценила тебя, моя девочка, прости.

- Это вы меня простите! Я не хотела доставлять вам хлопот, я вовсе не думала…

…не думала о чём? Что Дружинин вовремя придёт на помощь? Это она хотела сказать? Как бы там ни было, очередной приступ острой боли заставил Сашеньку согнуться пополам, и закашляться до хрипа. Кажется, так плохо ей не было ещё никогда. А старая княгиня всё это время была рядом, и, уложив её на подушки, собственноручно сменила компресс. И когда на Сашин разгорячённый лоб легла смоченная уксусом прохладная повязка, стало немного легче. Сердечная боль, правда, никуда не ушла, но хотя бы голова не раскалывалась на части. И тогда она сказала:

- Я всё равно должна буду выйти замуж за Сергея Авдеева. Я дала ему слово.

- Слово своё можешь смело забирать назад, - хмыкнула генеральша. - А будет возмущаться - ссылайся на меня. Пускай попробует высказать мне свои претензии! Духу не хватит, готова спорить.

- Вы не понимаете… я не могу так поступить с ним! Это… это нечестно, жестоко! Именно так ваш внук поступил со мной, и я знаю, до чего это обидно и больно! Я не хочу быть такой же! Не хочу играть с Серёжей, не хочу смеяться над его чувствами, и сердца его разбивать тем более не хочу! Он этого не заслуживает, он же любит меня!

- Об этом ты, наверное, думала, когда прыгала с моста? - С сарказмом спросила генеральша, и, несмотря на то, что Саша не видела толком её лица, она поняла - старая княгиня хмурится. Недовольно, сурово, как обычно, когда кто-то смел идти поперёк её воли.

- Я вообще не знаю, о чём я думала, - призналась Сашенька убито. И принялась смотреть в потолок, где играли тени от колышущихся на осеннем ветру голых берёзовых ветвей. – Понятия не имею, как можно было совершить такой беспечный, эгоистичный поступок! Я совсем забыла о маме, о брате… как бы они жили без меня?! Господи, как стыдно… я ведь всерьёз хотела… господи…

С каждым словом голос её становился всё тише и тише, и окончание фразы княгине удалось разобрать с большим трудом.

- Понимаете… я просто осознала тогда… в тот момент… что не могу без него… не могу, понимаете? Мне незачем жить, если его больше нет! Господи, я люблю его… я до сих пор люблю его, несмотря на то, что это чувство никогда и не было взаимным… Какая же я глупая…

- Ты не глупая, девочка моя, - сказала генеральша, и, присев на краешек кровати, провела рукой по влажной Сашиной щеке, стирая горькие слёзы. – Ты не глупая, ты просто очень несчастная, вот и всё.

Некоторое время они провели в молчании, Саша по-прежнему бесцельно рассматривала потолок, чувствуя, как жар во всём теле становится сильнее и сильнее, как по-прежнему ноет в груди. А генеральша заботливо гладила её спутанные волосы, думая о том, что в последний раз сидела так, наверное, лет двадцать назад, у постели своей любимой Юленьки, когда та плакала с таким же отчаянием, впервые заподозрив мужа в измене.

И, как и её дочь когда-то давным-давно, Саша спросила, спустя несколько минут:

- Что же мне теперь делать?

И до того отчаянно прозвучал её хриплый шёпот, что старая княгиня, суровая и властная женщина, едва ли не расплакалась сама, чувствуя боль этой несчастной девушки как свою собственную. Погладив Александру по щеке, она повторила решительно и однозначно:

- Забыть его.

“Забыть…? Вы думаете, у меня получится?! – Хотелось закричать Саше, но, увы, она уже и слова не могла сказать из-за огненной боли в горле и груди. – Вы думаете, я могу это контролировать?! А, если бы могла, неужели не сделала бы этого ещё в тот день, когда он уехал?!”

Но в глубине души Саша понимала, что генеральша права. Нужно в срочном порядке выбросить Мишеля Волконского из своей головы, иначе она попросту не сумеет жить дальше. А ведь от их свадьбы с Сергеем зависело будущее её младшего брата Арсения – об этом она подумала?! Да и самого Серёжу было жаль до слёз – бедный, как он теперь там? Он ведь так боялся, что свадьба не состоится! Страшно представить, какой ужас он испытал, когда сбылись самые чёрные его опасения!

“Я забуду”, твёрдо пообещала себе Саша, проваливаясь в очередную болезненную и лихорадочную бессознательность. “Я забуду его, и научусь жить без него… Всё, как сказала княгиня. Я забуду…”

И она забыла.

Конечно, не сразу, не в первое время. Ещё много ночей подряд она видела Мишеля во сне, но каждый раз всё заканчивалось одинаково: образ становился всё более расплывчатым и нечётким, стремительно ускользал, несмотря на все Сашины попытки удержать, поймать, сохранить в памяти…

А потом она запретила себе о нём думать, и тогда эти сны прекратились. И поначалу от этого было немного грустно, но тогда Саша вспоминала слова генеральши Волконской и понимала: так правильно. Так лучше, чем продолжать медленно умирать без него.

Правда, эти погибельные зелёные глаза всё никак не забывались, и Саша предприняла немало усилий для того, чтобы стереть болезненные воспоминания из своего сердца. И, благодаря потрясающей силе воли и врождённому упорству, в конце концов у неё это получилось.



» 4 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

А может, она только думала, что получилось?

До последнего Саша не понимала, как могла столь жестоко ошибиться в самой себе, но в одночасье стало ясно – то был самообман. Один большой самообман, которым она тешила себя, чтобы не сойти с ума все эти годы.

Ничего она не забыла, это очевидно. Его, в отличие от собственного брата, она узнала с первого взгляда, в ту же секунду, уже по одному тому, как отчаянно заколотилось сердце в груди.

Только в его присутствии Саша чувствовала себя так странно, только на него лишь одного так предательски реагировало её бедное сердце…

Это был он, князь Волконский, которого она так сильно любила когда-то, и из-за которого едва ли не утопилась в Москве-реке тем далёким октябрьским днём накануне собственного венчания.

Высокий, широкоплечий, безупречно красивый, он стоял напротив, не сводя с Саши своих колдовских зелёных глаз. Он почти не изменился за минувшие четыре года: всё так же не носил ни усов, ни бороды, но зато отрастил длинные волосы, доходящие едва ли не до плеч. Непокорная тёмная чёлка, как и раньше ниспадала на лицо, но ощущения неаккуратности не создавала, скорее добавляла долю изящества в и без того совершенный образ Мишеля Волконского.

Правда, ныне он звался Гордеевым, но сути это не меняло. В тёмном офицерском мундире, с блестящими золотом звёздами на погонах, он держался с ещё большим достоинством, чем раньше. А во взгляде неизменная знакомая отрешённость, вкупе с былой надменностью и чувством собственного превосходства. Правда, когда он увидел Сашу, все привычные эмоции в один момент сменились бесконечной растерянностью.

Владимир Петрович, пристально наблюдавший за товарищем, едва ли не съехидничал, дескать – что это с тобою, Мишель? Не ты ли привык всегда контролировать ситуацию, быть хозяином положения? Отчего же так потерян нынче? Но вместо этого Володя сказал лишь короткое: “Боже мой!”

А Мишель и вовсе ничего не сказал, до того поразила его эта неожиданная встреча.

- Вы… живы… - Дрогнувшим голосом произнесла Александра, и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, бросилась к нему. Обняла за шею, прильнула к широкой груди, и крепко зажмурилась. Она не плакала больше, у неё от сильнейшего нервного шока попросту не осталось на это сил. Она просто боялась его отпускать, боялась, что никогда больше не увидит его, если разомкнёт руки сейчас.

И Мишелю не оставалось ничего другого, кроме как обнять её в ответ, правда, сделал он это весьма и весьма неохотно, под изумлёнными и недоверчивыми взглядами Арсения и Владимирцева. Положив руки на хрупкие плечи, Мишель отстранил Сашу от себя, и, посмотрев в тёмные увлажнившиеся глаза, спросил довольно неприветливо:

- Что ты здесь делаешь?!

Она хотела ответить, но не смогла. Открыла рот, поняла, что не сможет вымолвить ни слова, и закрыла его, отрицательно помотав головой. И всё смотрела, смотрела в эти родные зелёные глаза, пытаясь поверить в то, что это именно Мишель Волконский, стоит сейчас перед ней. Живой…

Наконец, кое-как справившись с первым впечатлением, Саша спохватилась, отпрянула, сделала поспешный шаг назад. И, вновь покачав головой, заговорила с осуждением:

- Господи, ну как же можно было… разве можно быть таким жестоким?! Мы ведь считали вас погибшим всё это время, а вы?! Неужели не было возможности написать, ни единой за четыре года?! Всего-то пару строк, что вы живы! Вы бы сделали этим счастливее вашу бабушку и сестру, и… - «И меня», хотела сказать она, но не сказала, заметив привычную холодность во взгляде Мишеля – совсем как тогда, в день их последней встречи. И это её моментально отрезвило, прямо в ту же секунду!

Сразу вспомнились ледяные воды Москвы-реки, и это страшное чувство, когда тебя тянет вниз глубокая, чёрная пучина. И все те кошмарные дни после, когда Саша поклялась себе, что перестанет думать об этом человеке ради своего же блага! Он не любит её, не любит и никогда не любил. А она… ведёт себя как последняя дурочка! Ничему не научилась за четыре года, ничему…

Поэтому, вместо всего того, что могла бы сказать, Саша произнесла лишь укоризненное:

- Как же вам только не стыдно…?

По Мишелю не скажешь, что ему было особенно стыдно. Он мог бы много чего сказать в оправдание, но не стал. Чувствовал, как тяжёлый взгляд Владимирцева прожигает ему спину, и видел боковым зрением, с каким любопытством слушает их задушевную беседу Арсений. Так что, вместо объяснений, он лишь невозмутимым, недрогнувшим голосом повторил свой вопрос:

- Что ты здесь делаешь?

«Будто не слышал меня вовсе», подумала Саша, с головой окунаясь в воспоминания о событиях четырёхлетней давности. О, да, он всегда именно так себя с нею и вёл, будто она чем-то ему обязана, и должна благодарить уже за одно то, что его величество снизошло до разговора с нею! И раньше она и впрямь готова была благодарить – вот до чего сильно любила…

Сейчас же уязвлённое самолюбие взяло своё, и Александра насмешливо улыбнулась в ответ, и сказала небывалое:

- А вот это, позвольте, не ваше дело! Я пока ещё не ваша подчинённая, и отчитываться перед вами не обязана!

Владимирцев шумно выдохнул у Мишеля за спиной, предвидя возможные последствия такой дерзости, а Арсений, прижав обе руки к груди, заметно побледнел. За сестру сделалось по-настоящему жутко, ибо никому и никогда подполковник Гордеев не позволял разговаривать с собой в таком тоне.

А ей позволил.

- Более того, - с усмешкой продолжила Александра, опьянённая собственной безнаказанностью, - титулы давно отменили, так что вы уже даже не князь, и вам больше нечем меня попрекнуть! Так что, советую прежде придумать хороший аргумент, с чего это вдруг я должна перед вами отчитываться!

- Саша, пожалуйста, замолчи…! – Взмолился Арсений, сложив ладони вместе. На командира он и смотреть боялся, с ужасом понимая, что собственное благородство не позволит ему не заступиться за сестру – а значит, придётся идти против самого Гордеева ради Сашиного блага! О, боже, ну кто тянул эту неугомонную девчонку за язык? И если бы Арсений нашёл в себе сил поднять взгляд на Мишеля, то изумился бы ещё сильнее.

Тот вовсе не собирался вышвыривать дерзкую барышню за дверь, а уж грубить ей в ответ не собирался тем более. Он просто наблюдал за её бешенством, изо всех сил стараясь побороть улыбку, чего с ним не случалось уже давно. Года четыре, или около того…?

- Мы теперь с вами на равных, ваше величество, спасибо новой власти и их законам! – Не унималась Александра, глядя на него снизу вверх, но очень воинственно. – Неприятно, наверно, в одночасье всё потерять и стать точно таким же простым человеком, как и я? Одним из тех, коих вы с самого рождения презирали?

Мишель как раз задумался над ответом, когда в комнату Владимирцева ворвался поручик Беспутников, взволнованный и растрёпанный – будто успел добежать до самого Екатеринодара и вернуться обратно.

- Михаил Иванович! – Воскликнул он с порога. – Прошу прощенья, что без доклада! Там ваши вернулись, привели двоих пленных, и… с ними девушка.

Ничего хорошего эти новости не сулили, однако появление поручика всё же слегка разрядило обстановку.

- Вот только девушек нам сейчас и не хватало, - произнёс Мишель с раздражением, а сам подумал, что для начала неплохо бы справиться с одной! – Определите их куда-нибудь, я сейчас подойду, - он повернулся к Александре, и сказал тихо, но до того внушительно, что у той едва не подкосились колени от его слов: - Хочешь совет, сестрёнка? На твоём месте я бы помалкивал о своих симпатиях к новой власти, находясь у белогвардейцев в тылу! В один прекрасный момент это может очень дурно закончиться.

Прозвучало это как самая настоящая угроза, но Сашу испугали не столько сами слова, сколько взгляд, сопровождающий их.

«Он обо всём знает», поняла она, и похолодела.

Но как…? Откуда?

Он же и часу не провёл на этом проклятом хуторе, кто мог ему доложить?! Да и из местных её тайны, вроде бы, никто не знал – разве что, покойный доктор Ульяненко, которого Саша вынуждена была сменить? Но тот умер задолго до прихода константиновского полка, так что подобный вариант исключался.

Пока она думала, Мишель подошёл к всё ещё напуганному Арсению, и, протянув руку, потребовал:

- Дай мне револьвер.

И пока юноша безропотно исполнял приказ, доставая оружие из кобуры, Мишель обернулся на Александру, и, всё тем же опасно тихим голосом, сказал:

- С тобой я потом поговорю.

«Он знает», в очередной раз подумала Саша. И испытала в связи с этим ни с чем не сравнимый ужас. Что ни говори, но Мишель Волконский и в прошлые времена не производил впечатление человека, с которым легко найти общий язык или договориться.

«Он убьёт меня теперь», испуганно подумала Саша, и только теперь поняла, что молодой русоволосый поручик, стоявший в дверях, внимательно и не без интереса смотрит на неё. Она запоздало вспомнила о своих манерах, ровно как и о своём безудержном желании уйти как можно дальше от Мишеля Волконского, или Гордеева, как там его величают?

- Вас проводить, мадемуазель…? – Вежливый, галантный и очень хорошо воспитанный поручик своей елейной улыбкой привёл ревнивого Володю Владимирцева в ещё большую ярость, нежели Мишель с его холодной грубостью.

- Александра Ивановна, - представилась Саша, и, с усмешкой взглянув на Мишеля, добавила: - Авдеева.

Вот только расстроился из-за этих слов вовсе не Мишель, а всё тот же Володя. С невероятной тоской он посмотрел на Александру, и застонал, но когда она обернулась на него, ротмистр сделал вид, что это из-за неудачного движения плечом, а не от разочарования.

- Авдеева, значит, - всё тем же невозмутимым и чуть насмешливым тоном произнёс Мишель, перехватив её пылающий взгляд. – Что ж, никто и не сомневался…

«Ах он мерзавец!», - подумала Саша с яростью, испытывая ни с чем не сравнимое желание наброситься на него с кулаками прямо вот в этот самый момент. Что ж, Мишель своим поведением подобное желание вызывал довольно часто, и не у неё одной.

«Да как он смеет?! Как смеет упрекать меня? Он хотя бы представляет себе, через какой кошмар я прошла по его милости?! Чёртов негодяй, эгоист, подлец!» - вместо того, чтобы сказать всё это, Саша широко улыбнулась, демонстрируя чудеса самообладания, и сказала, вроде бы, обращаясь к Арсению, но в то же время так, чтобы слышали все:

- Сеня, милый, я хотела бы, чтобы ты пришёл взглянуть на своего племянника! – Скользнув взглядом по Мишелю – который, как ни старался, не сумел скрыть недоумения – она подавила улыбку, и добавила с наигранным почтением: - Если, конечно, твой командир позволит тебе сделать это.

- Племянника…? – Изумился Арсений, наконец, вручив Мишелю свой револьвер. – Ох, Сашуля, сколько же я всего пропустил! У тебя, выходит, есть ребёнок?

- Да. Сын. И он здесь, со мной.

- Боже мой, - пробормотал Владимирцев, но его короткой реплики никто не услышал.

- Я покажу тебе его, когда ты придёшь, - с мягкой улыбкой сказала Саша Арсению, а сама, взяв под руку ожидавшего Беспутникова, бросила ещё один взгляд на Мишеля.

Тот, разумеется, уже успел побороть свои эмоции, и, заткнув револьвер за пояс, сделал вид, что происходящее к нему не относится. И спокойно дождался, пока поручик уведёт Александру из госпиталя. Затем взглянул на Володю, и увидел на его лице отражение собственного отчаяния и разочарования, такого же горького и такого же сильного.

Владимирцев ещё тогда, четыре года назад, был безнадёжно влюблён, и, видимо, до сих пор у него это не прошло. Как не прошло и у самого Мишеля. Разница между ними заключалась лишь в том, что Володя и не думал скрывать своих чувств, а Мишель привык держать всё в себе, и никогда никого не пускал в свою душу. А потому, прежде чем Владимирцев заметил бы его смятение, Мишель пожелал товарищу скорейшего выздоровления и поспешил выйти из душной, маленькой комнатки на воздух – туда, где ждали своей участи схваченные пленники.

По совести говоря, у него не было ни малейшего желания с ними возиться, но всё же это помогло бы отвлечься на какое-то время, и позабыть ненадолго о тех острых эмоциях, что с огромным успехом выворачивали душу наизнанку. Вот только отвлечься не получилось, потому что судьба преподнесла Мишелю ещё один сюрприз, будто мало предыдущих…

Спускаясь по ступеням госпиталя, он почувствовал на себе чей-то тяжёлый взгляд, и машинально повернулся в сторону пленников, которые опасливо озирались по сторонам, не предвидя ничего хорошего. С ними была девушка в простеньком платье, с длинной чёрной косой через плечо, и девушку эту Мишель сразу узнал.

Её и Саша узнала – остановилась на мгновение, уже не слушая весело болтающего с нею Беспутникова, и во все глаза уставилась на худенькую темноглазую брюнетку, что стояла чуть в стороне от пары пленных красноармейцев, под бдительным надзором штабс-капитана Алиханова.

- Ксения Андреевна? – Вырвалось у неё, недоумённое. Но та ни малейшего внимания на оклик не обратила, глядя на Мишеля и только на него – так, словно вокруг больше никого и не было. Мишель, признаться, тоже был удивлён, и удивлён это ещё не то слово!

- Миша… - Прошептала черноволосая красавица, а в следующую секунду упала без чувств, прямо на руки к штабс-капитану.

Тогда Алиханов ехидно сказал:

- Браво, Гордеев, сделали себе репутацию! Что же вы за человек такой, раз при виде вас барышни падают в обморок?

И, кажется, это был единственный раз, когда Мишель не нашёлся с ответом.



» 4 (тогда)

Москва, 1915 г.

Саша, до последнего момента надеялась, что Авдеевы отменят свадьбу совсем. Отчего-то она была убеждена – скрыть безумную выходку с прыжком в реку не получится. Расстроенная свадьба влекла за собой неминуемый скандал, вкупе с несмываемым пятном на репутации Авдеевых, а уж этого-то злопамятная Софья Владимировна точно никогда не простит! Нетрудно представить, какой разговор произошёл между нею с Сергеем тем же вечером – Саша могла угадать каждую из тех фраз, что графиня скажет своему сыну. И будет тысячу раз права! Где-то в глубине души ещё жила слабая надежда на то, что Сергей её послушает и одумается.

Но этого не случилось.

Непостижимым образом Адриану Кройтору удалось убедить Авдеевых в том, что в несостоявшейся свадьбе виноваты исключительно высшие силы и ничто иное. Об этом Саша узнала от Алёны, когда матушку наконец-то пустили к ней спустя несколько дней строгого постельного режима. За это время девушка почти не приходила в себя, и если бы не Викентий Иннокентьевич, неизвестно, чем бы всё это кончилось. Доктор Воробьёв вытащил её из плена смертельной по тем временам болезни, и лишь когда стало ясно, что Сашиной жизни больше ничто не угрожает, Алёне разрешили проведать дочь.

Та, разумеется, начала с главного: “Ты должна на коленях благодарить Адриана Кройтора за то, что он спас тебя, Саша!”. Благо, она сказала это уже после того, как спросила о самочувствии дочери и пожалела бедняжку со всей возможной любовью и лаской.

Адриана Кройтора благодарить, неужто? Саша слушала мать с лёгкой усмешкой на губах, не иначе, научившись этому трюку у Мишеля. Насколько она знала, это чудесное спасение - дело рук исключительно Владислава Дружинина, который, не жалея собственной жизни, бросился за ней в ледяную воду без промедления. Он ведь сам тогда едва не погиб! А кто она ему, по сути? Никто. Приживалка княгини Волконской, её сиделка, всего лишь. И то, что генерал-майор не побоялся рискнуть собственным благополучием ради посторонней девушки, определённо, говорило в его пользу.

Но Адриан…? Причём здесь Адриан?! Ввиду своей дипломатичности он уладил все возможные конфликты с Авдеевыми, а этого-то Саша как раз и не хотела! То есть, хотела, конечно, всем сердцем жалея несчастного Серёжу, но… Часть её души, большая часть, была бы только рада, если бы свадьба окончательно расстроилась!

Увы, стараниями Адриана Кройтора этого так и не произошло.

Сергей Авдеев пришёл спустя ещё пару дней, когда от Сашиной болезни осталось лишь неприятное жжение в горле и лёгкое недомогание по утрам и вечерам. Он пришёл, молча упал на колени подле кровати, и, взяв Сашину руку, прижался к ней губами, да так и остался сидеть, ни слова не говоря.

Наверное, это был первый раз, когда в Саше начала всерьёз просыпаться ненависть к Мишелю Волконскому, и к самой себе заодно. В тот момент, когда она увидела полные безграничной любви и безграничной тоски глаза Сергея Авдеева, она поняла, какую чудовищную ошибку совершила, влюбившись не в того человека.

“Сейчас я поступаю с Серёжей так же подло и жестоко, как его величество поступили со мной…”, думала она, слушая с лёгкой улыбкой Серёжины речи о том, как волновался он о своей возлюбленной, как читал молитвы каждый день, моля Господа не забирать его Сашеньку…

Мишель Волконский никогда не сказал бы Саше таких тёплых слов! Он только и делал, что бесконечно насмехался над нею, издевался над её чувствами, получая от этого особое извращённое удовольствие! А Серёжа совсем не такой. Серёжа ласковый, заботливый, и бесконечно добрый.

И, что главное, любил её до безумия и никогда этого не скрывал!

Как же могла Саша поступить с ним так жестоко? Она ведь всерьёз собиралась утопиться из-за этого проклятого Волконского, который бросил её! А о Серёже она подумала? О матери с братом? О генеральше, которой отплатила за её доброту очередным скандалом? О Дружинине, который чуть не погиб по её милости, о Викентии, в чьих волосах после её выходки прибавилось седины?

Но вина перед Сергеем чувствовалась особенно остро, потому что Саша прекрасно понимала его чувства и страхи. Она знала, каково это – любить без ответа, и быть отвергнутой. Она всё ещё не могла простить Мишелю тот жестокий поступок, и уж тем более не хотела поступать так же сама, обрекая на страдания человека, который этого ни в коем случае не заслуживал.

- Сашенька, я прошу тебя, скажи мне правду, - прошептал Авдеев, не поднимая головы. – Настоящую правду, а не ту, что рассказывает Адриан…

Что? Он знает?! Но откуда? Саша растерянно поглядела на Сергея, но тот избегал смотреть в её глаза.

- Катерина мне всё рассказала, - продолжил он уныло. – Выходит, ты меня не любишь? Нисколько не любишь, Сашенька?

- Серёжа… - Хрипло прошептала она, но Авдеев не дал договорить, покачал головой и спросил:

- Это из-за Мишеля, ведь так?

“Господи, у неё хватило совести и об этом рассказать!” - с отчаянием подумала Сашенька, пытаясь представить, насколько далеко могла уйти Катерина в своих предположениях.

- Серёжа, я…

- Ты была с ним, Саша? – Вскинув голову, спросил Авдеев в ярости. – Скажи мне!

- Что?! Боже, да как ты мог так подумать обо мне?! Я не знаю, что наговорила тебе эта маленькая вредина, но, клянусь тебе, это всё неправда! – Горячо воскликнула Саша, до глубины души оскорблённая подобным предположением. А потом вдруг поняла, что Катерина солгала не во всём, и решила уточнить, что именно было неправдой: - Между мною и князем никогда ничего не было, Серёжа, как ты мог поверить в эту клевету?!

Авдеев и сам не знал, что на него нашло. Безумное отчаяние смешалось с ревностью, а в ушах будто до сих пор звучали такие искренние слова юной княжны Катерины: “Она обманывает тебя, Серёжа! Пользуется твоим доверием, а сама… за твоей же спиной… с моим братом…”

Поэтому, всё ещё ослеплённый своей ревностью, Сергей произнёс:

- Так докажи!

Можно было не добавлять этой двусмысленности в голос, Саша и без того прекрасно поняла, какого рода доказательств он требовал.

“Маленькая, подлая дрянь! – помянула она княжну, не умеющую держать язык за зубами. – На что же ты меня толкаешь? И кому делаешь хуже своими интригами?”

- Если ты говоришь, что всё это клевета, докажи мне обратное, Саша! – Не унимался Авдеев, и до того расстроенным он выглядел, что едва ли не плакал от отчаяния и обиды. – Докажи, что любишь меня, меня, а не его! Ты ведь знаешь, как для меня это важно, да я же с ума сойду, если…

Не дослушав до конца Серёжиных трогательных слов, Александра заставила его замолчать единственным возможным способом – поцеловала в губы. Острая жалость к несчастному Сергею Константиновичу, не проходящая жалость к самой себе, переполняли её, и она уже совсем не думала о том, что делает. Знала лишь, что не должна причинять боль Серёже – эту невыносимую боль, сжигающую сердце дотла.

Вот почему она обняла его за шею и опрокинула на постель, притягивая к себе всё ближе и ближе. Авдеев, несмотря на предыдущие просьбы, безоговорочного согласия всё же не ждал, но мужское начало в нём взыграло очень быстро. Лишь чудом он нашёл в себе сил отстраниться от Сашиных горячих губ, и, приподнявшись на руках, заглянул ей в глаза. Они улыбались ему всё так же тепло, но прежде, как показалось Сергею, во взгляде её промелькнуло что-то… Что-то чужое.

Его Сашенька никогда не была такой! Горячей, страстной, решительной… Его Сашенька была скромной, нежной и невинной, заботливой и ласковой, но… Сергей вдруг поймал себя на мысли, что эта новая, другая Сашенька нравится ему намного больше. Особенно, когда она, устав ждать, вновь притянула его к себе, прикоснулась губами к его губам, и прошептала:

- Ну так чего же ты ждёшь, Серёжа? Разве не этого ты хотел?

Определённо, он чего-то не понимал! Отчего она так ласкова с ним, так горяча? И, похоже, совсем не боится их грядущей близости – стало быть, ей нечего скрывать? Стало быть, у неё не было ничего с Волконским? Но Катерина этими отвратительными намёками ясно дала понять, что…

Дальше стало уже не до размышлений, потому что Александра, без малейших церемоний взяла его руку и положила прямо на свою грудь под тонкой тканью сорочки, и Авдеев окончательно потерял голову. Выходит, Катерина солгала? Мелочная дрянь, подлая интриганка! Конечно, солгала! Ведь его Сашенька самая лучшая, она ни за что не перешла бы границы дозволенного… вот как с ним сейчас, например. Но это же не в счёт, не так ли? Он ведь её жених, без пяти минут муж! Окрылённый этими мыслями, и опьянённый собственным неожиданным счастьем, Сергей приник к её губам, и дал рукам волю, уже ни о чём больше не беспокоясь.

Саша отвечала на его поцелуи и ласки, думая лишь об одном: только бы не закрывать глаза, иначе предательская память будет рисовать в воображении совсем другие картины, другие поцелуи и другие прикосновения… А это было бы нечестно по отношению к Серёже. Он такого не заслужил!

И, будто в подтверждение её мыслям, Авдеев прошептал тихо:

- Сашенька, какая же ты чудесная…! Я так люблю тебя, так люблю…

Она не ответила взаимностью, не смогла солгать. Только улыбнулась, и, погладив светло-русые Серёжины кудри, и постаралась всё же не закрывать глаз даже во время самого сладкого из поцелуев. А сама подумала с тоской, сколько же времени понадобится теперь, чтобы навсегда вытравить из памяти образ Мишеля Волконского? И чтобы не представлять его всякий раз, когда Серёжа целовал её, прикасался к ней…

“Ненавижу вас, ваше величество”, подумала Саша, откинувшись на подушки, когда Сергей Авдеев вновь принялся целовать её губы, ласкать её тело. “Надеюсь, вас хоть немного порадовало то, что вы сломали мою жизнь… что всё это было не напрасно! Потому что больше я радовать вас не намерена, и…”

Додумать мысль до конца не получилось, потому что Сергей Авдеев довольно быстро вошёл во вкус, и спустил тонкую шёлковую сорочку с её плеча. И вот уже его губы покрывают беглыми поцелуями нежные плечи и шею, а руки будоражат прикосновениями обнажённую грудь. От небывалых ощущений перехватило дух, и Саша невольно забылась…

А опомнилась лишь под вечер, когда Сергей уже ушёл, а дворецкий генеральши по имени Аркадий нарушил её горькое одиночество несмелым стуком в дверь. Он доложил о визите некоего гостя, жаждущего аудиенции, однако Саша чувствовала себя до того разбитой и опустошённой, что поначалу отказалась принимать. Аркадий проявил настойчивость, которую почерпнул от гостя, не желавшего уходить, и тогда Саша сдалась.

В тот день она сдавалась что-то уж слишком часто.

- Проводите сюда, пожалуйста, если это так срочно, - устало сказала она дворецкому, и тот, послушно кивнув, удалился. А Саша так и осталась лежать, лишь повыше натянула одеяло, чтобы таинственный визитёр не увидел, чего доброго, следов от страстных Серёжиных поцелуев на её шее.

Странно, но Мишель при всей его грубой бесцеремонности, был в тысячи раз нежнее, чем ласковый и добрый Серёженька! О его поцелуях напоминал только жар во всём теле, а его прикосновения не оставляли болезненных синяков на нежной коже, да и вообще, тогда, в часовне, у Саши сложилось неизгладимое впечатление, что Волконский определённо знает, что и как нужно делать с женщиной.

А Серёжа… Серёжа не то, чтобы не знал, но всё-таки с ним было не то. Совсем не то. До такой степени не то, что Саша всерьёз устыдилась, как это ей вообще пришло в голову сравнивать этих двоих, и не только сравнивать, но и…

“Всё равно чувствую себя шлюхой”, подумала она и усмехнулась. Как ни странно, никаких эмоций случившееся у неё не вызывало. То, что она позволила Сергею больше, чем положено порядочной девушке, не волновало Сашу ни в коей мере. С её любовью к Мишелю в душе умерли, кажется, и все остальные чувства.

Или ещё не все? Когда она увидела Леонида Воробьёва на пороге своей комнаты, то такая безграничная радость наполнила истерзанную душу, что Саша не смогла сдержать счастливого возгласа. И протянула к нему руки, ничуть не стесняясь собственного не совсем подобающего случаю внешнего вида.

- Леонид Иннокентьевич, миленький! Как я рада вас видеть!

Воробьёв широко улыбнулся, и, плотно прикрыв за собой дверь, зашёл в комнату. Правда, для начала ещё постоял немного там, прислушиваясь к шумам в коридоре, словно боялся, что их могут подслушать. С чего вдруг такое поведение? Саша предпочла не задумываться, дожидаясь, когда он подойдёт и обнимет её крепко.

- Бесёнок, как же ты нас всех напугала! – Прошептал Леонид Иннокентьевич, целуя её в висок. – У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда ты перелезла через эти перила…

Саша отвела взгляд и чуть поджала губы, намекая тем самым, что не хотела бы беседовать на эту тему, и Воробьёв понял всё без лишних слов. Усевшись на край кровати, он взял Сашину руку в свои, и произнёс тихонько:

- Бесёнок, вообще-то, я ведь с новостями к тебе… - И было что-то такое в его голосе, что Сашенька мигом подобралась, повернулась к нему, заинтересованно взглянув в живые карие глаза. – Сразу сказать не получилось, эта старая ведьма генеральша ни на секунду не оставляла нас наедине! А при ней я не решался… Думал уже после венчания, подойти с поздравлениями и преподнести тебе эту новость в качестве свадебного подарка, но, видишь, как оно всё получилось…

Сердце замерло в груди, и Саша, перехватив ласковый взгляд Леонида Воробьёва, прошептала одними губами:

- Леонид Иннокентьевич, не томите, умоляю!

- Не бойся, Саша, новость хорошая! – с лёгкой улыбкой отозвался Воробьёв. И, вновь оглядевшись по сторонам, будто боясь быть услышанным, выдал: - Твой отец жив!



» 5 (сейчас)



Хутор Георгиевский, 1919 г.

Сначала пленных было трое, не считая Ксении Митрофановой, пленницы пленников. Но один из красноармейцев весьма непредусмотрительно решился на побег, не желая сдаваться неприятелю. И принял страшную смерть от удара шашкой, потому что люди Мишеля Гордеева церемониться ни с кем не привыкли, как и он сам.

- Таким образом, в живых осталась эта парочка, - докладывал старший унтер-офицер Аверин Мишелю, когда тот подошёл. – Девушка не в счёт. Насколько я понял, она-то как раз наша, была у них в плену. Её вели к Семёнову, в соседнее село, где стоят красные. Там, вроде как, большие проблемы с докторами, некому латать раненых, коих после сдачи Екатеринодара имеется с лихвой. В любом случае, от неё мы ничего не узнаем, покуда не придёт в сознание, а этим пускай местные врачи занимаются, говорят, они тут золотые! Из оставшихся, ну что ж, доверия никто не внушает. Один молчит как рыба, похоже, откусил себе язык, ха-ха! А второй, наоборот, согласился сотрудничать слишком быстро и охотно – наводит на подозрения.

- Просто прекрасно, - скептически сказал Мишель, остановившись перед обоими пленными, которых только что вернувшиеся разведчики не соизволили даже запереть в одном из домов или сараев. На хуторе гордеевские ребята была впервые и поисками тюрьмы решили не озадачиваться, просто поставив обоих пленных на колени прямо посреди улицы.

Что Мишель счёл нежелательным, заметив, как Александра сначала сбавила шаг, а затем и вовсе остановилась, наблюдая за разыгравшейся сценой. Он надеялся, что она уйдёт с этой худенькой рыжеволосой девчонкой-медсестрой, помочь привести в чувство Ксению, но Саша этого не сделала. То ли решив, что Аглая справится и без её помощи, то ли посчитав, что здесь она нужнее. И это Мишелю не понравилось ещё больше.

- Какие будут указания? - Спросил Аверин деловито.

- Для начала хотелось бы понять, что они из себя представляют, - отозвался Мишель, глядя на одного из пленных, ещё нестарого мужчину с длинными, светлыми волосами, спутанными и неопрятными. Красноармеец старательно не поднимал головы, но Мишель его всё равно узнал, с первого взгляда. И сразу же заподозрил неладное. Однако виду не подал. - Надо же, знакомые лица! Ну, здравствуй, Васильев!

- И вам не хворать, ваше превосходительство, - хмыкнул мужчина, по-прежнему не поднимая головы.

- Глядите-ка, а я был уверен, что он откусил себе язык! – Хохотнул Аверин, но, поймав на себе недовольный взгляд командира, тут же замолчал и приосанился, подтянулся.

- И как это вас угораздило так глупо попасться? - Поинтересовался Мишель у светловолосого мужчины, названного Васильевым.

- Сам диву даюсь, ваше благородие! Натренировали вы своих бойцов знатно, повылезали, аки демоны из кустов, руки заломили прежде, чем мы успели опомниться!

Мишель продолжал хмуро смотреть на г-на Васильева, но тот старательно не встречался с ним взглядом, и с безнадёжным видом качал головой, сетуя на ситуацию и собственную нерасторопность.

- Пропали мы с тобой, Стёпка, пропали… Этот ирод живьём с нас шкуру сдерёт, не изволь сомневаться!

Второй пленный, худенький и юркий жилистый паренёк с веснушками, испуганно вскинул голову. При взгляде на знаменитого Гордеева, он задрожал так, что это стало заметно невооружённым глазом. Александра, стоявшая неподалёку, прекрасно всё это видела, и сама пришла в не меньший ужас. Выходит, раз Мишеля так боятся - значит, неспроста? Значит, есть за что?

- Я готов сотрудничать! – Быстро воскликнул конопатый паренёк, названный Стёпкой.

- Ой, Стёпка, ой дура-ак… - Протянул Васильев, тряся патлатой головой.

- Что вы хотите знать? – Продолжал паренёк, изо всех сил стараясь взять себя в руки. – Наше расположение? Количество людей? Оружия?

- Про вашу дислокацию мне известно вот уже с неделю, ровно как и про людей, и уж тем более про вооружение, - с усмешкой сказал Мишель, глядя на парнишку сверху вниз. – Есть что-то поинтереснее? - Он снова усмехнулся, перехватив озадаченный взгляд Васильева, который осмелился-таки поднять голову. – Ну же. Удивите меня!

- Э-э… ваша милость… да что же вам ещё рассказать-то? – Стёпка растерянно покосился на своего товарища, но Васильев и бровью на повёл, не особо спеша на выручку. А Мишель всё никак не мог разгадать, что за комедию они ломают, и был начеку, ожидая подвоха в любой момент.

Илью Васильева он знал ещё до первой войны – достаточно хорошо, чтобы сделать выводы на его счёт. Васильев имел репутацию настоящего профессионала, знатока своего дела, чертовски хитрого и опасного парня. И пускай в команде Мишеля ребята тоже были не промах, но всё же слабо верилось, чтобы такой человек, как Васильев, сдался им без боя. Что-то тут было явно не так, Мишель нутром чувствовал.

Васильев продолжал отмалчиваться, а Степан дрожал всё больше и больше, не в силах выносить пристального взгляда вражеского командира – тот будто прямо в душу заглядывал, силясь выведать самые заветные тайны! И Стёпка трясущейся рукой невольно потянулся к отвороту своей грязной и рваной сорочки, будто ему вмиг сделалось трудно дышать.

- Если у вас нет никакой ценной информации, зачем же вы мне нужны? - С безразличием спросил Мишель, а затем стремительным движением достал револьвер и выстрелил прежде, чем Стёпка успел ослабить воротник. С тихим стоном конопатый мальчишка повалился в дорожну пыль, под ноги к опешившему Васильеву, испуганно отпрыгнувшему назад.

Надо ли говорить, какое впечатление данная сцена произвела на Александру? Она, разумеется, ничего подобного и не ожидала: несмотря на идущую вот уже который год войну, ей ещё ни разу не доводилось видеть, как стреляют в людей. Она работала с ранениями самой разной сложности, но прежде никогда не видела, откуда они берутся.

И увиденное её ни в коей мере не впечатлило. Особенно неприятным оказалось то, что это был именно Мишель - вот так запросто взял и застрелил человека на её глазах, мальчика, которому не было и восемнадцати! Боже, да есть ли сердце у этого человека?!

Выяснять, впрочем, Саша не собиралась, вознамерившись прекратить безобразие любыми способами. И, минуя толпу любопытствующих, наблюдавших за представлением, она зашагала в сторону пленных. И как раз успела к самому интересному.

- Кто их обыскивал? – Тем временем поинтересовался Мишель у Аверина, склонившегося к стенающему Стёпке. Сашу немного утешило то, что парень был жив, но на её общий настрой это всё равно не повлияло.

- Я, - неохотно ответил Аверин тем временем, с изумлением отметив небольшой узкий нож, выпавший из Стёпкиной простреленной руки. Стало ясно, что если бы Мишель помедлил с выстрелом хотя бы на секунду, то ничем хорошим наша история не закончилась бы.

- Очень плохо, Филипп, - бесстрастно сказал Мишель, откинув в сторону нож мыском своего сапога. – А уж такому бойцу как ты, подобная безалаберность вовсе непростительна.

Перепачканный в крови бедного Стёпки нож отлетел прямо к Сашиным ногам, и она невольно остановилась, уставившись на него. Ах, вот, значит, почему он стрелял? Всего лишь самооборона? Что ж, вероятно, это и впрямь был единственный способ не погибнуть самому от предательского удара исподтишка, но Саша была уже не в том состоянии, чтобы менять гнев на милость.

Без малейших колебаний, она возобновила шаг, и в конце концов встала между Мишелем и Степаном, валяющемся в пыли, и зажимающим свою простреленную руку.

- Да что вы себе позволяете в конец-то концов?! – Вскричала она. – Это же ребёнок, чёрт возьми! Как же вам не стыдно!

- Господи, опять ты, - удручённо произнёс Мишель, и покачал головой. – Я бы на твоём месте не поворачивался к нему спиной вот так запросто. Этот «ребёнок» имеет все шансы свернуть тебе шею в этот самый момент. К тому же, у него может быть при себе ещё один нож. Да, Аверин?

- Простие, ваше превосходительство! – Пробормотал унтер, рывком поднимая на ноги раненого Степана для того, чтобы ещё раз его обыскать, на этот раз куда с большим тщанием. Тот жалобно вскрикнул, ибо Аверин по неосторожности задел его простреленную руку. Ранение вроде бы не было серьёзным, и Саша решила, что может повременить пару минут, прежде чем заняться перевязкой. Ибо, если она не вмешается сейчас, может так статься, что перевязка несчастному Степану не понадобится уже никогда.

- Господи, да осторожнее же, это ведь живой человек! – Простонала Саша, наблюдая за той бесцеремонностью, с какой Аверин совершал повторный обыск. – Что же вы за люди такие? А ещё офицеры!

Офицеров, допустим, среди присутствующих было не так уж и много. Всего четыре, если посчитать Владимирцева, нарушившего всяческие докторские запреты и вышедшего на шум выстрела.

Как раз в этот момент Аверин закончил свои поиски, и спросил у Мишеля:

- Что прикажете с ними делать, ваше превосходительство?

Ответ можно было прочитать по его лицу, что Аверин и сделал, а вместе с ним и Саша.

- Ну, нет! – Произнесла она воинственно, но побледнела ещё сильнее, чем бедный Степан, у которого задрожали губы, и слёзы побежали по щекам. Зрелище жалкое, но каменное сердце Мишеля, разумеется, оно никоем образом не тронуло. Ровно как не задели его и Сашины гневные слова: - Я вам этого не позволю! Они же люди! Живые люди!

- Тем не менее, они мне больше не нужны, - равнодушно ответил Мишель, мельком взглянув на Владмирцева, остановившегося на ступенях.

- Вы не посмеете, - прошептала Саша, качая головой, отчего волосы её, выбившиеся из причёски, очаровательно заплясали вокруг премилого личика. Мишель невольно залюбовался, но, наткнувшись на взгляд, полный ненависти, быстро взял себя в руки и вопросительно изогнул бровь.

- Да неужели? – И, в опровержение Сашиных слов, кивнул Аверину за её спиной. Тот рывком поднял с колен г-на Васильева, под отчаянный мат последнего и его же горячие пожелания для Гордеева с командой умереть в страшных муках, а после гореть в аду.

- Прекратите это! – Не унималась Саша. – Пожалуйста, прекратите, не убивайте их!

А вот истерический смешок Аверина, похоже, и впрямь был лишним. Даже хладнокровному Мишелю и то не понравилось, с каким наслаждением унтер рвался исполнить приказ.

Представителей вражеского лагеря Филипп Аверин за людей не считал, и безжалостно избавлялся от них при каждом удобном случае, вот как сейчас, к примеру.

- Остановитесь, - прошептала Саша, молитвенно сложив руки и глядя на Мишеля во все глаза. Она до сих пор не верила, что он позволит этому случиться. Она до сих пор думала, что в нём осталось ещё что-то хорошее. – Пожалуйста, прикажите прекратить это, я умоляю вас!

Что ж, что-то хорошее, действительно, осталось, вот только не в нём, а в нашем чувствительном и добродушном Володе.

- Аверин, стойте! – Воскликнул он, торопливо спускаясь по ступеням, и прихрамывая на левую ногу.

- Простите, ваше благородие, но я вашим приказам не подчиняюсь! – Хмыкнул с довольной улыбкой Аверин, и посмотрел на Мишеля в поисках одобрения. Тот улыбнулся в ответ, будто и не видя, с какой надеждой Саша и Владимир смотрят на него. Саша, впрочем, тут же отвернулась, не могла оставить без внимания своего ещё одного пациента.

- Господи, Володя, ну куда же вы…? Вам ведь нельзя вставать!

- Мишель, немедленно прекрати этот произвол! – Воскликнул ротмистр, но прежде улучил момент и улыбнулся Саше покровительственно. И Мишеля до такой степени вывели из себя эти их взаимные любезности, что возник непреодолимый соблазн застрелить пленников самому, а вместе с ними и негодяя-Владимирцева!

Подумать только, совсем не стесняется – ни самого его, ни собравшихся солдат, ни Арсения, её родного брата!

Но вместо того, чтобы совершить кровавую расправу, Мишель только вздохнул, и уточнил у Владимира:

- Произвол? Эти люди – мои пленные, Владимир. Если ты забыл, что у нас с ними делают, могу тебе напомнить.

Тон его оставлял желать лучшего, впрочем, как обычно. И Саша с тоской подумала, что, кажется, только что стала причиной размолвки двух старых друзей. Но зато Аверин помедлил с казнью, хоть какой-то плюс! И теперь все они – оба пленных, их конвоир, толпа зевак и сама Саша неотрывно смотрели на командиров, и ждали с замиранием сердца, что же будет дальше.

- Вот именно, пленные! – Продолжил Владимирцев со свойственной ему пылкой жаждой справедливости. – И для начала их требуется допросить по всей форме!

Вот как? Мишелю очень хотелось высказаться в духе того, что яйца курицу не учат, и уж точно не ему, Володе, рассуждать сейчас о необходимости проведения допроса и всём таком прочем. Однако он и в этот раз сдержался, прекрасно понимая, что на самом деле послужило причиной этого поразительного великодушия.

- Владимир, это ловушка, - устало произнёс Мишель, бросив взгляд-молнию в сторону г-на Васильева, и у бедняги уже от одного этого подкосились колени.

- …что? – Окончательно растерявшись, Владимирцев поставил глаза на своего товарища, и часто-часто заморгал.

- …и если ты не будешь играть в чёртово благородство, и дашь мне самому со всем разобраться, я обещаю тебе устранить её возможные последствия. – Демонстративно осторожным тоном произнёс Мишель, кивнув в сторону Аверина, всё ещё державшего на мушке Илью Васильева.

- Владимир Петрович, пожалуйста! – Простонала Саша, сложив ладони вместе. – Ну хоть вы, прошу вас, проявите человечность! Я знаю, вы не такой, у вас ведь доброе сердце! Умоляю, сохраните им жизнь, они ведь тоже люди!

Какие тёплые комплименты, подумать только! Мишель демонстративно поморщился, но на Владмирцева взглянул почти с улыбкой. С нехорошей, наигранной улыбкой, не сулящей ничего утешительного.

- Я настаиваю на проведении допроса! – Разумеется, произнёс Владимир, и Саша облегчённо выдохнула в ответ. И с такой благодарностью посмотрела на Владимирцева, что Мишелю стало по-настоящему тошно.

- Вот как? – Недобро усмехнувшись, он вновь повернулся к Володе. – И с какой же это стати я должен идти у тебя на поводу?

- С такой, что теперь я командую константиновским отрядом! – Вот так, нагло, беспринципно и прямо в лоб заявил Владимирцев, ничего при этом не страшась. Мишель поймал себя на мысли, что вот уже который раз у него прямо-таки руки чешутся хорошенько врезать Володе по физиономии! Глядишь, научится уму-разуму.

- Не заставляй меня жалеть, что я назначил тебя главным, - произнёс Мишель очень тихо, и очень угрожающе, но Володя его не особенно боялся, и все эти ледяные приёмчики знал уже давно. И умел не обращать на них внимания, когда нужно.

А штабс-капитан Алиханов, поняв, в какую сторону дует ветер, не без намёка сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

- А я бы их расстрелял без суда и следствия, и без малейших церемоний!

В чём в чём, а в этом Мишель ни секунды не сомневался! Но получить неожиданную поддержку от своего извечного противника было приятно, особенно в такой момент. Мишель усмехнулся, кивнул Алиханову, а сам перевёл взгляд на Владимирцева, в ожидании его слова. А тот в очередной раз удивил:

- Как бы там ни было, я приказываю тебе передать этих людей мне!

Я тебе… что делаю?! Приказываю?! Мишель едва ли не рассмеялся в голос, но вовремя догадался, что такое даже мягкосердечный и добрый Володя не простит ему до конца жизни. Благородному ротмистру жизненно необходимо было показать себя с хорошей стороны в первую очередь при Александре, не говоря уж об остальных солдатах, собравшихся здесь – а ведь не все они считали Владимирцева достойной заменой арестованному полковнику! И если бы Мишель сейчас не исполнил приказа, или указал Владимиру на его место, то ротмистра перестали бы воспринимать всерьёз собственные подчинённые.

Вот в такое двусмысленное положение поставил он Мишеля, да и самого себя в том числе. Но Владимирцеву-то, конечно, большой плюс – не побоялся рискнуть своей карьерой, своей репутацией, ради просьбы любимой девушки, ради её красивых глаз…

Потому что, автор скажет совершенно точно, а Мишель ещё и подтвердит: пленные эти Володе были так же не нужны, как самому Мишелю. И, в другой ситуации, не будь здесь Александры, Владимирцев и бровью не повёл бы, услышав о готовящейся казни – в предыдущих случаях, помнится, он абсолютно никак не такие моменты не реагировал, и уж точно не рвался пресекать кровопролитие. И ссориться с Мишелем тоже не спешил – прежде. До того, как появилась она.

Та, которая смотрела теперь на Мишеля с ненавистью, а на Владимирцева – с благоговением. Это заставило Мишеля в очередной раз усмехнуться, и, бросив взгляд-молнию уже на Владимира, благородно отступить. Он демонстративно поднял руки, и сказал Аверину:

- Ты слышал приказ господина ротмистра, Филипп?

- Да, но…

- Передай пленных ему, пускай сам с ними разбирается, коли они ему так неожиданно понадобились! – И столько безграничного ехидства было в этих словах, что теперь уже Володе захотелось хорошенько и от души его ударить. Но Мишель на этом не остановился, продолжая играть свою роль. Козырнув по-военному, он встал перед Владимирцевым по стойке “смирно”, и спросил: - Разрешите идти, ваше благородие?

Это был уже явный перебор. Володя на такое даже отвечать не стал, но Мишель всё не унимался, будто задавшись целью вывести своего терпеливого товарища из себя.

- Ну же, господин ротмистр, извольте меня отпустить! Я больше суток на ногах и чертовски устал, так проявите же вашу хвалёную человечность, о которой мы здесь столько слышали!

Тут, конечно, не обошлось без косого взгляда на Сашеньку, но та не смутилась ничуть, сделав вид, что и не заметила ядовитого намёка. Владимирцев дёрнул щекой, но всё же ответил, поняв, что иначе Мишель от него ни за что в жизни не отстанет:

- Вольно, Гордеев. Можете идти!

- Да вы и вправду невероятно великодушны и щедры! – Блеснув глазами, сказал Мишель, и, перехватив улыбающийся взгляд Аверина, кивнул ему в сторону мельницы, где расположились остальные разведчики. Унтер послушно зашагал в ту сторону, слегка раздосадованный, что расправа над пленниками переносится на неопределённый срок, а то и вовсе отменяется.

- Перестань ломать комедию, Миша, чёрт бы тебя побрал! – Сквозь зубы произнёс Владимирцев, но так тихо, что кроме Саши с Мишелем никто и не услышал.

- Ты совершаешь большую ошибку, Володя, - так же тихо ответил ему Мишель. Бросив на Сашу ещё один мимолётный, неодобрительный взгляд, он добавил: - Вот почему война не место для женщины. Особенно для такой, как она!

С этими словами он зашагал прочь, оставив Сашу в противоречивых чувствах. С одной стороны, вроде бы, она добилась того, чего хотела, и сохранила жизнь двоим людям, но с другой… Отчего так тоскливо сделалось на душе?

- Э-э… я думаю, это, всё же, был комплимент, - сказал Владимирцев, заметив её смятение.

- А, по-моему, он меня в очередной раз унизил! А я даже не поняла, как именно! – С досадой ответила Саша.

- Он хотел сказать, что у вас слишком доброе сердце, только и всего, - мягко улыбнувшись, произнёс Владимир Петрович. И, кивнул подошедшему поручику Беспутникову в сторону двух пленных, ждущих своей участи. – Определите их куда-нибудь на первое время. После я с ними поговорю. И пусть раненого перевяжут.

- Будет сделано, ваше благородие! – Козырнул усатый офицер, и с улыбкой посмотрел на Сашеньку. – Вам, похоже, удалось невозможное, Александра Ивановна! Гордеев ещё никогда никого не щадил.

Ох, господи боже! Она болезненно поморщилась, и перевела на Владимира Петровича полный отчаяния взгляд.

- Извините его, - сказал тот, очень не желая видеть Сашу такой расстроенной. – Он у нас… хм… немного жестковат.

- «Немного жестковат»?! – Возмущённо переспросила она. – Немного жестковат он был четыре года назад, Володя! А сейчас – это не человек, это какой-то зверь, чудовище в людском обличье! Господи… он бы и впрямь убил их… да разве так можно?!

Взявшись за голову, Саша так и осталась стоять, пытаясь совладать с собой, но вскоре спохватилась, вспомнив о главном:

- Володя! Вам же нельзя вставать! Пойдёмте, скорее, назад в госпиталь, я посмотрю, что с вашей раной! Вы так бледны…

Владимирцеву только это и нужно было. Он, негодяй, ещё изобразил приступ слабости, чтобы Сашенька поддержала его, подставила плечо, и помогла доковылять до госпиталя, хотя на самом-то деле в подобном сопровождении Володя явно не нуждался.

И смотреть на это было противно, но Мишель всё равно обернулся, сам не зная зачем. А Арсений, разумеется, ни на шаг не отстававший от своего командира, спросил тихо:

- Зачем ты это сделал?

- Что именно? – Мишель поднял голову, поглядел в горящие любопытством голубые глаза юнкера, и притворился, что не понял вопроса.

- Ты ведь не обязан был ему подчиняться. Ты старше его по званию. Он вообще ни малейшего права не имел тебе приказывать! А ты его всё равно послушал и сохранил жизнь этим людям. Зачем?

Мишель заметил, что взгляд Арсения стал каким-то ну очень проницательным и серьёзным. Не дождавшись ответа, догадливый юноша предположил:

- Потому, что это она попросила, да?

Вопрос повис в воздухе, но Мишелю, тем не менее, такая догадка не понравилась, ровно как и чрезмерное Сенино любопытство.

- Не ищи в этом никакого смысла. Мы с Владимирцевым друзья, как ты знаешь. А ему жизненно необходимо было покрасоваться перед девушкой, выставить себя благородным рыцарем и героем. Что у него особенно удачно получилось на фоне моей бесцеремонной жестокости. Пускай радуется этой победе, зачем же я буду портить всё веселье? Друзья так не поступают.

Арсений внимательно слушал этот развёрнутый ответ, очень похожий на правду, а сам в то же время наблюдал за выражением его лица, и за этой странной беспросветной тоской в глазах.

- Миша…? – Осторожно позвал он.

- Да?

- А ты мне не врёшь?

Вопрос был столь же трогательным и милым, сколько и тон, коим он был задан. И у Мишеля совести не хватило обманывать это чистое, юное дитя. Он усмехнулся в ответ, и сказал почти добродушно:

- Если и так, Арсений, то ты никогда в жизни об этом не узнаешь.



» 5 (тогда)

Москва, 1915 г.

Прежде Катерина никогда к ней не приходила. Тем более вот так, под покровом ночи, втайне от вездесущего дворецкого и бдительной бабушки-генеральши. Молодая княжна осторожно миновала сумеречный коридор и, тихонько постучав, вошла в Сашину комнату, так и не получив ответа. Сашу разбудил шорох у дверей, и она, сонно потирая глаза, растерянно посмотрела на свою незваную гостью. Что это ей здесь понадобилось в такой час?

- Катерина Михайловна? - Отчего-то шёпотом произнесла Саша. Но она могла бы и закричать во весь голос - со спальней старой княгини их разделяло семь огромных комнат, да и сон у генеральши был крепкий, несмотря на возраст, вряд ли та услышала бы. Но и Катюша ответила так же тихо, будто очень переживая, что её могут застать здесь:

- Я пришла проведать тебя… Я ненадолго. Мне не спится. Я просто посижу с тобой немножко, и всё. Можно?

Саша в тот момент, признаться, заподозрила неладное. И тут же устыдилась, что позволила себе думать плохо об этом юном создании. С другой стороны, а как ещё?! Прокрадывается в комнату после полуночи, явно взволнованная, говорит так вкрадчиво и тихо… Подругами они никогда не были, и общий язык за эти полгода до сих пор не нашли, так что взаимные посиделки до утра за девичьими разговорами отменялись сами собой. А вот если бы Волконская надумала задушить её подушкой - это было бы как раз неудивительно. После болезни Саша была слаба, и вряд ли сумела бы оказать должное сопротивление!

Катюша, однако, дурных намерений не имела. Она забралась с ногами на кровать и прилегла рядышком с Сашей, опустив голову на её плечо. А Саша отчаянно пыталась сообразить, что же это такое сейчас происходит? И не понимала.

- Я очень несчастна, - пожаловалась Катя тихо. И, поуютнее устроившись на Сашином плече, стала наблюдать за причудливым танцем теней на потолке. Саша видела, как блестят её глаза в неровном лунном свете, что падал сквозь незанавешенное окно. - Я не знаю, что мне делать, понимаешь?

О, да, она понимала. Все эти полгода понимала! И Катерину было безгранично жаль, но… но ведь был ещё Серёжа, которого тоже жаль не меньше, он ведь не переживёт отказа! Так уж вышло, что кем-то пришлось жертвовать, с какой стороны не посмотри.

- Умом я понимаю, что ты не виновата, - продолжила юная княжна, - но сердцем… всё равно продолжаю тебя ненавидеть! За что? За то, что ты оказалась лучше меня? Выходит, лучше, раз он выбрал тебя, и не посмотрел даже на моё приданое, на мой титул! Господи, как же это нечестно, несправедливо! Вот оно, оказывается, как бывает… А я-то думала, что мне сказочно повезло родиться в одной из богатейших семей в стране! А, получается, мещанкой-то быть куда выгоднее?

Тут Саша не сдержала улыбки, хотя весёлого в этих словах было мало. Катерина тоже улыбнулась невесело, и покачала головой, отчего распущенные волосы её гладкими прядями разметались по подушке.

- Этот жестокий урок я запомню на всю жизнь, - произнесла она. - Выходит, всё то, чему меня учили - заведомо неправильно? И вовсе не деньги и не титул решают всё? А, получается, в самом деле - любовь? Всё, как в романах?

“Господи, как счастлива я была бы поменяться с тобой местами…! - В мыслях своих отвечала ей Саша. - Если бы и я была богатой княжной, то, вероятно, твой брат смотрел бы на меня как на равную, и… Боже, опять я о нём думаю! “

- Я чувствую себя обманутой, - призналась Катерина. - И, если у меня когда-нибудь будут дети, клянусь, я буду воспитывать их совсем не так, как воспитывали нас с Мишей! Я ни за что не позволю им свысока смотреть на тех, кто ниже по происхождению. Чтобы потом, в дальнейшем, избежать такого же жестокого разочарования…

Увы, тогда ещё Катерина и помыслить не могла, что всего через каких-то пару лет классовое неравенство в Российской империи перестанет существовать, как и сама Российская империя. И все станут равными, и не будет больше между людьми никаких социальных различий…

- Я ведь была уверена, что он выберет меня, а не тебя, - с горькой усмешкой на губах произнесла юная княжна. - Помню, как я хвасталась перед Ксюшей: вот увидишь, совсем скоро он сделает мне предложение! Теперь мне так стыдно за это… Бог ты мой, как мне стыдно! И я не знаю, как мне жить с этим. С осознанием того, что мне, княжне и столбовой дворянке, предпочли самую обычную простолюдинку!

Слышать такие признания Саше было обидно. Да-да, именно обидно, а ещё бесконечно горько, хотя, наверное, другая бы на её месте почивала на лаврах и наслаждалась безоговорочной победой над соперницей. Но Саша совсем не чувствовала радости. Ей, вероятно, в тот момент было в разы хуже, чем самой Катерине.

- Это значит, что ты лучше, только и всего, - с трудом бедной княжне давались эти слова, но она знала, что должна найти в себе силы их произнести. - Лучше, чем я. И это чистая правда! Взять хотя бы бабушку… Она любит тебя больше, чем меня, родную внучку! Да она ни разу в жизни не говорила со мной так ласково, как с тобою! Ни с кем не говорила, даже с Мишей, а уж он-то всегда был её любимчиком! А ты… расшевелила её, понимаешь? Такая уж ты. Как солнышко - светишь вокруг, согреваешь всех своим теплом, заставляешь всех на свете любить тебя. Всех, кроме меня. Я всё равно тебя ненавижу, хоть и понимаю, что это неправильно.

Саша не знала, что на это сказать, и вместо ответа просто обняла Катерину. И, как ни странно, княжна не отбросила её руку прочь, а, наоборот, прижалась к ней щекой, и Саша заметила, что щека эта была мокрой от слёз.

- Я ужасная, - призналась Катерина. - Гадкая, плохая, эгоистичная! Капризная, глупая… Я совсем не такая, как ты, и мне никогда такой не стать! Вот почему Серёжа меня никогда не полюбит!

Ужасная? Да не ужаснее уж, чем остальные Волконские! Гадкая?! Это где же? Невинный, чистый ангелок! Доброй не назовёшь, но ведь и у розы есть колючки, не так ли? Плохая? Эгоистичная? Это, определённо, в силу возраста. Годам к двадцати пройдёт, можно не сомневаться. А уж на счёт капризов - помилуйте, чего ещё ожидать от ребёнка, выросшего среди всеобщего почитания, в любви и роскоши?

Самым большим плюсом Катерины являлось то, что она могла признать свои недостатки, в отличие от Мишеля. Она понимала, что далеко не идеальна, а это означало, что ещё не всё потеряно. Саша хотела сказать ей об этом, но не знала как.

- Скажи, что мне делать? - Спросила княжна, подняв голову, и посмотрев на Сашу с надеждой. - Ты ведь всегда поступаешь правильно и по совести, так о тебе Викентий Воробьёв говорил, я подслушала. Уж он-то даром не скажет, верно? Так дай мне совет! Видишь, княжна просит совета у простолюдинки! До чего докатилась! Но ведь искренне прошу. Скажи, как мне жить дальше?

И что сказать? Что она понятия не имеет? Что она, вопреки мифам об идеальном Сергее Авдееве, в тайне до сих пор продолжает мечтать о другом? Что сама страдает от такой же беды, влюблённая до безумия в того, кому не нужна? Это сказать? О-о, Саша очень боялась, что Катерина тогда уж наверняка задушит её подушкой, если узнает правду.

Поэтому она сказала:

- Прости меня, Катя. Мне очень жаль, что всё так получилось.

Впервые в жизни она сказала “ты” кому-то из Волконских. Это было волнительно и страшно, но Катерина будто и внимания не обратила на это, лишь изогнула в усмешке пухлые губы.

- Я буду любить его до конца жизни, - сказала она. - Я хочу, чтобы ты это знала.

- Я это и так знала, - эхом отозвалась Саша, и подумала, что теперь-то княжна уж точно уйдёт, но она не ушла. Согнув ноги в коленях, Катя тяжело вздохнула, и закрыла глаза. Похоже, она собиралась остаться до самого утра, и Саша не то, чтобы была против. Её просто невероятно удивил этот визит. И Катино дружелюбие, пробивающееся из-за стены обиды и негодования удивило ещё больше. Поэтому, грустно улыбнувшись, Саша крепче обняла её, и принялась ласково гладить длинные, чёрные волосы.

Катерина улыбнулась, не раскрывая глаз.

- Юлия Николаевна всегда так делала, когда хотела меня успокоить, - произнесла она.

- Помогало?

- Иногда.

- В таком случае, я могу продолжать в том же духе до самого утра. Торопиться нам некуда.

Катерина невесело засмеялась, и, всё ещё не раскрывая глаз, сказала, выдержав паузу:

- Ты хорошая, Саша. Ты на самом деле мне очень нравишься. Жаль, что мы не можем стать подругами.

- Ты тоже очень хорошая, Катя. Избалованная, капризная, маленькая вредина и эгоистка, но всё равно самая лучшая!

- Правда? - Теперь Катерина рассмеялась уже искренне, весело и непринуждённо.

- Чистая правда! А я, между прочим, всегда мечтала о сестре! Да и подруг близких у меня никогда не было, - задумчиво добавила Саша. - Да… ты права, Катя. Жаль, что мы с тобой не сможем подружиться. Мне бы этого хотелось.

- И мне… - Эхом отозвалась княжна. И, вытерев слёзы краешком одеяла, крепче прижалась к Сашиному плечу, и забылась крепким сном до самого рассвета. А Саша ещё долго смотрела на неё, и с печальной задумчивостью перебирала её волосы, даже и не зная о том, что больше они с Катериной в этой жизни никогда не увидятся.



» 5 (тогда) продолжение главы

Москва, 1915 г.

На следующее утро после удивительного визита Катерины произошло сразу два события, в корне поменявших ход нашей истории. Начнём, как водится, с плохой новости: нежданно-негаданно скончался Константин Григорьевич Авдеев, отец Сергея.

Это случилось в Петербурге, куда старший Авдеев уехал по делам на следующий день после того, как свадьба сына по известным причинам не состоялась. Казалось, ещё вчера Константин Григорьевич блистал богатырским здоровьем, шутил и улыбался, и успокаивал расстроенного Серёжу, как мог, заверяя, что во второй раз, непременно, всё сложится куда удачнее… И вдруг, экономка из питерской квартиры Авдеевых прислала Софье Владимировне телеграмму: граф скоропостижно скончался, ждём дальнейших распоряжений.

Авдеева не поверила поначалу, решив, что это какой-то дурной розыгрыш. Константин Григорьевич по натуре был человеком весёлым, ему ничего не стоило пошутить таким жестоким образом! Но в этот раз никаких шуток не было: Авдеев, в самом деле, мёртв, мертвее некуда!

Софья Владимировна тут же заподозрила неладное: она прекрасно знала, что у мужа была связь на стороне, с некой молоденькой барышней из столицы, но вышеупомянутая на наследство ни в коем случае не претендовала и убивать своего благодетеля ей было явно не с руки. Более того, девушка самолично заявилась к вдове своего покойного любовника, и разрыдалась прямо на пороге, сказав, что ей не на что жить - бедняжка осталась без содержания, и понятия не имела, что ей делать дальше!

Щедрая Софья Владимировна поплакала вместе с ней, и дала бедняжке немного денег, однако вместо того, чтобы устроить швеёй на одной из своих ткацких заводов, порекомендовала девушке уйти в монастырь, замаливать грехи молодости. Сергей, благо, оказался куда более великодушен – к полученной от графини сумме добавил ещё немного, и пообещал придумать что-нибудь. И придумал, забегая вперёд, скажем мы: из содержанок старшего Авдеева несчастная барышня переквалифицировалась в содержанки старшего князя Голицына, Василия Васильевича. Оба остались довольны – а уж Сергей и подавно, чувствовал, что сделал доброе дело, устроив судьбу бедной девушке, и подарив Голицыну такую юную прелестницу!

Ну, а покойному Константину Григорьевичу написали в заключении о смерти страшное слово “пневмония”, и похоронили на Лазаревском кладбище в Петербурге. На похороны одной из первых примчалась Катерина Волконская, тем же утром сев на поезд до Николаевского вокзала. Её, разумеется, сопровождал любимый крёстный Владислав Дружинин и Адриан Кройтор, у которого тут же нашлась тысяча неотложных дел в столице. Но всё же, могло бы показаться удивительным – как это старая генеральша отпустила внучку одну? – если бы не второе событие, оказавшее большое влияние на наше повествование.

Князь Алексей Волконский вернулся с войны, получив очередной отпуск.

Это произошло неожиданно: он собирался сделать приятный сюрприз матери с племянницей, но сюрприз оказался слегка омрачён похоронами дорогого соседа, графа Авдеева. Поэтому полковник Волконский телеграфировал уже из Петербурга – он останется на похороны Авдеева, а “его девочки”, если хотят, пускай приезжают к нему, он счастлив будет видеть обеих!

Катерина согласилась сразу же, едва сдерживаясь, чтобы не бежать впереди паровоза, а вот генеральша благоразумно отказалась. Как бы велико ни было её желание встретиться с сыном и христианский долг перед покойным Авдеевым, она не могла бросить Александру одну.

Девушка была ещё слишком слаба, ей требовался уход, и старая княгиня ощущала острую потребность заботиться о ней лично. А вдруг что-то пойдёт не так? Авдеев-то, между прочим, умер именно от этой болезни, что вот уже которую неделю не выпускала из плена её Сашеньку!

Да и потом, о каком отъезде речь? Дождливый октябрь сменился снежным ноябрём, а в Петербурге дела с погодой обстояли ещё хуже. “Один, вот, съездил, и пожалуйста!”, ворчала старая княгиня, поминая покойного Константина Григорьевича. Сама она рисковать подобным образом была не намерена – коренная южанка, она очень тяжело переносила русские холода, да и здоровье было уже не то, кости мучительно ныли при малейшей смене климата, и генеральша решила, что лишний раз испытывать судьбу, определённо, не стоит.

Без Катерины и Кройтора в доме стало до жуткого тихо, но ведь у неё была Александра! И княгиня всякий раз ловила себя на мысли, что сердце радуется и бьётся чуть чаще, когда она смотрит на эту милую рыжеволосую девушку. Саша была очень похожа на своего деда, которого старая княгиня любила, когда была такой же молодой и невинной… В этом ли была причина сей странной привязанности? Или же в том, что эту забавную и добродушную девчонку полюбил всем сердцем её внук, дорогой Мишенька? Старая княгиня не могла с уверенностью ответить на этот вопрос, но, тем не менее, всякий раз чувствовала глубочайшую удовлетворённость, видя, что у Александры всё хорошо.

А у неё, действительно, всё было хорошо, и даже более чем! Кощунственно так говорить, но смерть Константина Григорьевича внесла определённые коррективы в их с Сергеем дальнейшее будущее, и не сказать, чтобы Саша была этому не рада… То есть, она ни в коем случае не радовалась скоропалительной кончине старшего Авдеева, о нет! Ей было до невозможного жаль этого смешного, весёлого толстячка, которого она любила как родного дядю, но всё же факт остаётся фактом: из-за траура по Константину Григорьевичу свадьбу пришлось отложить.

На целый год.

Что, разумеется, не добавило ни малейшего оптимизма Сергею, которому страсть как хотелось поскорее жениться. Он хотел, чтобы Александра принадлежала ему: перед людьми и перед Богом, и просто сделать её своей любовницей он считал недостаточным. Ему нужна была она вся, и чтобы весь мир знал, что она его. Его, и ничья больше!

И уж сколько ругались они с Софьей Владимировной на этот счёт! Но упрямая наследница грузинских княжичей оказалась непреклонна: или Сергей обязуется выждать годовой траур по отцу, как положено, или она лишает его наследства. Софья Владимировна сына любила до безумия, и готова была потакать всяческой его прихоти, но у всего есть предел. Оставшись без мужа, графиня Авдеева поняла, что на жизнь придётся зарабатывать самой, если они не хотят разориться в ближайшем будущем. У Сергея имелась адвокатская практика, он был неплохим юристом, но в ткацких заводах, увы, смыслил ещё меньше матери. А потому им нужны были помощники – а где их взять, если из-за никуда не годного поведения их единственного наследника от Авдеевых едва ли не отвернулся весь высший свет? Софья Владимировна в первую очередь обратилась за помощью к своему верному другу, Андрею Митрофанову, но тот демонстративно скривился в ответ на её просьбу, и прямым текстом ответил, что не желает иметь ничего общего с теми, кто имеет дурную привычку путаться с плебеями! И так, к сожалению, считал не он один.

В идеале Софья Владимировна думала и вовсе отговорить сына от свадьбы, намекая на их общее благосостояние на другой чаше весов, но Сергей оказался непреклонен. В нём тоже текла кровь грузинских князей, и он с похвальной пылкостью сказал матери, что женится на Александре в любом случае, а если не получит на то материнского благословления, то уйдёт из дома, и будет зарабатывать своим трудом!

Софья Владимировна понимала, что её привыкший к роскоши сын, вероятнее всего, на такой шаг не решится, но рисковать была не намерена – судя по всему, эта рыжеволосая девчонка и впрямь вскружила ему голову! Поэтому пришлось свести всё хотя бы к этой отсрочке, длиною в год. За это время, она надеялась, Сергей устанет ждать, и сообразит, наконец, что ему в ео нынешнем положении нужна скорее та невеста, за чей счёт можно поправить их финансовое положение, но уж никак не наоборот! К тому же, свадьба на следующий день после похорон графа поставила бы жирный крест на репутации Авдеевых, и без того не безупречной.

И пока шло отведённое время, Софья Владимировна кусала локти от досады, прекрасно понимая, что попала в собственную же ловушку. Зачем она шантажировала Александру, зачем она угрожала погубить военную карьеру её брата? Ведь, не скажи она этого тогда, глядишь, ныне можно было надеяться, что Саша сама откажется от этой свадьбы…

Но всё случилось иначе.

Спустя две недели после похорон старшего Авдеева, на квартире у генеральши Волконской ожидали возвращения Катерины с Алексеем, но значительно раньше их приехала Марина Воробьёва. И вот её-то Саша, действительно, ждала – ждала, как манны небесной! И бросилась к ней на шею, едва та успела переступить порог.

- Марина Викторовна, милая, как же я рада вас видеть! – Воскликнула она, уткнувшись в костлявое плечо, и чувствуя, как защипало в уголках глаз от слёз безграничной радости. – Как ваша Настя, с нею всё в порядке?

- Разрешилась, уже с неделю как, слава Господу! Сыночек у неё, а у меня – маленький, но на редкость крикливый внук! Ну, здравствуй, здравствуй, девочка моя… - Прошептала Марина, гладя Сашу по волосам. Обычно она была строга и сурова к окружающим, но такой уж Саша была человек, рядом с нею даже столь недружелюбные личности, как княгиня Волконская или мадам Воробьёва становились чуточку мягче и добрее. Да что уж там, Марина Викторовна снизошла даже до короткого поцелуя в щёку – она и дочерей своих не целовала последние лет десять, а вот с Сашенькой не удержалась, расчувствовалась. И, будто устыдившись этого, поспешила усадить её обратно на кровать, и, без малейших вступлений, начала: - Саша, я хотела бы с тобой серьёзно поговорить. Выслушай меня, пожалуйста. Это касается твоего жениха, Сергея Авдеева…

И вот тут-то всё окончательно встало на свои места.



» 6 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Этот долгий день тянулся уже целую вечность, и Мишелю казалось, что он не закончится никогда. На мельнице со своими ребятами он не остался, к Владимирцеву в их общую комнату тем более не пошёл, прекрасно понимая, что будет лишним в их с Сашей тёплой компании.

Вместо этого он предпочёл небольшую баню напротив госпиталя в качестве временного пристанища. Оттуда хорошо просматривались все подступы к хутору, и враг вряд ли сумел бы подойти незамеченным. Долгие годы войны выработали у Мишеля привычку не терять бдительности никогда и нигде, даже во время отдыха.

Вот только отдохнуть, увы, не получилось. Во-первых, завалиться спать на кое-как обустроенную лежанку прямо на полу у очага мешало ранение. Оно, вообще-то, мешало ему целый день, но Мишель был слишком занят, чтобы обращать внимание на боль, он давно уже привык быть терпеливым. Но под вечер стало уже совсем невмоготу, нужно было что-то с этим делать.

К надежде всего хутора, замечательной «доктор Алекс» Мишель ни за что в жизни бы не обратился, не позволила гордость. К тому же, он всерьёз думал, что Саша может отказаться перевязывать его – судя по тому, как она сегодня на него смотрела, это было бы неудивительно! Благо, Мишель мог позаботиться о себе сам, и в военно-полевой медицине, разбирался не хуже любого доктора.

Оба ранения были не смертельными. То, что спереди – на животе, требовалось просто промыть и обработать, через пару дней затянется, но прежде, конечно, ещё поболит. А вот осколочное на спине, полученное, когда Мишель геройски закрыл собой Владимирцева, кажется, будет посерьёзнее. Жаль только, что он не имел ни малейшей возможности дотянуться до него, и сделать хоть что-либо!

Поэтому начать Мишель решил с самого простого. Сняв китель и нательную рубашку, на белой ткани которой кровавые пятна смотрелись особенно жутко, он стал осторожно промывать рану, время от времени морщась от боли.

А всё Владимирцев, будь он неладен! Стоял истуканом, будто и не видел, что гранату вот-вот бросят прямо в него! И этот самый Владимирцев, вместо того, чтобы поклониться в ножки и до конца жизни быть благодарным, в плату за спасение жизни взял и увёл у него девушку!

Громко сказано, конечно, ибо девушка эта Мишелю не принадлежала никогда, но, позвольте заметить, Володе она не принадлежала тем более! И от того, как Владимирцев повёл себя сегодня, Мишелю делалось бесконечно противно. Что это стало с нашим чудесным ротмистром? С каких это пор он превратился в такого лицемера? Пленные красноармейцы его волнуют, ой ли?

И, что самое обидное, у него ведь получилось! Сработало, подействовало, как по сценарию! Прекрасная дама благодарна ротмистру от всей души, а опасный противник в лице Мишеля Волконского повержен, и лишён всяческих шансов на успех. Ну Володя, ну молодец!

Устало вздохнув, Мишель взялся за нож, докрасна раскалённый на огне, и, прикусив губу, приложил его прямо к ране, прижигая края. Боль казалась невыносимой, но он мужественно терпел, понимая, что это всё же лучше, чем оставлять как есть. И уж точно лучше, чем идти с к доктору Алекс с просьбой о помощи!

Увы, ранение на спине по-прежнему напоминало о себе глухой, пульсирующей болью, и Мишель не знал, как с ним быть. Тогда он на удивление беспечно решил, что всё это просто обязано пройти как-нибудь само, без врачебного вмешательства. Другого выхода из положения он всё равно не видел.

И вот тогда-то к нему постучалась Аглая.

Молоденькая рыжеволосая девчонка с ясными голубыми глазами, чей взгляд Мишель ловил на себе за сегодняшний день раз сто, если не больше.

- Чего тебе? – Не заботясь о вежливости, спросил он, обернувшись, когда она приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Сама Аглая о вежливости тоже не особенно заботилась – он, в конце концов, был не одет, и не давал разрешения войти!

- Зашла узнать, не нужно ли чего, - ответила девчонка, бессовестно рассматривая его обнажённый торс. И улыбка у неё на губах появилась такая заманчивая, что Мишелю сразу же стало ясно, зачем она пришла на самом деле.

Она была далеко не первой. Девушки из деревень и посёлков, где приходилось останавливаться на ночлег, часто приходили к нему вот так, наступлением сумерек. Иногда он выпроваживал их, а иногда нет, и зависело это исключительно от настроения.

Сейчас, надо думать, настроения у Мишеля не было вообще. Не говоря уж о том, что нахальная голубоглазая девчонка была моложе его лет на одиннадцать-двенадцать, а уж это ни в какие рамки не шло, она была слишком юна!

- Благодарю, - ответил он, устало вздохнув. – Но нет. Можешь идти.

Вот только уходить настырная Аглая не собиралась. Прижалась к дверному косяку и стала без малейшей застенчивости наблюдать за тем, как Мишель надевает рубашку.

- Зря отказываетесь, ваше благородие, - сказала она с усмешкой. – Здесь вам такого никто больше не предложит!

- Поди прочь, - беззлобно произнёс он. Поначалу возникла мысль попросить её помочь хотя бы перевязать эту проклятую рану, но Мишель догадывался, что за всем этим последует, и отчаянно не желал связываться с этой нахальной барышней.

- Вот как?! – Аглая, похоже, не на шутку рассердилась. – Так что же это я, недостаточно хороша для вас?

Ладно-ладно, стоит присмотреться получше, раз уж дама настаивает! Мишель повернулся к ней, и, пряча усмешку, скользнул взглядом по худеньким плечикам, выпирающим ключицам, тонкой талии и высокой, уже сформировавшейся груди. Что ж, недурственно.

Но не настолько же, чтобы…

Он улыбнулся, и, перехватив Аглашкин взгляд, сказал:

- Извини. Я принципиально не имею дела с рыжеволосыми. Они не в моём вкусе.

Учитывая недавние обстоятельства, это была наглая ложь! Но Аглая-то, разумеется, об этом не знала. Потому, в расстроенных чувствах, выбежала на улицу, громко хлопнув дверью.

Никогда её ещё так не оскорбляли! Более того, её сговорчивость всегда была в цене, за это её любили и офицеры, и простые солдаты – и белые, и красные, и какие угодно! При любой власти ей жилось хорошо, потому что она знала, как себя подать, и часто получала подарки и подношения за то, что всегда приходила в нужное, была безотказна и щедра на ласку!

Но этот негодяй… как он посмел её выгнать?! Это был, определённо, первый раз, когда Аглаю не оценили по достоинству. Рыжеволосые ему не нравятся, видите ли! Ещё выбирать изволите, ваше благородие? Да большинству из тех, к кому Аглая приходила раньше, ни малейшего дела не было до цвета её волос – они и имени-то её не спрашивали, набрасывались с самого порога, оголодавшие по женскому телу… А этот?!

О-о, права была Марья Николаевна! Мерзавец, негодяй!

Но ведь до чего красивый… Аглая так надеялась, что он… Осознание упущенных возможностей расстраивало её непомерно, и она разрыдалась от обиды, едва переступив порог их убогонькой избушки.

В таком состоянии её и встретила Саша, вышедшая на шум в коридор. Она только что проводила Арсения, который всё же заглянул проведать Ванечку и побыть немного с любимой сестрой, и Саша подумала, что это он вернулся зачем-то. Однако, увидев запыхавшуюся и всхлипывающую Аглаю, она перепугалась ни на шутку.

- Бог мой, что случилось? – Прижав руку к груди, спросила Саша, заранее не предвидя ничего хорошего. Но кроме протяжного «у-у-у» Аглая ничего не ответила. Опустившись на грубо сколоченную скамейку, девчонка разрыдалась ещё горше, и уткнулась Саше в плечо, когда та присела рядом.

- Гордеев! – Наконец-то смогла выговорить она. И Саша поняла, что ещё чуть-чуть, и её терпение лопнет окончательно. Снова замерло сердце, когда она услышала эту фамилию.

- Гордеев – что? – Упавшим голосом спросила она, боясь услышать ответ. – Обидел тебя?

- Он… выгнал меня… не стал… не захотел…

«Ах, вот как?», с облегчением подумала Сашенька, и поняла неожиданно для самой себя, что улыбается… Против своей воли, но улыбается всё равно! Стало быть, выгнал? Не захотел?

А, впрочем, ей-то какое дело до этого? Вернув своему лицу серьёзное выражение, Саша обняла рыдающую Аглаю, и, поглаживая её по голове, сказала тихо:

- Надо мне было тебя предупредить: он не любит рыжих.

- Да, - всхлипнула Аглая, - он мне так и сказал!

«Вот негодяй!», в очередной раз подумала Саша, но на этот раз беззлобно. И, честно говоря, ей уже почти расхотелось ссориться с Мишелем, но ситуацию живо исправила вернувшаяся Марья Николаевна.

С улицы послышались её быстрые шаги, затем дверь распахнулась, явив обеим девушкам полковничью дочку, бледную как полотно, с покрасневшими от слёз глазами и небольшим свёртком в руках.

- Это… это нечестно, несправедливо! – Воскликнула она прямо с порога. И, упав на колени перед Сашей, отбросила свёрток прочь, уткнулась в её юбки и зарыдала ещё горше, чем Аглая. Которая, надо сказать, затихла почти сразу же, ошарашено уставившись на всегда такую сдержанную Марью Николаевну. Как-то удивительно и невероятно ныне было видеть её плачущей.

- Господи, да что же это такое?! – Простонала Александра, протянув руки теперь уже к Константиновой, но Маша категорически не желала подниматься с пола, и, обхватив Сашины колени руками, завыла белугой. Секунду спустя к ней присоединилась и Аглая, не в силах смотреть, как сокрушается железная Марья Николаевна.

А Саша, совершенно растерянная, смотрела на обеих, и не знала, как им помочь, и чем успокоить.

- Машенька, милая, что случилось? Что на этот раз? – Поглаживая девушку по трясущимся плечам, спросила Саша. С другой стороны к ней прильнула Аглая, и её тоже пришлось обнять, чтобы не обижалась на отсутствие должного внимания к своей беде.

А Марья Николаевна, разумеется, ответила:

- Гордеев!

Похоже, этот человек задался целью довести до слёз каждую девицу на хуторе! И почему Саша совсем не удивилась, услышав такой ответ?

- Что ещё он сделал? – Спросила она тихо.

- Запретил визиты к моему отцу! Эти изверги не впустили меня к нему, Александра Ивановна-а-а! – Протянула Марья, не поднимая головы. Она была в ужасном состоянии, бедняжка. – А у него…здоровье… совсем слабое… ему нельзя мёрзнуть… а ночи нынче сами знаете, какие холодные… мне запретили даже одеяло ему передать… Звери! Мерзавцы! Сказали, что я могла спрятать там нож, или ещё что… А еду, которую я ему принесла, они у меня отобрали и съели сами! А меня ещё поблагодарили за сытный ужин! А мой бедный отец остался голодным, и всю ночь проведёт на ледяной земле! Разве это справедливо? О, что же делать, что же теперь делать? Это же не по-человечески, не по-христиански!

Она была абсолютно права. И страх перед печально известным Гордеевым в Сашиной душе боролся с искренним желанием сделать хоть что-нибудь, чтобы помочь бедной Марье Николаевне и её отцу.

Как и всегда в подобных случаях, победило Сашино человеколюбие, которое частенько брало верх над её желаниями, и, порою, над здравым смыслом тоже. И она ничего не могла с этим поделать. А если бы могла, то осталась бы успокаивать Машу с Аглаей, и уж точно не встала бы на ноги так решительно, с угрожающей фразой:

- Ну, всё, мне это надоело!

Аглая, сидевшая на скамейке, с открытым ртом смотрела на доктора Алекс, которая сняла с деревянного шеста свой старенький плащ, и уверенными шагами направилась к двери. Маша, так и оставшаяся на полу, проводила её ничего не понимающим взглядом, плохо понимая, что собралась делать Александра Ивановна, но заранее знающая, что ничего хорошего из этого не выйдет.

- Куда вы? – Дрожащим голосом спросила она.

- К нему, - решительно ответила Александра, и добавила, уже Аглае: - Напои Марью Николаевну пустырником и уложи спать. В моё отсутствие будешь старшей. Если пленная девушка проснётся – покорми её. Бульон ещё тёплый, котелок на печи. Ты всё поняла?

Аглая с куда большим удовольствием поплакала бы ещё, в хорошей компании полковничьей дочки, но она знала – когда доктор Алекс говорит так твёрдо, с нею лучше не спорить. Поэтому, вытерев слёзы рукавом, девушка послушно кивнула, и даже помогла Марье Николаевне наконец-то подняться с пола.

- Он вас прогонит, - предрекла Константинова, качая головой. – Он и слушать вас не станет! Александра Ивановна, это бессмысленно! Вы же видели, что это за человек! Может, и впрямь лучше подождать до утра? Или… к ротмистру обратиться?

Марья Николаевна, определённо, не хотела делать никаких намёков на добрые чувства между Владимирцевым и Сашей, лишь озвучивала очевидное. Именно поэтому Саша ответила ей спокойно, без язвительности:

- Ротмистра я сама же уложила спать пару часов назад. Он не проснётся до утра из-за моих лекарств, а полковнику Константинову ещё нужно как-то пережить эту ночь! И если ради этого я должна переубедить этого монстра Гордеева, что ж, я сделаю это! А ты ложись, Маша, бога ради, тебе нельзя нервничать!

Вот за это Сашу и любили. За её решительность, за её самоуверенность. Она свято верила в то, что делает, а потому её и слушались, и перечить не смели. А покойный доктор Ульяненко и вовсе говорил, что из Саши вышел бы неплохой генерал! Что ж, вероятно, он был прав.

В любом случае, у Саши появился прекрасный способ на практике испытать силу своего убеждения и командных интонаций. И, наверное, это испытание стало самым сложным в её жизни. Не потому даже, что у Мишеля Волконского была репутация совершенно невыносимого и очень тяжёлого человека, а потому, что рядом с ним её сердце начинало биться чаще… И не было ни малейшей возможности держать себя в руках.

Так было раньше. И за прошедшие четыре года Саша была уверена, что научилась с этим жить, а оказалось, что не научилась. Как только она видела его, душа её словно замирала, вот и сейчас то же самое, стоило ей только переступить порог его временного пристанища, как у неё самым позорнейшим образом закружилась голова.

- Поздновато ты, сестрёнка, - отметил Мишель, который, по правде говоря, не ожидал этого визита. После сегодняшнего насыщенного событиями дня он был уверен, что Саша будет обходить его стороной до конца жизни. Но, что уж говорить, он был сказочно рад ошибиться!

- А я исключительно по делу! – Воинственно произнесла она, кивнув самой себе. – И, уж не волнуйтесь, ваше величество, не отниму у вас много времени!

Саша подождала пару секунд, давая ему время на остроумный и не менее ядовитый ответ, вот только Мишель и не собирался отвечать. Он просто смотрел на неё, вглядываясь в черты её лица, и наслаждался этими секундами, стараясь делать вид, что не замечает этой бьющей через край ненависти и ярости, от которой так часто вздымалась её грудь…

Поняв, что ответной реплики не последует, Саша растерялась. Что это с ним? Раньше он, помнится, ни единого случая не упускал, чтобы уязвить её, а ныне… ныне стал каким-то молчаливым, и ещё более замкнутым, чем прежде. Хм.

- Я по поводу Константинова! – Продолжила Саша, упрямо подняв подбородок.

- Представь себе, я не удивлён, - с усмешкой ответил Мишель. – Куда больше я удивился бы, если б ты сказала, что пришла, потому что соскучилась!

- Что…? – Саша почти обрадовалась, что его величество не разучился шутить, но ей безумно не понравился его тон.

- Ничего, - ответил Мишель с подобием на равнодушие. – Константинова я из-под стражи не выпущу, и не проси. И – о да! – Владимирцева об этом тоже можешь не просить, на этот раз я у него на поводу идти не намерен. Это всё, что ты хотела со мной обсудить?

Кажется, нет. Саша не отказалась бы узнать, отчего это он так смотрит на неё…? Неотрывно, пристально, ловя каждое её движение – так, как смотрел бы возлюбленный после долгих лет разлуки! Но в жизни она не осмелилась бы спросить об этом.

- Нет, не всё, - ответила она. – Разумеется, я пришла вовсе не за этим, я не настолько наивна! Но вы хотя бы могли с должным уважением отнестись к возрасту Николая Сергеевича! Вы выходили на улицу? Там холодно, между прочим, вчера утром была гроза! А вы даже не разрешили Марье Николаевне передать ему тёплые вещи…

- А она приходила? Я не знал, - искренне ответил Мишель. – Должно быть, мои люди слишком буквально поняли приказ никого не пускать к нему. Когда я говорил «никого», я имел в виду, разумеется, его племянника. На Марью Николаевну это ни в коем случае не распространялось…

С этими словами Мишель подошёл к двери, возле которой стояла Саша, и она невольно сделала шаг назад, уступая ему дорогу. И поняла, что, определённо, не может держать себя в руках, когда он так близко. И всё равно смотрела на него, как зачарованная, не слишком-то веря в реальность происходящего.

И пока Мишель подзывал к себе одного из чинно вышагивающих по улице солдат, Саша всё смотрела и смотрела на него, пользуясь тем, что он занят разговором и не обращает на неё внимания. Каким красивым он был! И сколько бесконечной уверенности и мужества было в его поведении, в его движениях, в его речи… Он велел солдату сходить за Марьей Николаевной, и проводить её к полковнику, а парень с трепетом кивнул и поклялся, что исполнит поручение «в сей же минут».

- Часовым скажешь, что это мой приказ, - добавил он, и паренёк, козырнув, поспешил за Марьей Николаевной.

И вот тогда-то Саша впервые задумалась о том, что она, вероятно, уснула прямо за столом у себя на кухне, и всё происходящее есть не более чем сон. Это просто не могло быть правдой. Этот монстр не мог так легко сдаться и уступить ей!

- Что? – Спросил Мишель с полуулыбкой, заметив, как недоверчиво она смотрит, и как хмурится, всё ещё чем-то недовольная. – Что опять не так?

«Что-то, определённо, не так, - мысленно отвечала Сашенька. – Не может быть всё так просто! Нет, это просто в голове не укладывается!»

Она и не знала, что на это сказать, а говорить нужно было, ибо молчание между ними уже стало казаться неприлично долгим. А потом она заметила алые пятна на его рубашке.

- Ваше величество, вы ранены? – Произнесла Саша вместо благодарности. Голос дрогнул, это уже от переизбытка чувств и от волнения – ей сделалось страшно за него: а что, если ранение серьёзное?

Мишель только поморщился в ответ, весьма недовольный тем, что она узнала о его беде, и сказал:

- Ничего страшного, сестрёнка. Как-нибудь переживу.

- Давайте, я посмотрю? Я же доктор, в конце концов! – С невесёлой усмешкой сказала она, и, прежде чем осознать, что делает, шагнула к нему. Учитывая то, что последние минут пять в её присутствии Мишель то и делал, что отчаянно боролся с самим собой, подходить так близко Саше явно не стоило.

Не говоря уж о том, что он категорически не желал перед ней раздеваться, опасаясь возможных последствий. Поэтому, чтобы отрезвить и её, и самого себя, он сказал с ехидной усмешкой:

- Не утруждай себя, сестрёнка. У тебя и так хватает тех, кто остро нуждается в твоей поддержке и заботе! А я уж как-нибудь сам справлюсь, не впервой.

На Владимирцева он, что ли, намекал?! Саша высоко подняла брови, уловив неприкрытую ревность, и это её несказанно удивило. Боже, что это с ним? Она ждала уточнений, но Мишель не собирался больше ни слова ей говорить, и, демонстративно открыв перед ней дверь, указал за порог.

- Не валяйте дурака, ваше величество, - укоризненно произнесла Саша, и, потянув дверь на себя, плотно закрыла её. И, разумеется, никуда не ушла. Она тоже умела быть упрямой! А ещё сердце так предательски сжималось от волнения, беспокойства – а что, если ему больно? А ему ведь наверняка больно, судя по этим кровавым пятнам на белой льняной ткани… Ох, господи!

- Тебе говорили когда-нибудь о твоём фантастическом упрямстве? – Спросил Мишель с улыбкой, глядя на неё сверху вниз.

- А вам? – Не осталась в долгу Саша, и вполне себе миролюбиво улыбнулась, и подошла ещё ближе. – Пожалуйста, дайте мне осмотреть рану! Я никуда отсюда не уйду, пока этого не сделаю, так что в ваших же интересах показаться мне как можно скорее! Ну же, ваше величество… обещаю сильно вас не мучить. Раздевайтесь, - кажется, Саша осознала, о чём просит его, и додумалась испугаться, озадачиться – а как это она собирается сосредотачиваться на ранении, если он будет неодет?! Спохватившись, она поправилась: - То есть, снимайте рубашку, я хотела сказать.

Мишеля эта оговорка позабавила, и он, поняв, что эта упрямая девчонка всё равно никуда не уйдёт, решил не сопротивляться. Он вообще никогда не сопротивлялся, когда девушки просили его раздеться. Поэтому, без лишних церемоний, он стянул нательную рубашку через голову, приблизительно догадываясь, какой это вызовет эффект.

И стал внимательно смотреть на покрасневшую от смущения Сашу, изо всех сил стараясь не улыбаться в такой напряжённый момент. Что ж, от остальных она недалеко ушла, с точно таким же плохо скрываемым восхищением рассматривая его потрясающую фигуру, что и предыдущие девушки, перед которыми ему доводилось раздеваться. И, похоже, Саша напрочь забыла про свои благородные порывы заняться ранением. Её взгляд скользнул по широким мускулистым плечам, по крепкому торсу, отмечая кубики пресса на животе, к которым так и хотелось прикоснуться, чтобы узнать, каковы они на ощупь…

Поняв, что разглядывает обнажённого мужчину неприлично долго, Саша устыдилась и покраснела ещё больше, до самых корней волос. И даже нашла в себе сил сказать тихое: «извините», когда поняла, что Мишель не оставил без внимания её любопытство.

Он только усмехнулся, продолжая неотрывно смотреть на неё, и это Сашу невероятно смущало. Она чувствовала себя так, словно это сама стояла сейчас перед ним, обнажённой, а не наоборот. Определённо, чувство стыда этому человеку было чуждо, ровно как и его проклятому дядюшке, который, помнится, в былые времена не стыдился разгуливать перед Сашей и вовсе без одежды! От дурных воспоминаний ей сделалось ещё больше не по себе, и она, собравшись с силами, кивнула Мишелю в сторону длинной, узкой скамьи, что стояла возле стола.

- Присядьте.

Она старалась изо всех сил, чтобы голос не дрожал, не выдавал волнения и трепета, но всё впустую. Притворяться она так и не научилась. Мишель, однако, по этому поводу высказываться не поспешил – сел за стол, и принялся задумчиво смотреть на огонь, полыхающий в очаге. И делать ставки: сколько ещё времени у них осталось до того момента, когда он потеряет над собой контроль? А в том, что это случится, сомнений уже не оставалось.

«Возьми себя в руки, Мишель, - приказал он себе. – Просто возьми себя в руки!»

- О, господи боже… - Прошептала Саша, заметив свежую, прижжённую рану у него на животе. – Зачем же вы так…? Больно было, должно быть? Боже, ну что за упрямец! Отчего меня не позвали?

- А ты бы пришла? – Спросил он, стараясь, чтобы вызов в голосе звучал не слишком откровенно.

- Не знаю… - Растерянно произнесла Александра, но потом, спохватившись, потрясла головой, и непослушные рыжие кудри вновь пустились в пляс вокруг её лица. – Господи, ну конечно пришла бы! Думаете, я позволила бы вам истечь кровью? Я вас не до такой степени не люблю. – Подумав немного, она добавила: - Пока ещё.

Он усмехнулся, и, отведя взгляд, вновь стал смотреть на огонь.

- Вас довольно серьёзно поцарапало, - доложила Саша, осмотрев ранение на его спине.

- Ну, жить-то буду?

- Будете, конечно! Но рану нужно промыть и зашить. Я могу воспользоваться этим несессером? Там есть всё необходимое? И, кстати, откуда он здесь? Неужели ваш? – Так и не получив ответа ни на один из своих вопросов, Саша поставила компактный несессер на стол, и принялась сосредоточенно возиться в нём, в поисках необходимого.

Мишель решил, что повисшую паузу необходимо чем-то заполнить, и это был самый лучший момент для того, чтобы спросить, наконец, о насущном. Вот он и спросил:

- Как ты здесь оказалась?

Саша подняла на него растерянный взгляд, уже и не зная, чего бояться больше – его проницательности, или его колдовских зелёных глаз? Чуть позже она поняла, что не может ответить. Голос и вовсе пропал от волнения, и она, отложив иголку с ниткой, встала у Мишеля за спиной, чтобы промыть рану для начала. Это, по крайней мере, избавило её от его взглядов.

- С твоим… Авдеевым мне всё более-менее ясно, - продолжил Мишель, не забыв добавить к своему тону должную порцию презрения, а иначе он про Серёжу никогда и не говорил. – На его счёт я излишних иллюзий, положим, никогда и не питал. Но бабушка! Я отчего-то был уверен, что уж на неё-то можно положиться! И каким же образом она допустила это? То, что ты оказалась здесь?

О-о, эта история, несомненно, была очень увлекательной и интересной! Но Саша не то, чтобы собиралась её рассказывать. Сосредоточившись, она осторожно прикоснулась к краю раны влажной тряпкой, другой рукой касаясь его плеча, и Мишель невольно вздрогнул. Казалось бы, тонкие пальцы всего лишь мимолётно скользнули по обнажённой коже, а его словно огнём обожгло – да так сильно, что он забыл про эту тупую, пульсирующую боль, мучившую его сегодня весь день.

Желание обладать этой девушкой стало настолько сильным, что Мишель вообще обо всём на свете забыл.

- Господи, простите, я сделала вам больно! – Испуганно выдохнула Саша, расценив происходящее по-своему. – Право, я не нарочно это, не думайте! И… пожалуйста, прошу вас, потерпите немного… Потом станет легче, я обещаю!

Она, как будто, действительно не понимала, что с ним происходит! Мишель увидел искреннюю тревогу и беспокойство в её глазах, и подумал с умилением, до чего же она, всё-таки, невинна! Несмотря на то, что давно уже замужем, а всё равно осталась той же скромной, застенчивой девушкой, которую он когда-то знал и любил.

И продолжал любить до сих пор.

Он ничего не ответил, и, наверное, со стороны казалось, будто он сердится на её нерасторопность, но это было не так. Сердился Мишель скорее на самого себя – на то, что не может контролировать всё то, что с ним происходит, когда она рядом.

- Постараюсь не мучить вас сильно, - приговаривала Саша, всё ещё отчаянно желающая его успокоить, утешить. – Господи, как же вы терпели-то столько времени! Нужно было сразу позвать меня! А если случится заражение? Ваше величество, прошу вас, в следующий раз не будьте таким упрямым! Как вы верно сказали: это может очень плохо кончиться в один момент.

Вот так Саша вернула Мишелю его же слова. Он усмехнулся снова, и снова промолчал, лишь накрепко сжал кулаки, но не из-за боли, которая нарастала постепенно, и усиливалась с каждым прикосновением к открытой ране, а из-за собственных эмоций, взывавших к немедленным действиям.

Пришлось заставить себя отвлечься на разговор, и он, спустя какое-то время, сказал тихо, измученно:

- Ты мне так и не ответила. Как ты здесь оказалась?

- Я искала брата, - как можно спокойнее ответила Саша. – Я думала, это очевидно.

- И тебя прямо-таки взяли и отпустили? Бабушка? Твой… муж?

- К счастью, после того, как я вышла замуж, влияние княгини на мою судьбу иссякло, - с усмешкой ответила Александра, и, закончив промывать рану, взялась за иголку с ниткой. И заметила к своему удивлению, что у неё дрожат руки. Такого с ней не было лет с тринадцати!

«Господи, это ведь из-за того, что я боюсь причинить ему боль!», поняла она, и вздохнула.

- А Авдеев? – Спросил Мишель, с презрением произнося ненавистную фамилию.

- А что Авдеев?

- Не делай вид, что не понимаешь. Авдеев, каким образом допустил, чтобы ты уехала в самое пекло сражений с его малолетним сыном на руках? Я надеюсь, этого ублюдка хотя бы убили? Потому что только смертью можно оправдать подобное безразличие к судьбе своих жены и сына!

- Ваше величество, ну что вы такое говорите! – Укоризненно произнесла Саша, качая головой.

- Ага. Стало быть, он тебя попросту бросил? Тебя, и вашего ребёнка?

- Ваше величество… - Со вздохом произнесла Александра, и принялась зашивать рану, искренне надеясь, что уж во время этого неприятного процесса Мишелю станет не до разговоров. Но унять его оказалось не так-то просто, он, похоже, вообще не чувствовал боли!

- Значит, бросил. Иначе ты уехала бы вместе с ним в эмиграцию, а не каталась бы по действующей линии фронта с младенцем на руках! – Мишель искривил губы в усмешке. – Какая отвратительная подлость! – Решив, что высказался недостаточно, он обернулся через плечо, перехватил Сашин взгляд, и сказал со значением: - Я бы так не поступил.

От такого заявления она, бедняжка, едва ли иголку не выронила! И, высоко подняв брови, спросила насмешливо:

- Вот как?

Мишель ответил усмешкой, неодобрительной, и какой-то ну очень жестокой. Саше показалось именно так, и она тоже усмехнулась в ответ.

- А вы, ваше величество, много чего не сделали бы из того, что сделал он!

Мишель намёк прекрасно понял, и обиду в её голосе тоже услышал. И ничего не сказал, продолжая просто смотреть в её глаза, преисполненные всё той же ненависти.

Ненависти к нему.

Господи, а ведь когда-то всё было совсем по-другому!

- Я закончила, - сообщила Саша нейтральным тоном, и, перерезав нитку, стала складывать инструменты в несессер. – Можете одеваться.

Вот только одеваться Мишель не спешил. Он вообще никуда не спешил, наблюдая за суетливыми Сашиными движениями – а уж она-то торопилась поскорее уйти, чтобы он не увидел, как ей бесконечно горько и тоскливо. Вот только у самого Мишеля были несколько иные планы, он не собирался так просто её отпускать. Достаточно того, что он отпустил её четыре года назад, чего до сих пор не мог себе простить. И поэтому он поднялся на ноги, и встал у Саши на пути, как раз когда та намеревалась сбежать от него и от самой себя как можно дальше.

И такой неожиданный поворот событий её очень и очень напугал. Ей не понравился его взгляд – помнится, так он смотрел на неё лишь однажды… Тогда, в часовне, перед тем, как…

- Что вы… - Саша собралась, было, спросить, как всё это понимать, но без лишних слов сообразила сама, особенно, когда он приблизился к ней. – О боже, ваше величество, нет, даже не думайте об этом, я не…

«Я не желаю вашего общества ни минуты более!» - благородно хотела сказать Сашенька, но Мишель не дал закончить эту фразу, закрыв ей рот поцелуем. Это было весьма нахально с его стороны, но Саша забыла возмутиться – кровь предательски забурлила в жилах, и где-то внизу живота начало пробуждаться невообразимо горячее желание. Такого с ней не случалось с того самого памятного дня в часовне, когда он впервые поцеловал её. Старые, давно забытые ощущения, вернулись, с удвоенной силой пронзая всё её естество – остро, почти болезненно.

Однако он не имел ни малейшего права вести себя подобным образом! Неужели его не волновало, что она была женой другого человека? Неужели он не понимал, до чего подло поступает? О, какой же мерзавец…! Но губы у этого мерзавца были невероятно нежные, и дарили такое наслаждение, что Саша помедлила пару секунд, прежде чем оказать должное сопротивление. Она всерьёз думала, что из этого выйдет толк, и в этом тоже была непростительно наивной. Для начала нужно было определиться, кому она собиралась противиться – Мишелю или же своим собственным чувствам?

И покуда ладони её в жесте неминуемого протеста уткнулись ему в грудь, губы уже отвечали на его поцелуи – неосознанно, но горячо и страстно. Саша ничего подобного ни в коем случае не хотела, но так случилось само собой. И она предприняла единственную, и вполне осознанную попытку отстраниться, оттолкнуть его от себя, но эта попытка была обречена на неудачу. Мишель просто перехватил её руки, не прерывая этого волшебного поцелуя, и завёл их Саше за спину, притянув к себе ещё ближе. И, одной рукой держа её запястья, второй стал нежно гладить Сашино лицо, шею, волосы… И от этих прикосновений голова закружилась ещё сильнее, а глаза закрылись сами собой. А ведь странно! Саша давно приучила себя не закрывать глаза в моменты, подобные этим… Но то было не с ним, а рядом с ним она совершенно не могла, не умела себя контролировать.

«Я не люблю его, - напоминала она себе. – Не люблю, ненавижу… Но почему же он тогда так на меня действует? Боже… как же это всё неправильно!»

Она вновь попыталась высвободиться, но он держал слишком крепко, и всё целовал, целовал без конца, жарко и страстно. И где-то в глубине души Саша отчётливо понимала: она совсем не хочет противиться!

Когда этот поцелуй закончился, Саша открыла глаза, и, посмотрела на Мишеля с вызовом. Взгляд его показался странным, в нём была неприкрытая страсть, сменившая уже привычную печаль и холодность, но помимо этого было там ещё что-то… Что-то, чему Саша всё никак не могла найти объяснений.

Стараясь прогнать пьянящий дурман, она спросила хрипло, насмешливо:

- Ну что? Польстили своему княжескому самолюбию в очередной раз?

- Ещё нет, - Мишель усмехнулся, и покачал головой. А затем, приподняв её за талию, усадил прямо на стол – Саша только и успела, что протестующее пискнуть, а после он снова принялся её целовать. Разведя её колени в стороны, Мишель уложил Сашу на твёрдые доски, а сам склонился над нею, и Саша снова не сумела воспротивиться. Или не захотела?

- Я вас ненавижу, - шептала она в перерывах между поцелуями. – Ненавижу… ненавижу! Что вы делаете со мной…? Прекратите, остановитесь…

Она говорила всё это, а сама в то же время запрокидывала голову назад, сладко жмурясь от нестерпимого горячего желания, когда он целовал её шею, опускаясь ниже, к узкому вырезу платья на груди. А вместо того, чтобы отстраниться, Саша, наоборот, будто спешила отдать всю себя без остатка, крепче прижимаясь к нему, а руки её гладили его волосы, зарывались в длинные тёмные пряди.

Эти сладкие поцелуи будили в ней небывалую страсть, а горячие прикосновения доставляли безграничное удовольствие с каждым разом всё больше и больше. Он был грубым, но в то же время нежным, порывистым, но трепетным, а этот решительный напор и бесцеремонность заставляли Сашу неминуемо желать большего, и она не сдержала сдавленного стона, что сорвался с зацелованных губ…

«Он ведь сейчас возьмёт меня прямо здесь, на столе, - подумала она с невероятной тоской, но в то же время с безграничным желанием, чтобы именно так он и сделал. – А потом прогонит, как Аглаю! И как прогнал меня однажды…»

Чтобы не повторять былых ошибок, Саша понимала, что должна остановить его – но отчего-то она очень сомневалась, что Мишель захочет останавливаться. Она чувствовала его желание, горячее и твёрдое, и понимала, несмотря на всю свою неопытность, что он на пределе, и вряд ли доводы здравого смысла подействуют сейчас.

И, похоже, в этот раз Мишель и впрямь решил зайти гораздо дальше, чем тогда, в часовне. Его рука скользнула вверх по её бедру, поднимая кружевную ткань нижней юбки, и это прикосновение вскружило Саше голову, но, в то же время, окончательно её отрезвило, напомнило о том, что неминуемо последует за этой лаской.

Она понятия не имела, откуда вдруг взялись силы, но последний бой с собственными чувствами Саша выиграла неожиданно для самой себя. И, отстранившись, высвободилась-таки из его железных объятий. Спрыгнув со стола, она поспешно поправила вырез платья, после чего бросила на Мишеля горящий неодобрением взгляд.

- У вас нет сердца, ваше величество. И совести у вас тоже нет!

С этими словами она выбежала прочь, громко хлопнув дверью на прощанье.

И, казалось бы, она уже ушла, сбежала от него, а Мишель всё равно чувствовал себя непривычно и удивительно счастливым. Сколько времени он мечтал о том, чтобы поцеловать её? И вот, наконец, это случилось, спустя долгих четыре года…

Вытянувшись на столе, Мишель стал смотреть в потолок, стараясь перевести дух. И отчётливо понял, что эта безумная страсть к Александре у него не пройдёт. Раз не угасла за четыре долгих года, стало быть, это навсегда.

А значит, он будет за неё бороться. И не только с Володей, но в первую очередь с ней самой. Чего бы это ни стоило, но Мишель завоюет её любовь, потому что жить без этой девушки уже не сможет.



» 6 (тогда)

Москва, декабрь 1915 г.

- Так это правда? – Бесстрастным, сухим голосом спросила Саша, не соизволив и взглядом наградить побледневшего и помрачневшего в одночасье Сергея. – Не было никакой попытки самоубийства? Вы с Воробьёвым всего лишь разыграли это, чтобы заставить меня сжалиться? Устыдиться собственной жестокости и простить тебе измену?

В гостиной генеральши, где происходил разговор, повисла неприятная тишина. Сергей стоял, переминаясь с ноги на ногу, и время от времени бросал нервные взгляды на Сашу, но та упорно продолжала игнорировать это.

- Кто тебе рассказал? – Спросил он тогда. – Эта старая крыса, Марина?

- Стало быть, правда, - резюмировала Сашенька вместо ответа. И, горько усмехнувшись, покачала головой. – Она послала мне письмо за день перед свадьбой, поскольку не могла приехать лично. А ты выкупил его у Викентия Иннокентьевича, когда он сообщил тебе об этом. Это тоже правда?

- А об этом-то она как узнала?! – Ахнул Авдеев, не замечая, что выдал себя с головой.

- Никакого письма я так и не получила, - ответила Саша, презрительно усмехаясь. – А, зная натуру Викентия Иннокентьевича, я очень сомневаюсь, что он упустил бы свой шанс поживиться за чужой счёт! И что? Дорого тебе обошёлся ваш заговор?

- Сашенька, прошу тебя…

- Серёжа, да как же ты мог так подло со мною поступить? – Перебила она его. Голос звенел от обиды и негодования. – Я ведь поверила тебе! Я едва не умерла там, в больнице, вместе с тобой, мучаясь от одной лишь только мысли о том, как тебе плохо!

- А, думаешь, мне было хорошо?! – Воскликнул Авдеев гневно. – Эта стерва глумилась надо мною, как могла, проведя меня через все эти унизительные процедуры, будто я и впрямь был болен! Так что – нет, Сашенька, уж поверь мне на слово, хорошо мне не было ни минуты! Но я и это был готов стерпеть, лишь бы ты осталась со мной!

- Значит, вот так ты решил добиться меня? Подлостью? Обманом?

- А что ещё оставалось делать?! Иначе ты бы меня не простила!

- И ты считаешь, что сделал лучше?

- Саша, я прошу тебя… - Он обернулся, и шагнул к ней, но Сашенька отстранилась.

- Не подходи ко мне, Серёжа! Ты мне поистине отвратителен. Господи, а я ведь едва ли не согласилась стать твоей женой!

- Что…? – Авдеев заметно побледнел. – Что это значит? Ты… ты разрываешь помолвку? Правильно ли я тебя понял?

Саша наконец-то перехватила его растерянный и одновременно негодующий взгляд. И покачала головой, тщательно взвешивая и обдумывая каждое своё последующее слово, прекрасно понимая, что от этого решения зависит не только её судьба.

- Любовь, Серёжа, сама собой подразумевает никакого обмана и подлости. То, что сделал ты - отвратительно и низко, по-другому не назовёшь! И я, право, не знаю, на что ещё ты окажешься способен!

- Саша, пожалуйста…

Вздохнув, она закрыла глаза на секунду, и произнесла, наконец, те самые слова:

- Уходи, Серёжа! Я не хочу тебя видеть, - собравшись с мыслями, Саша добавила еле слышно: - Никогда больше.



» 7 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Ксения Митрофанова стала третьей и последней ночной гостьей Мишеля. И, признаться, этого визита он ждал. Она явилась немногим позже Александры, и, встав на пороге, тяжело облокотилась о дверной косяк, глядя на Мишеля с невыразимой тоской. И выдохнула:

- Наконец-то я тебя нашла!

Что ж, Мишеля и это не удивило. Теперь уже. Если и было логическое объяснение нахождения Ксении здесь, но оно было единственным: она искала его. То есть, не его даже, а…

- Где он? – Поспешно спросила Ксения, подтверждая догадки Мишеля. – Где Антон?! Он здесь, с тобой?

Мишель знал наверняка: говорить правду ни в коем случае стоит, но и солгать не мог, так уж был воспитан. Поэтому он тяжело вздохнул вместо ответа. И промолчал.

- …его здесь нет? – Дрогнувшим голосом спросила Ксения, всё ещё не желая верить в то, на что намекал Мишель своим молчанием. Оттягивая неприятный момент, она зашла, наконец, внутрь, и притворила за собой дверь. Плотнее. Ещё плотнее, будто от того, закроет она её или нет, зависела чья-то жизнь! Затем обернулась, медленно, неохотно. И вновь посмотрела на Мишеля, с каждой секундой убеждаясь, что поиски оказались напрасными.

На лице её появилась улыбка, нервная, потерянная, а глаза в ту же минуту увлажнились.

- Миша, я не для того ехала за тысячу вёрст, через весь этот ад, чтобы ты сейчас сказал мне…

И он сказал, так и не дав Ксении договорить:

- Мне очень жаль.

Ксюша прижала обе руки к вмиг побледневшим губам, стараясь сдержать крик отчаяния, который у неё всё равно вырвался. Она помотала головой из стороны в сторону, и на нетвёрдых ногах подошла, в бессилии рухнула на скамейку, возле которой Мишель стоял. Его слова будто подкосили её.

Уронив голову на руки, Ксения стала сосредоточенно массировать виски, пытаясь удержаться в сознании.

- Как… как это случилось? – Сдавленно спросила она. – Когда?

- Под Брестом, – отозвался Мишель. Его голос тоже звучал иначе, а слова давались с невероятным трудом. – Во время осады крепости. Это был настоящий кошмар, бой заведомо проигрышный, но наш отряд всё равно сражался до последнего.

- Я слышала о том сражении, и в газетах писали, – прошептала Ксения, а затем, вскинув голову, подняла на Мишеля полные слёз глаза. – А почему ты не погиб?! Почему его убили, а ты выжил?!

Он вздохнул, и, отведя взгляд, сказал тихо:

- Потому, что он спас меня тогда.

- Он… что?! – Ксения невесело, наигранно рассмеялась. – Волконский, да как же это?! Скажи на милость, разве не ты всегда и всех спасаешь?! Разве не ты – бесстрашный и храбрый герой, всеобщий любимец?!

- Получается, нет, - спокойно отозвался Мишель, игнорируя горький сарказм. – В тот раз именно Антон спас всех нас, целый отряд. Меня он закрыл собой, получив смертельное ранение. Думаю, он понял, что не продержится долго. Поэтому взял гранату, и, развернувшись, пошёл прямо на немецкий взвод. Один, против десятков. Он обеспечил наше отступление и погиб героем.

Ксении невыносимо было слушать всё это. Она готова была зажать уши ладонями, и кричать, кричать во весь голос, от отчаяния и боли. Но она сдержалась. Она всегда была сильной. Подняв на Мишеля тяжёлый взгляд, Ксения сказала жестоко:

- Лучше бы это был ты. Лучше бы ты погиб, а не он.

Мишель не стал на неё обижаться, потому что и сам частенько думал о том же. И в гибели Антона винил исключительно себя самого, и никого больше. Ведь если бы он не поддался уговорам Голицына взять его с собой на войну, ничего бы не случилось! Да, Антон фактически вынудил его согласиться с помощью грубого шантажа, пообещав застрелиться в случае отказа, но Мишель не искал себе оправданий. Здесь не угадаешь: какое решение ни прими, любое окажется заведомо неправильным, и повлечёт за собой жертвы. Но чтоб такие…! Мишель хорошо помнил тот взгляд, безумный взгляд человека, которому уже нечего терять, который понял, что умирает… И прощальные слова, которые герой русской армии, Антон Голицын сказал прежде, чем броситься на немцев с единственной гранатой в руке: “Если выживешь, Мишель, передай Ксюше, что я люблю её, и всегда буду любить…”

А ныне ему предстояло как-то смотреть в глаза этой самой Ксюше, и признавать, что он, хоть и неосознанно, но сломал жизни им обоим. И это было поистине ужасно.

- Я одного не могу понять, Миша, - прошептала Ксения, вытирая слёзы о свои тоненькие запястья. – Зачем…? Для чего тебе всё это нужно было, боже правый?! Зачем ты уговорил его ехать с тобой?

Кто ещё кого уговаривал! Мишель, однако, помнил клятву, данную Антону четыре года назад: Ксения никогда не должна узнать об истинных причинах его поспешного отъезда… Да уж, Антон Васильевич, задали вы задачку! Выпутывайся теперь…

Благо, к скандалам и крикам Ксения, несмотря на свой непростой характер, была несклонна. Да и не в том состоянии она находилась, чтобы закатывать истерику, хотя её за такое никто бы и не осудил. Но Ксения повела себя в высшей степени благородно, и лишь усмехнулась, пристально глядя уже не на Мишеля, а на огонь в очаге.

- Неужели ты затеял это из мести? - Спросила она, не поворачиваясь. - Потому, что я выбрала его, а не тебя? Но, Миша, это так на тебя непохоже! Никогда бы не подумала, что ты станешь мстить мне, да ещё таким чудовищным способом!

Что ж, девушкой она всегда была сообразительной, бесспорно. Настолько сообразительной, что имела все шансы заподозрить неладное, и, чего доброго, догадаться об их с Антоном сговоре, который имел место. Посему, кажется, следовало направить её по ложному следу, и убедить в своём полнейшем ничтожестве и низменности натуры, но Мишель упрямо не знал, как это сделать. Он не умел лгать – не умел, и всё тут!

Поэтому, не придумав ничего лучше, он опустился на скамью рядом с ней, и, сложив руки на столе, опустил на них голову. Он чертовски устал за день, оба ранения раздражали его бесконечной болью, а тяжёлые взгляды Ксении, полные осуждения и тоски, не было ни малейшей возможности терпеть! И ведь нужно было говорить ей что-то сейчас, как-то убеждать, лгать, чтобы она ни в коем случае не догадалась… А потом пытаться утешить, чувствуя за собой бесконечную вину, ибо виноватым Мишель считал именно себя, и никого больше.

И каково же было его удивление, когда Ксения, вместо ожидаемого потока обвинений и оскорблений, склонила голову к нему на плечо, и тихонько заплакала.

Мишель видел её слёзы лишь однажды – в тот день, когда он разорвал их помолвку. Да и то были слёзы обиды, но не бесконечного горя, как сейчас! Оттого созерцать всё это было вдвойне невыносимым, а чувство вины жгло душу сильнее, чем прежде.

- Господи, Миша, - прошептала она. - Что же со всеми нами стало? Что же мы сделали со своими судьбами…?

Он и сам часто задавался этим вопросом. И мысли о том, что всё могло сложиться иначе преследовали Мишеля гораздо чаще, чем следовало бы. А уж за последние несколько часов они его окончательно извели, убеждая с каждой секундой, что ныне не пришлось бы так мучиться, если бы однажды, четыре года назад, он принял другое решение…

А может, и нет.

Обняв Ксению за сотрясающиеся плечи, он прижал её к себе, и так они сидели вместе ещё долго, в полнейшем молчании. Слова обоим казались лишними: она испытывала острую необходимость выплакаться, а он… Ну, право, не спрашивать же её, отчего она столь благосклонна? Отчего не устраивает сцен, не обвиняет в том, что Мишель сгубил жизнь её любимого?

Да и ответ он заранее знал.

Дело было в Ксюшином беспросветном одиночестве. Так уж случилось, что Мишель остался для неё единственной родной душой в этом кровавом аду. К тому же, она всё ещё была его пленницей и прекрасно понимала, что ни в коем случае не стоит ругаться лишний раз с человеком, от которого зависела вся её дальнейшая жизнь. Впрочем, она поругалась бы, если б захотела, вряд ли её останавливали благоразумие и страх. Скорее, она не видела в этом нужды.

Ведь в глубине души она понимала, что это не Мишель застрелил Антона, и что силой он его за собой на фронт не тащил. Антона вообще-то весьма непросто было убедить делать что-то против его воли – стало быть, он хотел этого, стало быть, намеревался что-то кому-то доказать… Что ж, доказал. Его признали героем посмертно! Но разве же Ксюше было от этого легче? Она предпочла бы видеть его в тылу, без медалей и орденов, но целого и невредимого, и любящего, рядом с нею. Судьба, однако же, распорядилась иначе, и заслуги Мишеля в этом весьма спорны, и Ксения понимала это даже лучше, чем он сам.

Вот почему она ничего не говорила.

И, закрыв глаза, позволила горячим слезам сорваться с ресниц, и бежать по щекам, капая на его рубашку, на её потёртое серое платье… Ей было уже всё равно, слабости этой Ксения не стыдилась, доведённая до последней стадии отчаяния. Измученная, она уже почти провалилась в полуобморок, полусон, но всё же нашла в себе сил вымолвить с грустью:

- Прости меня, Миша… прости за мои слова… я не должна была… если он умер ради того, чтобы жил ты… пускай его жертва, хотя бы, не станет напрасной!

- Она и так была не напрасной, - отозвался Мишель, и, закрыв глаза, уткнулся в её волосы, пахнущие сушёными травами. – Он погиб героем. Перед тем, как уйти, он просил меня передать тебе… сказать, что любит. И всегда будет любить.

Ксения, не открывая глаз, улыбнулась и коротко кивнула. Её обжигающе-горячие слёзы падали Мишелю на руку, но он продолжал сидеть без движения, будто не замечая этого – до тех пор, пока не убедился, что несчастная девушка забылась тревожным сном.

Тогда он взял её на руки, удивляясь в то же время, до чего лёгкой она стала, и заботливо уложил на одеяла, постеленные прямо на полу у очага. Ситуацию немного усложняло то, что ложе в бане было одно, а Мишель при всём желании не выдержал бы ещё суток без сна, да и ранения то и дело лёгким головокружением напоминали о том, как ему нужен отдых.

Не придумав иного выхода из положения, он опустился на жёсткий соломенный матрац рядом с Ксенией, положив под голову свою шинель вместо подушки. И Ксения тут же придвинулась к нему ближе, совсем как в старые добрые времена, когда они так часто засыпали вдвоём, после любовных утех – обняла и поудобнее устроилась на его груди, улыбаясь чему-то. От сонных движений косынка на её голове сбилась, и Мишель заметил седые пряди в длинных, угольно-чёрных волосах.

Ей было всего двадцать пять лет, не рановато ли для седины? А этот глубокий шрам на лбу – Боже, откуда он у неё? Что вытворяли с нею, столбовой дворянкой, там, в красном плену? Каких ужасов она натерпелась, бедняжка? И, самое кошмарное, в довершение ко всем пережитым испытаниям узнать жестокую правду: всё это было напрасно. Она никогда больше не найдёт своего Антона и никогда его не увидит.

Сказать, что Мишелю было жаль её – не сказать ничего.

«Она была права, - подумал он, рассеянно гладя её по этим самым серебристым прядям, - что со всеми нами стало…?»

Это была его последняя мысль, а после он провалился в крепкий, беспробудный сон.



…а вот Саша не спала до самого рассвета! Она была на кухне, когда Ксения совершала ночную вылазку, и прекрасно слышала, как та, с непривычки, скрипит половицами, в тщетных попытках двигаться тихо. А когда за нею закрылась дверь, Сашенька встала у окна, баюкая на руках уснувшего Ванечку, и принялась наблюдать за Ксенией Андреевной, крадущейся сквозь ночь.

Вряд ли в этом была необходимость – было и так ясно, куда она шла.

К нему. Ну, разумеется! Больше Ксении некуда податься, она пленница здесь, и в передвижениях своих ограничена. Но всё же Саша до последнего не теряла надежды, что ненавистный Волконский, быть может, прогонит её, как прогнал Аглаю?

Воспоминания о его поцелуях заставляли Сашу с тоской вздыхать, и чем больше времени проходило, тем сильнее делалась эта тоска. Мерзавец…! Да как же он мог, как мог повести себя так бесчестно?! Не то, чтобы Саша питала лишние иллюзии на его счёт – просто, он так смотрел на неё тогда… и в какой-то момент ей вдруг показалось, что у него это всерьёз. Вот почему сейчас, качая на руках своего маленького Ванечку, она смахивала слёзы и проклинала свою непростительную наивность.

История повторялась, чёрт возьми! Всё как всегда, ничего не изменилось за четыре долгих года! Ксения Митрофанова, снова эта Ксения, в очередной раз выиграла бой, толком не успев его начать!

Господи, как грязно, как низко…! И он теперь там, с ней… наверняка вспоминают былое, и им нет ни малейшего дела до того, что она, Саша, с ума сходит от отчаяния и… ревности?

«И вовсе это не ревность!», очень убедительно сказала она самой себе, и снова вздохнула, поцеловав Ванечку в макушку.

Признаться честно, Саша понятия не имела, что делала бы, если б не этот очаровательный ребёнок! Именно он сдерживал её от того, чтобы спрыгнуть в реку с обрыва – было здесь неподалёку одно чудесное местечко, Саша часто ходила туда купаться, и подолгу смотрела вверх, на высокий крутой склон… И думала, что если набраться смелости и шагнуть с него в пропасть, то все проблемы решатся одним махом! Но кто же, в таком случае, позаботится о её малыше? Всякий раз она останавливала себя, вспоминая своего розовощёкого и голубоглазого карапуза, который без неё точно пропадёт, и всякий раз вздыхала с тоской.

С появлением Мишеля, мысли о спасительном прыжке стали посещать её всё чаще, а уж когда стало ясно, что Ксения осталась у него на всю ночь… Саша крепче прижала к себе Ванечку, зажмурилась и покачала головой. И всё равно, до последнего не теряла надежды, вглядывалась в ночь, нервно теребила занавеси, а под конец, уложив Ванечку спать, и вовсе пододвинула к окну стул, и стала глядеть на улицу, сложив руки на подоконнике.

С рассветом она уснула, измученная собственными мыслями и усталостью.

А Ксения так и не пришла.



» 7 (сейчас) продолжение главы

***

Мишель проснулся ближе к полудню, с ломотой во всём теле и мыслями о том, что никогда ещё не спал так долго. Спина ныла уже не так, спасибо Сашеньке и её золотым рукам, а о прижжённой ране на животе Мишель старался не думать.

Поднявшись, он посмотрел на потухший огонь в очаге, и принялся одеваться. Ксения, пробормотав сквозь сон что-то неразборчивое, зашевелилась, и неохотно распахнула глаза.

- Боже… который час? – Потянувшись, спросила она, с некоторым недоумением обнаружив себя в импровизированной постели Мишеля Волконского. Как ни странно, это вызвало у неё лишь лёгкую улыбку.

- Около одиннадцати теперь, - ответил Мишель, посмотрев за окно. И, обернувшись через плечо, спросил тихо: - Ты как?

Ксения не знала, что сказать в ответ: лгать не хотелось, но и портить это чудесное утро не хотелось тем более. Поэтому, вытянувшись на своём ложе, она подпёрла рукой подбородок, и стала с полуулыбкой наблюдать за тем, как Мишель одевается. В прошлом, помнится, она не раз точно так же наблюдала за ним… Господи, как давно это было! И что за приятные воспоминания? Она-то думала, что научится его ненавидеть, однако ничего подобного не произошло, он по-прежнему заставлял её невольно восхищаться своими красотой и мужеством.

- Что со мною будет? – Прошептала Ксения, как и прежде, ловя каждое его движение. Ей нравилось смотреть на него. Определённо, он был прекрасен, а Ксюша ещё не разучилась любоваться мужской красотой. Могла же она позволить себе эту маленькую слабость в качестве награды за все те испытания, что выпали на её долю?

- Я возьму тебя с собой в Екатеринодар, - ответил Мишель, застегнув последнюю пуговицу на кителе. – Наши там изо всех сил пытаются восстановить старые порядки и вернуть всё, как было при царе. Кое-что у них даже получилось, и настроены они оптимистично.

- Хотела бы я в это верить, - со вздохом произнесла Ксения. – Но разве я больше не ваша пленница?

- Считай, что я тебя помиловал, - сказал Мишель с усмешкой, и, подойдя к ней, протянул руку. Ксюша охотно взялась за неё, и поднялась с примятого ложа. Перехватив тёплый взгляд чёрных глаз, Мишель невольно улыбнулся, и Ксения поспешно улыбнулась в ответ. Его забота тронула её, тронула по-настоящему.

- Спасибо, но… Я всё равно не знаю, что мне делать дальше, Миша! Не знаю, как быть. Понимаешь, я надеялась, что найду Антона здесь, надеялась, что у меня получится убедить его уехать… со мной. И у меня бы получилось, клянусь тебе! Ты же знаешь, он всегда меня слушался, он не смог бы мне отказать! Но теперь я… потерялась, - растерянно произнесла Ксения.

А Мишель подумал, что никогда прежде не видел её такой. Она и в двадцать лет производила впечатление умудрённой годами женщины, серьёзной и уверенной в себе, а нынче же перед ним была маленькая, потерянная девочка, оставшаяся совсем одна против целого мира. Жестокого, взрослого мира… И до того жаль её было, что Мишелю захотелось как-то утешить её, но, увы, он был не силён в утешениях.

- Ты слышал о моём отце? – Спросила тем временем Ксения, вновь подняв на него свои грустные-грустные глаза.

- Да. Прими мои соболезнования.

Она кивнула в ответ, и, прикусив губу, чтобы не вновь не заплакать, обняла Мишеля и ткнулась в его плечо. Похоже, вчерашний приступ слабости собирался вернуться, а Ксения ничего не могла с этим поделать! И поддержка пришлась весьма кстати, когда Мишель тепло обнял её, и прижал к себе, гладя растрепавшиеся чёрные волосы.

- Перед тем, как его арестовали, он успел перевести большую часть наших денег за границу, - поведала Ксюша, всё ещё пытаясь бороться со слезами. – Этого должно было хватить на первое время для нас с Антоном. Папа велел мне уезжать, Миша. Он готовил для меня побег, в Финляндию. Многие петербуржцы бежали туда, по правде говоря, это не так уж и далеко, через границу можно легко пройти пешком, если двигаться ночью, в темноте, и избегать пограничных разъездов… А я ведь не поехала! Предала его! Ушла сестрой милосердия на фронт, всё надеялась найти там Антона… Думаю, до самого последнего дня папа мне этого так и не простил. И как же мне теперь жить с этим, Миша? Всё оказалось напрасно, понимаешь? Всё это оказалось напрасно! – Переведя дух, она покачала головой, и теснее прижалась к Мишелю. – Хорошо, я поеду с тобой в Екатеринодар. Но что же дальше? Даже если предположить, что оттуда я как-то доберусь до Финляндии – что дальше, Миша? Я осталась совсем одна, понимаешь? Там у меня никого нет, а здесь… здесь, только ты, которого я люблю и ненавижу одновременно! Боже мой, что же мне делать?

Мишель не имел ни малейшего представления, как её успокоить. Про жестокое убийство Андрея Митрофанова он слышал ещё в прошлом году: большевики расстреляли его без суда и следствия в собственной квартире на Невском, когда явились с обыском, а он отказался их впускать. Расценив это как сопротивление новой власти, в уважаемого в Петербурге человека Андрея Юрьевича Митрофанова разрядили с десяток браунингов, а тело выбросили из окна, столь грубым образом изобразив попытку к бегству. Мишель, когда услышал об этом, в первую очередь подумал о Ксении - как она, бедняжка, справилась? Она ведь так любила отца… И выжила ли она вообще в этом аду? Он ничего не слышал о ней долгих четыре года и искренне надеялся, что Митрофановой удалось вовремя уехать из столицы. Что ж, уехать-то удалось, но совсем не туда, куда следовало бы, и бедняжка, в поисках Антона, угодила из огня да в полымя, о чём свидетельствуют серебристые пряди в её волосах и уродливый шрам на лбу.

Наверное, заверения в том, что всё будет хорошо, сейчас прозвучали бы в высшей степени лицемерно. Ничего не будет хорошо! Большевики убили её отца, немцы застрелили её любимого, а сама она осталась одна, в чужом городе, без денег, без имущества и без малейшей надежды на светлое будущее. И, похоже, кроме него, Мишеля, Ксюше не на кого больше было надеяться.

- Я этого не вынесу, - дрогнувшим голосом произнесла она. А потом дверь в предбанник после тихого стука распахнулась, и на пороге возник унтер-офицер Аверин, не соизволив прежде получить разрешения войти. Его жуткая бесцеремонность Мишелю не понравилась, но так, по крайней мере, Филипп избавил его от ответа.

- Ваше превосходительство, я… - Заметив Ксению в объятиях своего командира, унтер высоко поднял брови и изобразил сказочное удивление. Ксюша, впрочем, поспешила отстраниться, будто ещё надеясь, что Аверин не заметит их нежностей, и растерянно провела рукой по волосам, в тщетной попытке привести их в порядок. – Э-э, простите, я не знал, что вы… с дамой, - продолжил Аверин, почувствовав на себе неодобрительный взгляд Мишеля. И замолчал. Но и уходить не спешил, с любопытством разглядывая худенькую красавицу-брюнетку с растрепавшейся чёрной косой.

- Ну?! – Требовательно произнёс Мишель, мысленно пожелав невоспитанному унтеру у провалиться сквозь землю.

- Э-э… да! – Тот, спохватившись, перевёл взгляд от Ксении обратно к Мишелю, и доложил: - Одного из пленников нынче нашли задушенным. Того, рыжего, которого вы изволили подстрелить!

Унтер внимательно следил за реакцией Мишеля, но тот, казалось бы, и не удивился, лишь усмехнулся в ответ. И спросил:

- Владимирцев успел его допросить? Помнится, он всё рвался это сделать…

- Думаю, нет. Ему, хм, было не до этого, да, - многозначительно, произнёс Аверин, вновь мельком взглянув на Ксению. Из чего следовало, что унтер не одобрял дурную тенденцию отвлекаться на женщин во время войны. А Мишель усмехнулся во второй раз, и сказал:

- Полагаю, его Васильев задушил?

- Мы тоже так подумали, но он-то, ясное дело, всё отрицает! Говорит, парень с рождения болел, дышал с трудом. Вот, дескать, и задохнулся. А отметины на шее, конечно, чистое совпадение!

- Что ж, - пожал плечами Мишель. - Владимирцеву, думаю, это не понравится, но зато нам самим не пришлось брать грех на душу!

- Ваше превосходительство, здесь что-то нечисто, - сказал Аверин, не разделяя оптимизма своего командира. – Зачем он, по-вашему, его придушил? Эти ребята, вроде как, воюют на одной стороне, и должны защищать друг друга! Выходит, этот Стёпка знал что-то, а Васильев боялся, что он проговорится, потому и…

- Ты мыслишь в правильном направлении, но, к сожалению, это нам ничего не даст. Владимирцев ни за что не позволит вести допрос по нашим правилам. Он, хм, довольно гуманный парень, и моих методов не одобряет. Так что, если его вдруг заинтересуют возможные мотивы убийства, пускай попробует добиться ответа Васильева своей хвалёной вежливостью. Посмотрим, что у него получится.

- А мы… будем просто стоять и смотреть на это?! – Удивлённо спросил Аверин, не веря собственным ушам. – Это же наверняка важно! Можно попробовать выяснить, и…

- Владимир Петрович принял командование на себя. Пускай делает, как считает нужным. – Почти с улыбкой произнёс Мишель.

- Да, но… разве вам самому не интересно, что за тайну они скрывают? – Вопрос прозвучал так проникновенно, что заинтересовалась даже Ксения, которая до того старалась быть тактичной и к чужой беседе не прислушиваться. А Мишель только улыбнулся в ответ, чем удивил Аверина до глубины души – прежде унтер никогда не видел, чтобы его командир улыбался!

- Пусть Владимирцев командует, Филипп, - с той же улыбкой ответил он.

- До добра это не доведёт! – Предрёк Аверин, качая головой. – Вы бы… вмешались бы, ваше превосходительство! Ничем хорошим этакая доброта не кончится, помяните моё слово!

Может, в кровожадном унтере говорила жестокость, а может, это и был тот самый здравый смысл вкупе с решительностью, коих в последнее время так не хватало Володе? Как бы там ни было, Мишель не стал вмешиваться. Владимирцев взялся командовать? Пускай командует! Посмотрим, на что он окажется способен, помимо того, чтобы публично отдавать приказы подполковникам! Отпустив Аверина, он обернулся к Ксении, а та, изогнув чёрную бровь, спросила с улыбкой:

- Помилуй, Миша, этот унтер так интригующе говорил… Неужели тебе не интересно узнать, что за тайну скрывает этот пленный красноармеец?

Мишель отрицательно покачал головой, глаза его загадочно блеснули, а это могло означать что угодно. Подойдя к Ксении, он заботливо вытащил былинку, застрявшую в её волосах, и сказал:

- Я уже давным-давно знаю все их тайны, Ксения. Включая ту, самую главную, что они так стараются от меня скрыть!

Голос его прозвучал до того многозначительно, что Ксюша завороженно покачала головой, поражаясь проницательности этого человека. А затем удивилась ещё больше, взглянув за окно у Мишеля за спиной.

- Господи боже! А эта-то что здесь делает?! – Мигом позабыв о вражеских тайнах, Ксения быстрыми шагами подошла к окну, и пригляделась к рыжеволосой девушке с ребёнком на руках, стоявшей у избушки напротив. Пригляделась внимательно и пристально, дабы убедиться, что не ошиблась. – Боже правый, а я-то думала, мне показалось вчера!

Мишель проследил за её взглядом, но от комментариев воздержался. А Ксения, обернувшись, спросила почти с улыбкой:

- Откуда она здесь, право? Тоже, как и я, искала любимого?

В её словах скользил неприкрытый намёк, однако, почти беззлобный. Потому Мишель лишь пожал плечами в ответ.

- В таком случае, она искала не там. Авдеева здесь нет и не было, и очень сомневаюсь, что он когда-либо отважился и близко подойти к линии фронта…

- Разумеется, нет! - Рассмеялась Ксения. - Но, право, причём здесь Авдеев? Я на тебя намекала, не на него.

- А я тем более не при чём. Она же его фамилию носит, а не мою.

- Его… что? - На этот раз Ксения спрашивала без улыбки, и без иронии. Обернувшись к Мишелю, она перехватила его взгляд, не забыв нахмуриться в искреннем недоумении. И Мишеля такая реакция несказанно удивила.

- Что? – С точно таким же непониманием спросил он.

- Ты сказал, она носит его фамилию?

- Она представилась нам как Александра Авдеева вчера вечером, - пояснил Мишель.

- Но этого не может быть!

Так-так, а вот это уже интересно… Мишель озадачился на секунду - а стоит ли показывать свою истинную заинтересованность? - но потом подумал, что терять ему уже нечего. Да и перед Ксенией притворяться не хотелось. Она же, уловив живейший интерес, не стала долго томить Мишеля ожиданием, и, понизив голос, осведомилась:

- Так ты, что же, ни о чём не знаешь?

Вместо ответа Мишель просто покачал головой, решив не тратить слова. И с любопытством посмотрел на Ксению, призывая её, ради всего святого, не умолкать на самом интересном! И Ксения, внемля этому молчаливому призыву, сказала:

- Сергей Авдеев так и не женился на ней, Миша. Он женился на твоей сестре.



» 7 (тогда)

Москва, 1916 г.

Но для начала он её совратил. Дабы было, что предъявить генеральше Волконской в ответ на категорический отказ благословить их брак. Однако и этот позорный факт старую княгиню не убедил. Без малейших колебаний, генеральша заявила, что отныне у неё нет больше внучки, и что авдеевскую подстилку считать своей родственницей она не намерена, и на следующий же день, несмотря на всяческие протесты Адриана Кройтора, недрогнувшей рукой вычеркнула имя Катерины Михайловны из завещания.

Но той и дела не было до подобных мелочей, она в кои-то веки была счастлива, наслаждаясь обществом любимого, о котором мечтала столько времени! И её ни в коей мере не беспокоило, что он увёз её в загородное имение исключительно назло Александре. Вероятно, она догадывалась об истинных мотивах дорогого Сержа, но что же она могла поделать с собственным сердцем? А уж оно-то губит влюблённых девушек в первую очередь.

Вот и Катерина не стала исключением. Без малейших колебаний она отдала ему свою невинность, на шёлковых простынях в спальне на втором этаже авдеевского загородного особняка. И ничуть не жалела об этом, вплоть до того момента, когда он, в порыве страсти, назвал её другим именем… Чужим именем. Ненавистным, проклятым именем, от которого у Катерины в последнее время начиналась острейшая мигрень.

После княжна лежала в полнейшем безмолвии, широко раскрытыми глазами глядя в потолок, прислушиваясь к тяжёлому дыханию своего возлюбленного, и думала с тоской о том, что даже в такой интимный момент, эта проклятая Александра всё равно стояла между ними! Целуя Катерину, он целовал её, наслаждаясь её юным стройным телом, он представлял другую, свою Сашеньку, которую всё никак не мог забыть…

Это было нечестно, и обидно до слёз, но Катя всё равно не отвергла его. Да разве могла она? Генеральша отказала ей от дома, идти было совершенно некуда – только и оставалось, что отдать себя на милость любимого Серёжи и надеяться, что он о ней позаботится.

И он позаботился. Не зря же он всё это затеял?

Наутро после случившегося грехопадения, разумеется, по чистой случайности, в особняк приехала Софья Владимировна. Вообще-то, актрисой она была отвратительной, но, оказавшись на грани разорения, в одночасье научилась театральным премудростям. Так что недоумение и возмущение изобразить у неё вышло превосходно – Сергей едва ли и сам не поверил в разыгранный в гостиной спектакль!

Графиня Авдеева показала себя поборницей чести и нравственности, прочитав юной перепуганной княжне целую лекцию о том, что молодой девушке подобает блюсти себя, беречь честь до свадьбы. Чем, разумеется, довела чувствительную Катерину до слёз. Вот тогда-то на сцену вышел Сергей, представ благородным рыцарем пред опороченной девой, и сказал с гордостью, что он готов нести ответственность за свой поступок, как настоящий мужчина. Софья Владимировна на это ответила, что настоящий мужчина прежде отвёл бы свою даму под венец, а уж потом развратничал бы с ней в чертогах спальни, но, в данном случае, и так, собственно, сойдёт. У неё ещё хватило совести заявить Катерине об удивительном везении: “Видите, княжна, как сказочно вам повезло встретить человека чести! Думается мне, окажись на месте моего сына любой другой, вам пришлось бы ох как несладко! Мужчины не слишком-то торопятся под венец, когда дело уже сделано, так что скажите спасибо мне, ведь это я вырастила такого благородного человека!”

А благородный человек, спустя пару часов после этого разговора, присоединился к графине Авдеевой в столовой, за чаепитием, и спросил с сомнением: “Думаешь, всё получится?” На что Софья Владимировна загадочно улыбнулась, предвкушая лёгкую и скорую победу. Но, если она собиралась всего в одно сражение обыграть старшую Волконскую, то она просчиталась, и просчиталась сильно.

На то старая княгиня и звалась генеральшей – вести войну она умела мастерски, на два шага вперёд просчитывая малейшие ходы соперника. Так что Софья Авдеева с её примитивными и подлыми интригами у старой княгини была как на ладони – жаль только, в этом бою потеряли Катерину… Но что она могла поделать? Катя уже взрослая девушка, со своей головой на плечах, в четырёх стенах квартиры её не запрёшь, и на привязь не посадишь, всё равно сбежит!

И лучше бы она сбежала к Адриану Кройтору, если уж выбирать между ним и Сергеем. Старая княгиня страсть как не любила собственного управляющего-румына, но не могла не признать – Адриан умел зарабатывать деньги и знал, как правильно их тратить, с ним Катерина ни в чём не знала бы нужды до конца дней. Чего никак нельзя было сказать об Авдеевых, разоряющихся прямо на глазах. В январе 1916-го закрылся один из их ткацких заводов, а ещё через неделю Сергей Константинович осмелился явиться к генеральше Волконской, чтобы сказать о своём желании жениться на её внучке, княжне Катерине Михайловне.

Смелости Авдеева остаётся только дивиться, но мы скажем вам совершенно точно, дабы вы не питали на счёт молодого графа лишних иллюзий – Сергей просто не знал о том, что днём ранее к генеральше приехал ненадолго её сын, Алексей Николаевич. Он-то и встретил храброго Серёжу на пороге, поприветствовав для начала сочным апперкотом*, не снизойдя даже до элементарных фраз вежливости, коими обычно так славятся дворяне. Несчастный Авдеев ничего подобного не ожидал, а если б ожидал – ни за что не пришёл бы!

Алексея Волконского он боялся как огня, и предпочёл бы никогда в жизни не пересекаться с этим человеком, а потому поспешил поспешно удалиться, зажимая ладонью кровоточащий подбородок – похоже, фамильный перстень многоуважаемого полковника оставил на лице Сергея глубокий, некрасивый порез… Однако Авдеев готов был простить Алексею это невежливое обращение – что угодно, лишь бы тот дал ему уйти!

Но не тут-то было! Алексей Николаевич был человеком горячим, несдержанным и на расправу скорым, а тут ещё война, закалившая его характер… Вспомним так же, что племянницу свою он любил до безумия, и, разумеется, не пришёл в восторг, узнав о том, что Авдеев сделал её своей содержанкой. Поэтому, без малейших церемоний, полковник Волконский взял Серёжу за шиворот, и, точно нашкодившего щенка, втащил обратно в квартиру генеральши. На всякий случай он выглянул в подъезд и поглядел по сторонам – не видел ли кто? – и, убедившись, что у правосудия не будет лишних свидетелей, закрыл дверь изнутри. На ключ.

А теперь поговорим немного об Адриане Кройторе. За всё то время, что мы знаем этого бойкого и задорного румына, мы, кажется, ещё ни разу не замечали за ним серьёзных проблем со слухом. Ровно до этого самого момента Адриан Кройтор очень хорошо слышал всё и всегда, причём чаще всего именно то, что для его ушей как раз не предназначалось. Но тем вечером его замечательный слух как отшибло, и он преспокойно сидел в столовой, в гордом одиночестве попивая чай с маковыми булками под крики и стоны несчастного Авдеева из прихожей. Сначала одну чашечку, затем вторую… Обстоятельно, не торопясь, тщательно прожёвывая каждый кусочек нежнейшего, хорошо пропечённого теста! Потом, мельком бросив взгляд на позолоченные карманные часы, Адриан решил, что, пожалуй, пора. С некоторой неохотой он поднялся из-за стола, прежде аккуратно вытерев губы салфеткой, и сложив её на блюдце. Снежинкой. Чтобы ещё немного потянуть время, наслаждаясь отголосками происходящего за стеной!

Тут, конечно, важно было не переусердствовать, потому что, Адриан знал – Алексей Николаевич и убить может, с ним лучше не шутить! Но момент был подобран весьма удачно, правда, руку молодому Авдееву полковник всё-таки сломал. Но почему-то Адриан по этому поводу нисколько не расстроился.

- Алексей Николаевич! – С потрясающе искренней укоризной воскликнул Кройтор, остановившись в дверях. – Боже, что здесь происходит?! Остановитесь, прошу вас…! Сейчас вернётся госпожа княгиня, а здесь – такое! О-о, боже правый, да что же вы наделали, ваше превосходительство?!

Волконский, услышав о возвращении матери, на пару секунд раздумал убивать скулящего Авдеева. И, посмотрев на лужу крови, растёкшуюся прямо на паркете, нервно дёрнул щекой. Но, видимо, решив, что этого недостаточно, изо всех сил ударил Авдеева в пах, чтобы неповадно было совращать чужих племянниц! И только тогда успокоился. Удар получился что надо, Авдеев сложился пополам и завыл, а Адриан высоко поднял брови и невольно ему посочувствовал. Потом, вспомнив, что так ему, мерзавцу, и надо, он ухмыльнулся и встретился взглядом с холодными глазами полковника Волконского.

- Убери это отсюда, - сказал тот, кивнув на Сергея. - Матушка не должна всего этого видеть. И кровь… позови кого-нибудь, пускай вымоют полы! Что-то я разошёлся, в самом деле.

С этими словами он, хмуро посмотрев на извивающегося от боли Авдеева, развернулся и скрылся в одной из комнат. Надо думать, пропустить стаканчик бренди и посидеть в одиночестве – что ж, Адриан не собирался ему мешать. После этой кровавой сцены в прихожей, Кройтор зауважал Алексея Николаевича, хотя прежде относился к нему не слишком хорошо.

Однако видеть Авдеева в таком жалком состоянии Адриану было отрадно. И плевать он хотел на то, что это не по-божески – это ничтожество осквернило его светлые чувства к Катерине, опозорило и унизило её перед всем светом, да его и убить мало за такое!

А всему виной, конечно же, деньги. Авдеевы охотились за богатой наследницей, пытаясь из последних сил удержаться на плаву, но они не учли одного – перехитрить генеральшу Волконскую оказалось не так-то просто. Да и вряд ли Софья Владимировна могла предположить, что старая княгиня, проводив на войну сына, и недавно потеряв внука, окажется настолько жестокой, чтобы отречься от собственной внучки!

Тем не менее, она это сделала.

И, в результате, эта свадьба никому не принесла счастья. Вместо ожидаемой богатой невесты, Авдеевы получили бесприданницу, у которой, кроме титула, не было ничего – а уж генеральша Волконская постаралась, чтобы об этом стало известно уже после самого венчания, но ни в коем случае не до. Отель, отданный за Катей в приданое, разорился на следующий же день, а имение под Коломной оказалось четырежды заложенным и приносило одни убытки, но об этом княгиня благоразумно умолчала, когда составлялся брачный договор. Она прекрасно понимала, что если правда вскроется раньше времени, Сергей Авдеев не станет жениться на Катерине – ведь, по сути, всё это затевалось вовсе не ради неё, а ради денег Волконских!

Которые предприимчивая генеральша решила, всё же, оставить себе, поэтому её: “Совет вам да любовь!” звучало особенно ядовито. Впрочем, на само венчание она так и не явилась, ровно как и Александра, и несчастный Адриан, переживающий глубокую личную драму.

Княгине было уже безразлично, что скажут в свете по поводу её отсутствия на свадебной церемонии – она всерьёз подумывала о возвращении на родину, в Софию, ибо без Миши и Алексея в Москве ей делать было нечего. К тому же, в стране всё чаще и чаще поднимались волнения, и некоторые в открытую говорили о грядущей революции. А старая княгиня всегда просчитывала все возможные варианты наперёд, и к малейшим трудностям старалась быть готовой заранее.

Это и стало одной из причин, почему она позвала Адриана в тот день, не считая того, что им с Сашей не хотелось оставлять несчастного влюблённого в одиночестве: мало ли, что взбредёт в его горячую голову? А, если он с горя наложит на себя руки, то им обеим придётся несладко – старая княгиня давно уже признала, что Миша был прав, вверив все дела Волконских Адриану Кройтору, без этого человека они бы ни за что не справились! Поэтому Кройтора надо беречь, холить и лелеять, особенно накануне такого важного события, как грядущий переезд за границу.

В день свадьбы Катерины и Сергея, в квартире у Волконских состоялось праздничное чаепитие. Присутствовали всё те же: генеральша, её верная помощница Саша Тихонова, и Адриан Кройтор, унылый, но отчаянно старающийся бодриться. Несмотря на их попытки поддерживать светскую беседу и играть в непринуждённость, каждый думал об одном и том же: Катерина обречена. Брак с Авдеевым не принесёт ей счастья, как не принёс бы его Александре, и станет лишь ещё одной ступенью на пути к её погибели.

Так оно всё и получилось.



*Апперкот - классический удар из бокса, по подбородку, снизу вверх



» 8 (сейчас)



Хутор Георгиевский, 1919 г.

Владимир Петрович с самого утра был невероятно мил, приятно удивляя бесконечными дружелюбием и отзывчивостью. Саша наблюдала за ним и дивилась: до чего же они с Мишелем разные! Володя являл собою ну прямо-таки зеркальное отражение подполковника Гордеева, как небо и земля, как чёрное и белое. Вместо отстранённой холодности – тёплый и вежливый приём, вместо хмурых взглядов – располагающая улыбка, вместо грубого натиска – нежность, доброта…

А вместо диких поцелуев с намёком на дальнейшее продолжение, Володя позволил себе лишь коснуться её руки, да продлить это прикосновение дольше положенного, покуда Саша меняла пропитавшуюся кровью перевязку. И, подумав немного, она решила дозволить ему это, притворившись, что не обратила внимания. В конце концов, за годы, проведённые на войне, с ней обращались и менее учтиво, а Володя с его скромностью был на удивление обходителен и прелестен. Не говоря уж о том, что такое внимание ей было приятно в первую очередь как женщине. Шутка ли! – нынешний командир отряда, да и просто красавец-мужчина, с такими ласковыми, добрыми глазами…

Жаль только, что сердце её болело о другом.

О том бесчувственном негодяе, который, без малейшего стеснения вышел вместе с Ксенией Митрофановой из предбанника, и остановился на ступенях, пропуская даму вперёд… Саша шла мимо, с Ванечкой на руках – Владимирцев был до такой степени мил, что попросил показать ему ребёнка, чем в очередной раз тронул Сашу до слёз умиления, и вот она как раз несла своего малыша в госпиталь, для знакомства с дорогим Володей.

Приметив Мишеля с Ксенией, она невольно замедлила шаг, с намерением дать им пройти первыми, дабы не пересекаться и избавить себя от порции очередных любезностей. И Ксюша это, конечно, заметила и поняла как нужно Сашино смятение, нежелание здороваться и лицемерно любезничать.

Намеренно делать гадости Мишелю Ксения ни в коем случае не собиралась, но в тот момент в ней взыграло что-то женское, неуправляемое, хищное. Поэтому, заприметив соперницу, Ксения улыбнулась нехорошей улыбкой, и, мельком взглянув на Мишеля, демонстративно поправила платье – так, будто она надела его вот только что, причём в страшной спешке. Улыбнувшись Александре вновь, она откинула чёрную косу за плечо, и с видом победительницы удалилась с высоко поднятой головой. Саше только и оставалось, что проводить её ненавидящим взглядом и мучиться, чувствуя себя униженной, уже в который раз подряд.

И даже виноватый вид Мишеля её ничуть не обрадовал. А уж то, что он спустился навстречу и вовсе развеяло остатки хорошего настроения, который двумя часами ранее поднял милый Володя.

- Не то, чтобы я собирался перед тобой оправдываться, но ты поняла всё неправильно, - растерянно сказал он, остановившись рядом.

Саша в тот момент и не подозревала, с каким трудом далась Мишелю эта фраза, и уж тем более не догадывалась она, что стала единственной женщиной, перед которой он, действительно, оправдывался. И порывов его благородных ни в коем случае не оценила. Ей было достаточно того, что она увидела.

Поудобнее взяв Ванечку, Саша сказала с вызовом:

- А что же тут понимать? По-моему, всё как раз очевидно! Как я вообще могла думать, что в вас есть что-то благородное?! Вы точно такой же, как ваш дядюшка, похотливый мерзавец! – Последние слова Саша произнесла с неприкрытой ненавистью, всё ещё не в силах забыть проклятого Алексея Николаевича, и его грязные прикосновения…

А Мишель озадачился: с чего бы это вдруг был упомянут дядюшка? То, что он похотливый мерзавец – это бесспорно, Мишель бы ещё и похуже его назвал, но почему Саша…

- Как же вы мне отвратительны! – Продолжала она, качая головой. – Боже, это просто не передать словами, до чего низкий и подлый вы человек!

Эх, Ксюша-Ксюша, тебе, определённо, не стоило изображать из себя счастливую любовницу! И ночевать в баньке тоже не стоило, но Мишель попросту не мог прогнать её прошлой ночью. Ей нужна была защита, поддержка и помощь, и он готов был сделать всё, что мог, лишь бы только облегчить её страдания. Он всё ещё чувствовал себя виноватым перед нею.

А теперь и перед Сашей.

Она ведь подумала, что они с Ксенией… всю ночь… Господи, и не переубедишь ведь!

Впрочем, он и не собирался, прекрасно понимая полнейшую бессмысленность любых оправданий. Поэтому, усмехнувшись привычной недоброй усмешкой, он сказал ехидно:

- Что ж, тогда это тебе к Владимирцеву! Вот кто у нас, воистину, образец чистейшей непорочности. Практически святой!

Сказано было таким тоном, словно Володя являлся самым заядлым и грязным развратником из всех, когда-либо существовавших на земле, и Саша поначалу слегка озадачилась. Потом опомнилась – а с какой стати она вообще прислушивается к словам этого мерзавца, с чего вдруг верит ему?! И, так же невесело усмехнувшись в ответ, сказала:

- А вот именно к нему я и шла! Уйдите с дороги, дайте мне пройти!

Мишель отошёл, освобождая ей путь, слишком быстро, без малейших споров и возражений, на которые Саша в глубине души надеялась. Но, по-видимому, он и впрямь не был настроен с нею пререкаться, и, даже не взглянув в её сторону, неспешно направился к мельнице.

Запоздало Саша поймала себя на мысли, что вот уже несколько секунд просто стоит и смотрит ему вслед, чего делать ни в коем случае не стоило, ибо он мог в любую минуту обернуться и обнаружить это! Чертыхнувшись, она развернулась и зашагала к госпиталю, где их с Ванечкой уже ждал Владимирцев.

Но и там без неприятных сюрпризов не обошлось. Прямо у порога Сашу встретили очередной фразой о ненавистном Гордееве, который, похоже, не давал покоя не ей одной.

- Этот человек делает, что ему заблагорассудится, чёрт возьми! Я прошу, нет, я требую, Владимир Петрович, немедленно примите меры!

- Боже, Алиханов, успокойтесь для начала, и скажите, чем он умудрился в очередной раз огорчить вас за те несколько часов, что я спал! – Голос Владимира был таким усталым, надломленным, что Саше тут же захотелось его пожалеть. Однако, уловив, что говорят о Мишеле, она не поспешила выдавать своего присутствия, и встала возле приоткрытой двери.

- Да я всё об этих пленниках, будь они неладны! – Признался Алиханов, тяжко вздохнув. – Владимир Петрович, это неправильно, неужто не понимаете? Но он же у нас самый умный и не терпит, когда его берутся поучать! Но вы-то! Согласитесь, прошу вас, что это не укладывается ни в какие рамки: стало быть, пленных разведчиков мы расстреливаем на месте, а пленницы пускай разгуливают по лагерю как ни в чём не бывало?

- Ах, вы об этой девушке…

- Да-да, я о той самой девушке, которую наш подполковник Гордеев великодушно пощадил – без вашего, смею напомнить, распоряжения! И наверняка только потому, что ей нашлось, чем отплатить за такую щедрость!

- Господи, Руслан Мухтарович, ну что вы такое говорите? Я давно знаю Мишеля, и, ручаюсь, что бы никогда не…

- Она провела с ним ночь, Владимир Петрович! – Воскликнул штабс-капитан, перебивая оправдательные речи. – Какие вам ещё нужны доказательства?!

- Вы, должно быть, что-то неверно истолковали! – Вступился за товарища Владимир, всё ещё упрямо не желавший верить, что Мишель оказался способным на такую низость.

- Да уж, вероятно, они просто мило беседовали за чашечкой чая, и случайно засиделись до самого утра! – Фыркнул Алиханов, раздражённый из-за того, что к нему в очередной раз не желали прислушиваться. – И с моей Радой они в ту ночь, конечно, тоже беседовали…

“Ах, вот как? - Подумала Саша, едва сдержав возмущённый возглас. - Ещё и Рада? Ах, он мерзавец!”

- Руслан Мухтарович, я прошу вас…

- А теперь она спокойно разгуливает по хутору, и даже смела предложить свою помощь по уходу за ранеными! – Не унимался штабс-капитан. – Вы хоть понимаете, к чему это приведёт? Да она перережет их всех, пока они будут спать! Или отравит! Эта красноармейская шлюха заслуживает того, чтобы быть казнённой, ещё прежде даже, чем Илья Васильев! А Гордеев её отпустил! Отпустил, понимаете? Только потому, что она красива и хороша в постели? Владимир Петрович, я требую найти на него управу!

А вот это совершенно напрасно, мысленно ответила Алиханову Саша. Найти управу на такого человека, как Мишель Волконский, в принципе невозможно. Так что, увы, милый штабс-капитан, но просьба ваши заведомо бессмысленны…

- Здесь есть над чем подумать, но, всё же, я прежде хотел бы переговорить с самим Гордеевым, - отозвался Владимирцев, поняв, что так просто Алиханов не успокоится. - Не сомневаюсь, что он объяснит своё поведение, и, я уверен, объяснения эти будут исчерпывающими.

- А если нет?! Если он не станет вам ничего объяснять? Вы же понимаете, что мы любыми способами должны обеспечивать безопасность наших людей? Ныне вы командир и их жизни на вашей совести, а красноармейская сестра милосердия ходит у нас по отряду без охраны – только потому, что Гордеев беспечно решил ей довериться?!

Владимир Петрович уже собрался сказать Алиханову, что фамилия Гордеев и слово “беспечно” как-то не вяжутся друг с другом, но ещё раньше в комнату вошла Саша, устав слушать, как Ксению с Мишелем поливают грязью. Она была безумно сердита на обоих - особенно, конечно, на него! - но не могла не понимать, к чему идёт дело. И сочла своим долгом заступиться за Ксению, несмотря на её выходки.

Просто потому, что Саша всегда заступалась за тех, кого обижали несправедливо.

- Прошу меня простить, но я случайно услышала ваш разговор, - сказала она, покаянно опустив голову, и не забыв при этом заодно чмокнуть Ванечку в макушку. – Вы так кричали, что, право, трудно было не услышать…

- Александра Ивановна, это штабс-капитан Алиханов… - Владимир Петрович чуть привстал со своего места, кивая в сторону своего собеседника, а тот лишь хмыкнул в ответ, раздражённый, что их прервали.

- Рада знакомству, капитан. Я Александра Авдеева, местный доктор. А пленная сестра, о которой вы говорили – это Ксения Митрофанова, невеста вашего Гордеева. – Судя по тому, что Саша не употребила слово “бывшая”, о разрыве их помолвки она не знала, что немного утешило Володю. Но открывать правду он не поспешил, и удивлённо поднял брови в ответ на эти слова.

- Как? Ксения Андреевна?

- А вы разве не узнали её вчера?

- Я её, признаться, и не видел. Вышел уже после того, как её унесли в вашу избушку, приводить в чувство. – Задумчиво отозвался Владимирцев. – Но… откуда же она, господи боже, взялась здесь?

- По-моему, догадаться нетрудно, - с усмешкой ответила Александра, поглядывая на Алиханова, поверил или нет? – Её отца убили не так давно, и бедняжка осталась сиротой. И, видимо, решила отыскать своего жениха, единственного близкого человека. Капитан, я уверяю вас, Ксения Андреевна не шпионка, и уж точно не красноармейская! Она столбовая дворянка, дочь графа Андрея Юрьевича Митрофанова, петербургского политика и мецената.

- Если это и впрямь она, то ваши претензии неуместны, Алиханов, - сказал Владимирцев, и тон его намекал на неминуемое окончание этого разговора.

Штабс-капитан намёк понял. Жутко недовольный он подтянулся и, бросив хмурый взгляд на Владимира, взял под козырёк.

- В таком случае, я вынужден принести свои извинения и откланяться, – развернувшись на каблуках, он зашагал к выходу, но в дверях остановился и произнёс упрямо: - Вот только всё равно я им не верю, ни ему, ни ей!

На этой многозначительной фразе он счёл нужным откланяться, и когда рассерженным Алихановым закрылась дверь, Саша с Володей единовременно вздохнули, не сговариваясь.

У неё сложилось впечатление, что после ухода вредного офицера в комнате стало легче дышать, а Владимир был просто счастлив, что наконец-то остался наедине со своей драгоценной Сашенькой. Собственно, не совсем наедине.

- Боже, Александра Ивановна, скорее же дайте мне посмотреть на это чудо! – С улыбкой сказал он, протянув здоровую руку к младенцу. Ванечка уже проснулся, и, распахнув голубые глазёнки, с любопытством уставился на симпатичного усатого ротмистра, а Саша и вовсе рассмеялась непринуждённо и задорно.

В обществе милого друга Володи Владимирцева ей было легко и хорошо, настолько, что не передать словами! С ним можно было говорить обо всём на свете, не боясь получить осуждение, с ним можно было делиться своими переживаниями, на него можно было положиться в любой ситуации, и, Саша откуда-то знала: он не подведёт. Да он скорее умрёт, чем позволит себе причинить ей боль!

В отличие от некоторых. В отличие от того, кто с самого начала то и делал, что превращал в ад Сашину и без того несладкую жизнь… Господи, ну опять эти мысли! Да сколько уже можно? Стыдно, право слово, стыдно перед самой собой! А ещё перед Володей, который с радостной улыбкой на лице возился со смеющимся Ванечкой, и не догадываясь при этом, что Саша в тот самый момент думает вовсе не о нём…

Тряхнув волосами, она поспешила прогнать наваждение, и осторожно присела на краешек Володиной кровати, стараясь не касаться его плечом – это добавило бы ненужной интимности их посиделкам, а ничего подобного Саша не желала. Непроизвольная улыбка появилась и на её лице – боже, да у Владимира Петровича, оказывается, много скрытых талантов! Он так здорово ладил с детьми!

Опять же, в отличие от некоторых, кои не удосужились и взглядом наградить маленького Ванечку этим утром… Не снизошёл даже до того, чтобы просто посмотреть на её ребёнка, чёртов эгоистичный мерзавец, будь он неладен!

«Боже, Александра, перестань! Забудь уже о нём, наконец!» – Приказала она себе, а вслух сказала:

- Владимир Петрович, похоже, вы прирождённый отец!

- О-о, Сашенька, знали бы вы, как бы и мне хотелось иметь точно такого же однажды! – Не задумываясь, произнёс Владимирцев, открыто и искренне. И вовсе не собирался он делать так, чтобы его слова прозвучали как намёк, это вышло само собой. Немного смутившись, Володя добавил: - Он просто чудо!

- Я назвала его в честь моего отца, Иваном.

- Прекрасное, чудесное имя! Исконно русское и красивое. Мне нравится. – Он улыбнулся, а затем, внимательно присмотревшись к младенцу, сказал задумчиво: - Вы уж не обижайтесь, но он совсем на вас не похож!

Этих разговоров Саша не хотела, боялась, и всячески старалась избегать. И, отведя взгляд, сказала тихо:

- Он вылитый отец. Так уж случилось.

Владимирцев, сама тактичность, не стал её ни о чём спрашивать, в отличие от…

Ах, ну право, сколько можно?

Он лишь сказал:

- Что ж, вероятно. Я видел графа Авдеева всего пару раз в жизни, и не помню, право, как он выглядит!

Саша всё так же сидела, отвернувшись, не испытывая ни малейшего желания об этом говорить. Ей всё ещё было больно вспоминать – да что уж там, она частенько просыпалась ночами, в холодном поту, от леденящего душу ужаса, переживая случившееся снова и снова…

Владимирцев, способный тонко чувствовать и сопереживать, сразу уловил её печаль, и осторожно, нежно коснулся Сашиной руки. И спросил тихо:

- С вами всё в порядке?

Что ж, определённо, лучшего момента для откровений и придумать нельзя! Вот он, перед ней, Володя, её Володя, по совместительству командир константиновского отряда, и самый главный (ну почти) на хуторе человек! Её верный друг, её рыцарь, её защитник… Тот, который любит её без памяти, и на всё ради неё готов… Почему бы не довериться ему, почему бы не открыть душу?

Потому лишь только, что Сергей Авдеев на пару с Алексеем Волконским навсегда убили в ней желание верить мужчинам? А после ещё и Мишель прошёлся по осколкам Сашиной доверчивости?

Но ведь не все они, наверное, такие? Володя точно не такой! И её милый Арсений, её любимый младший брат! Определённо, случаются же среди порочного мужского племени редкие исключения…

Решившись, Саша произнесла тихо:

- Вообще-то, нет, Владимир Петрович. Со мною далеко не всё в порядке.

Тон её Владимирцеву не понравился, потому он поспешил уложить Ванечку на одеяла рядом с собой, а сам повернулся к Александре и внимательно на неё посмотрел. И по его взгляду она поняла – нет, в нём она не ошиблась. Этот не бросит. Этот поможет, защитит её во что бы то ни стало!

Слова, последовавшие за этим взглядом, убедили Сашу окончательно:

- Милая моя Александра Ивановна, если только в моих силах вам помочь, вы же знаете, вы всецело можете на меня рассчитывать!

- Спасибо, Володя, - прошептала она, тронутая до глубины души. О, женщины! Их в первую очередь волнуют тёплые слова, а уж потом поступки… Собравшись с мыслями, Саша продолжила: - Вообще-то, я не случайно оказалась здесь, под Екатеринодаром…

- Да, я знаю, вы приехали в поисках брата, Арсения Ивановича, - продолжил Владимир, когда Саша замолчала, но она отрицательно покачала головой.

- Нет, Владимир Петрович. Я слукавила, простите меня за это. Я искала вовсе не брата, а отца.

- Вы… что? – Володя заметно оживился. – Отца? Так он жив?! Сашенька, но это же замечательно! Вам что-то известно о нём? Номер части, или, хотя бы, фамилия командира, у которого он служит?

В ответ на эти бесконечные вопросы она чинно кивала. И, когда Владимир Петрович, наконец-то замолчал, уняв свою радость, Саша ответила:

- Он возглавляет отряд красноармейцев по ту сторону реки.



» 8 (тогда)

Москва, зима 1916 г.

Первое письмо от отца Саша получила в феврале 1916-го, и передано оно было с тем же Леонидом Воробьёвым. Иван Фетисович писал, что служится ему хорошо, и в основных сражениях он не участвует – командир бережно относится к нему как к самому лучшему из немногочисленных докторов. Читая эти строки, Саша понемногу успокаивалась. Конечно, у неё было подозрение, что отец написал всё это нарочно, дабы не волновать её лишний раз, но Леонид Иннокентьевич заверил, что написанное – чистейшая правда. Доктора никогда не ходят в авангарде, это нецелесообразно и неразумно. Однако на вполне резонный вопрос Сашеньки, отчего же отец не приехал вместе с Леонидом Иннокентьевичем, Воробьёв ответил весьма уклончиво.

Что ж, Саша была девушкой догадливой и сразу поняла, что дело в злополучном министре Гордееве, который спал и видел, как бы добраться до Ивана Тихонова, и положить конец его существованию раз и навсегда. Он уже состряпал фальшивую похоронку, чтобы официально сделать Алёну вдовой, и беспрепятственно на ней жениться – а с возвращением её первого мужа их брак потеряет всякую силу. А господин министр этого не допустит, ибо любит Сашину мать до безумия, и всё сделает, лишь бы она осталась с ним…

Выходит, возвращаться Ивану Фетисовичу было попросту опасно, гораздо опаснее, чем на фронте под пулями. Там-то не знаешь наверняка: убьют или нет? – здесь же, увы, всё более чем очевидно. Гордеев не даст ему жизни. И с дочерью встретиться тоже не даст.

“Господи, как же это нечестно! – Думала Сашенька, смахивая невольные слёзы. – Его ведь могут убить в любой момент, а я с ним даже не повидаюсь из-за этого проклятого Гордеева! Ах, мама-мамочка, что же ты наделала?”

Леонид Иннокентьевич, улучив момент, когда они с Сашей остались одни, попросил не говорить никому о том, что её отец жив, ради собственного же блага. Никому, даже Арсению, велел он.

С Арсением Саша не виделась уже порядком, но они часто писали друг другу, и были в курсе последних новостей – она уже представила, как обрадуется братишка счастливому известию о том, что их отец всё-таки не умер! Но, пожалуй, Воробьёв прав. Если Гордеев узнает о том, что муж его жены всё ещё жив, то случится непоправимое. Иван Кириллович вполне мог подослать к нему убийц – найти кого-нибудь там, на линии фронта, его руки и до туда дотянулись бы! Поэтому, скрепя сердце, пришлось поклясться хранить этот секрет, ото всех включая родного брата! И, может, это было не совсем правильно по отношению к Сене, но Саша понимала, что на другой чаше весов жизнь её отца, а это было важнее всего.

Проводив Леонида Иннокентьевича, Саша уединилась в гостиной, чтобы вдоволь наплакаться над заветным письмом. Она не знала, сколько времени оставалось до возвращения генеральши, которая уехала ещё до завтрака, но очень надеялась, что старая княгиня задержится, как это часто бывало в последнее время. Таким образом, горькие слёзы успеют высохнуть, и не придётся объяснять своей проницательной госпоже, отчего её глаза снова покраснели…

Но надежды не оправдались – Сашенька отчётливо услышала, как тихо скрипнула дверь за спиною. Пришлось поскорее сложить письмо, и незаметно убрать его в карман платья, и притвориться, будто она просто грустит в тишине, в полумраке пустой квартиры.

Вот только это была вовсе не генеральша. По запаху дорогого одеколона, Саша узнала её младшего сына, полковника Волконского, и ей тут же сделалось нехорошо.

Как и добрая половина Москвы, Саша боялась этого человека до дрожи в коленях, и предпочитала сводить к минимуму их общение, ограничиваясь только элементарными фразами вежливости, не более. Запоздало она сообразила, что, кажется, осталась в квартире совсем одна, с князем наедине, а это не сулило ничего хорошего. Саша давно уже замечала те плотоядные взгляды, что он бросал на неё, не думая скрывать своей явной заинтересованности. Один раз, помнится, старая княгиня даже сделала ему замечание, велев вспомнить о своём дворянском происхождении, а также о том, что она воспитывала его благородным мужчиной.

И, видимо, воспитывала недостаточно хорошо. Потому что Алексей, мигом оценив ситуацию, хищно усмехнулся, и, прикрыв за собой дверь, вошёл в гостиную, на ходу медленно расстёгивая пуговицы на своём белоснежном кителе. Саша, широко распахнув глаза, наблюдала за его действиями, и не знала, куда ей деваться. Закричать? Позвать на помощь? Вряд ли в этом был толк: соседей у них не имелось, а окна заклеили ещё с октября месяца, и с улицы её криков не услышат…

Волконский, тем временем, подходил всё ближе и ближе, раздеваясь на ходу, точно хищник, в любую минуту готовый наброситься на свою добычу. А Саша отступала и отступала, пока не упёрлась в стену – дальше бежать было уже некуда.

- Имейте совесть, Алексей Николаевич… - Прошептала она побледневшими губами, и покачала головой, умоляя остановиться, не приближаться к ней, не делать этого… Но, разумеется, её отчаянные мольбы заведомо не имели смысла: в таких вопросах Алексей Волконский останавливаться не привык. А потому неспешно зашагал к ней, расстёгивая ремень на брюках…



» 9 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

- Владимир Петрович, мне нужно попасть на ту сторону, - произнесла Саша твёрдо, дав Володе прежде прийти в себя, после вполне естественного шока.

- Господи боже, Саша, это исключено! – Воскликнул он горячо, чем напугал играющего с его медалью Ванечкой. – Эти люди - наши враги!

О, да, приблизительно такой реакции она и ожидала. А потому усмехнулась, и возразила весомо:

- Владимир Петрович, среди “этих людей” – мой родной отец! И, как вы, верно, понимаете, я скорее уж красная, чем белая.

- Боже, Саша, я умоляю вас, не повторяйте больше этого вслух, вас могут услышать! – Простонал Владимирцев, глядя на неё с отчаянием. Саша в ответ лишь развела руками, и посмотрела на него внимательно и пристально, и этот взгляд, похоже, не оставлял Володе ни единого шанса. С ещё большей тоской в голосе, он спросил: - Вы думаете, это так просто? Люди за рекой – это безбожники и убийцы, для которых нет ничего святого! Вы хотя бы представляете, что они с вами сделают, если узнают, что вы помогали белогвардейцам?!

- Они не узнают, - беспечно ответила Саша. - Откуда бы? Я скажу, что была пленницей, как Ксения Андреевна! Её-то отпустили, а чем я хуже?

- Её отпустили исключительно потому, что Мишель её любит, и ни за что не даст в обиду, - ответил Владимир. Слукавил, конечно, и сам прекрасно об этом знал. И почему-то ему казалось, что сказав это самое “любит” он испытает безграничное удовлетворение, но этого не случилось. Он просто почувствовал себя ничтожеством и обманщиком, наговаривающим на своего товарища у него же за спиной. Ох как нехорошо Володе сделалось в тот момент!

- А папа мой, по-вашему, меня не любит совсем? – Саша рассмеялась, сделав вид, что её вовсе и не задело очередное упоминание о нежных чувствах Мишеля и Ксении. – Я уверена, он заступится за меня, если придётся! Владимир Петрович, я умоляю вас, помогите…

- Саша, да что вы такое говорите, господи? – Застонал Владимирцев, и запустил здоровую руку в свою густую русую шевелюру. И стал растерянно глядеть в стену, делая вид, что не замечает Сашиного пристального взгляда. – Вы хоть понимаете, о чём просите?

- Владимир Петрович, мне не место здесь, не место среди вас, - прошептала она, коснувшись его руки. – Я никогда не стремилась к вашим идеалам, спросите его величество, он подтвердит. Он всё время нашего знакомства то и делал, что указывал мне на моё место, и, знаете что? Он был во всём прав! Я такая же бедная и угнетённая, как те люди за рекой, Владимир Петрович! Простите меня, прошу вас, но уж скорее я стану поддерживать их, нежели тех, кто всю жизнь тем и занимался, что процветал за наш счёт, унижая и притесняя простой народ…

“Ох, как всё плохо!”, удручённо подумал Владимирцев, и посмотрел, наконец, на Сашу, когда она крепче сжала его ладонь. Во взгляде Володи была невыразимая тоска – такая, что и не описать словами. Он тяжело вздохнул, и спросил уныло:

- Ваш брат знает?

Саша фыркнула в ответ, и закатила глаза.

- Брат! Ха! Мой бедный брат слишком доверчив и впечатлителен, и легко поддаётся внушению! Чем это чудовище не преминуло воспользоваться! Господи, он сделал из него такого же идеалиста, как и все вы… И цели перед ним поставил совершенно не те! Я не понимаю, как Арсений может быть настолько слеп, как может не видеть очевидного, не понимать…?

У Владимирцева появилась острая необходимость сказать Саше, что, вообще-то, слеп вовсе не Арсений, но заступаться за Мишеля ему было не с руки. И снова Володя вздохнул в ответ, будто разделяя Сашину скорбь по этому поводу. А у самого на душе скреблись кошки, и он не знал, как справиться с ощущением тяжкого, невыносимого груза на душе.

- Александра Ивановна, - произнёс он наконец, - вы совершаете большую ошибку! И пока не случилось непоправимого, я прошу вас, одумайтесь!

- Владимир Петрович, да о чём вы говорите?! – Воскликнула она. – Он мой родной отец, неужто не понимаете? Единственная родная душа, единственный, кто может обо мне позаботиться! Что же я, по-вашему, буду делать, если останусь здесь?

- Вы не одна, - не без намёка сказал Владимирцев. - И, я уверяю, о вас есть, кому позаботиться.

- Предлагаете злоупотребить вашим доверием? Владимир Петрович, это было бы бесчестно - перекладывать на ваши плечи заботы обо мне и моём ребёнке. Или, быть может, Волконского попросить? А что, по нему с первого взгляда видно: добрейший человек, вряд ли откажет! – С ехидством произнесла Саша, и Владимирцев даже улыбнулся. – К тому же, формально он мой брат, так что родственные чувства просто обязывают его позаботиться о моём содержании! В хорошем смысле, разумеется. Владимир Петрович, фи! Некому обо мне заботиться, кроме отца. Некому!

- А как же ваш брат?

- Ему восемнадцать лет. О нём самом нужно заботиться и заботиться! Что лишний раз подтверждает его фанатичная преданность этому монстру, Волконскому! Бестолковый, маленький мальчик, господи, ну как же его угораздило…?

- Саша, я понимаю ваши чувства, но… - Он замолчал, столкнувшись с дилеммой: попытаться убедить её в том, что Мишель на самом деле хороший, или пойти на поводу, и покровительствовать этой дурацкой самоубийственной затее с побегом? Так и не определившись с выбором, Владимирцев замолчал. Он, правда, не знал, что сказать ей.

- Арсения я, разумеется, ему не оставлю, - уверенно сказала Сашенька. - Я найду способ их поссорить, и постараюсь переубедить его! И, конечно, заберу с собой, и попытаюсь воссоединить нашу семью! Вы поможете мне, Владимир Петрович?

Она, похоже, совсем не понимала, о чём просила.

Абсолютно не понимала.

Устроить ей побег? Самоубийство чистой воды! Причём двойное – Сашу убьют в лесу красноармейские разведчики, и убьют гораздо раньше, чем она успеет добраться до Тихонова. А самого Владимира за такое расстреляют без суда и следствия. Ладно, Мишель, быть может, и не расстреляет, но под арест посадит точно – а затем отдаст белогвардейским генералам в Екатеринодар. А уж те расстреляют наверняка!

Это была чистой воды диверсия, ещё похлеще, чем проступок Константинова!

Не говоря уж о том, что предательство лучшего друга Владимирцев всегда считал последней низостью. А Мишеля Волконского он считал больше, чем другом – он был ему как брат, несмотря на часто возникающие разногласия, и любил его Владимир безмерно. Но, вот беда, девушку эту он тоже любил, а доброе Володино сердце никак не могло остаться равнодушным к её горькому отчаянию.

- Владимир Петрович, мне надо на ту сторону! – С нажимом произнесла Саша, видя, что Владимирцева удалось пронять, и он начал колебаться.

Тяжело вздохнув в третий раз, Володя взял её руку и зажал между своих ладоней в ласковом, добром жесте. И спросил с невероятной мукой в голосе:

- Вы думаете, Миша это допустит?

- Я думаю, что нам совершенно не обязательно ставить его в известность! – Пылко произнесла она.

- А он, по-вашему, настолько глуп и ни о чём не догадается? – С усмешкой спросил Владимирцев. – Саша, право, вы слишком низкого мнения о нём!

- Судя по его поведению, он пока ещё ни о чём не знает, - не согласилась Александра. - Иначе он сказал бы мне, я уверена! Но он – ни вчера, ни сегодня, ни словом не обмолвился, будто ему что-то известно! А пленных ещё не допрашивали, так что, вероятно, ему не успели доложить о том, что командира отряда за рекой зовут Иван Тихонов… К тому же, имя и фамилия не такие уж и редкие, и если нарочно не думать в этом направлении, то…

- Саша, напрасно вы так думаете, - категорично произнёс Владимир Петрович, вынужденный признать очевидное, наконец. – Мишель очень ответственно подходит к своей работе, и без его ведома у нас в отряде и муха не пролетит! Разумеется, он в курсе, кто командует за рекой, а иначе и быть не может! Более того, я не удивлюсь, если он знает каждого из солдат по именам, разведка у нас работает слаженно и отменно. И на вашем месте я бы не…

- Вы это наверняка знаете?

- Нет, но…

- А раз нет, значит, у меня ещё есть надежда! – Перебила Саша его речи.

- Обмануть Мишеля Гордеева? Саша, всерьёз ли вы это? Неужели вы думаете, что это будет так просто?

- Да, чёрт возьми! – Воскликнула она, подняв на него проникновенный взгляд. И добавила тихо: - Ведь у меня есть вы!

А с этой стороны Мишель вряд ли будет ждать удара… Что ж, умно, умно, браво, Александра Ивановна! Владимирцев укоризненно покачал головой, глядя на неё. И спросил:

- Сашенька, с каких пор вы стали такой коварной?

- Жизнь научила, - ответила она хмуро. - Если бы вы только знали, через что мне довелось пройти за эти четыре года! - И, не уходя от темы, она спросила вкрадчиво: - Ну так что, Володя? Вы мне поможете?

Владимир Петрович всё ещё не знал, что на это ответить, но в глубине души понимал, что выбора у него нет.



» 9 (сейчас) продолжение главы

***

А тем временем, совсем неподалёку от хутора сквозь густые заросли в самую глубь леса пробиралась ещё одна девушка, желающая сбежать от собственных бед. Не жалея платья, и без того порядком потрёпанного и изодранного, она шла через колючие кусты, до крови обдирая ладони, некогда мягкие и нежные, а ныне загрубевшие от ежедневной работы… Вряд ли кто-то из прежних знакомых узнал бы в ней известную на весь Петербург графиню, Ксению Андреевну Митрофанову, роскошную черноглазую красавицу с томным взглядом и загадочной улыбкой, извечно цветущей на алых губах.

Ныне это была молодая старуха, худая до неприличия, с выцветшей косынкой на голове, скрывающей седые пряди в длинных, чёрных волосах… Любой петербуржец с уверенностью скажет вам – Ксения Митрофанова никогда не плакала, а эта же несчастная девушка даже и не пыталась бороться со слезами, то и дело смахивая их расцарапанной о колючие кусты ладонью. Одно утешало её: собственное одиночество, когда можно без малейших зазрений совести побыть слабой, и, дав волю своему горю, выплакаться, наконец, как следует! И тогда, может быть, станет хоть немного легче?

Но Ксения уже знала, что не станет. И, остановившись возле широкого ствола векового платана, устало прижалась к нему и тяжело вздохнула, переводя дух. Её, как будто, совершенно не заботило, что в любой момент она могла бы наткнуться на часовых, охраняющих хутор, а то и на самого Алиханова – что бы она сказала тогда?! Её убили бы за попытку побега прежде, чем Мишель успел за неё заступиться! Но Ксюше ни малейшего дела до этого не было, она стояла, прижавшись к шершавому стволу, и беззвучно плакала.

Билась в голове лихорадочная мысль, по-женски наивная: не могло всё вот так закончиться, не могло! Это слишком жестоко: целых четыре года мучений и ожиданий оказались напрасными – Боже, да за что же это ей?! И, самое страшное, в чёрных перспективах маячило впереди: а теперь что, что дальше? Как она собралась со всем этим жить?

Всё чаще и чаще Ксения приходила к единственному выводу – никак. Миша, конечно, большой молодец – дал ей свою защиту, и пообещал помочь, позаботиться, но… Ксения очень сомневалась, что хочет ехать в Финляндию, и начинать всё сначала в чужой стране, где у неё не было ни единого знакомого! Но и оставаться здесь она тоже не хотела.

Она вообще уже ничего не хотела.

Только что она помогала раненым в госпитале, и, видя их благодарственные улыбки, чувствовала себя нужной, полезной. А на душе камнем лежал невыносимый груз, который, похоже, никогда уже оттуда не убрать, как ни старайся. Но она крепилась, понимая, что доктора сейчас нарасхват, и что её своевременная помощь, возможно, спасёт жизнь чьему-то сыну, мужу, брату, возлюбленному… И возможно, где-нибудь на другом конце окровавленной страны, какая-нибудь одинокая девушка или страдающая мать, скажет спасибо той, что вытянула их мужа или сына с того света, не дала пропасть… А может, и не скажет.

«Господи, как всё это бессмысленно, как глупо!», в очередной раз думала Ксюша, обнимая ствол платана своими поцарапанными ладонями.

Незачем ей больше жить. Она не справится одна, это совершенно очевидно: она оказалась вовсе не такой сильной, какой её считали! Когда она выходила из госпиталя, ребята Мишеля во главе с Филиппом Авериным как раз проносили мимо тело задушенного ночью Стёпки. С носилок свисала вниз простреленная рука, тоненькая, посиневшая рука мальчишки, но не это поразило Ксению больше всего.

А то, что у него были рыжие волосы. Такие же, как и у её Антона…

Дальше она уже ничего не помнила. Знакомый образ встал перед глазами: то, как он улыбался, как целовал её, как говорил ей о любви… А потом всё было как в тумане, и очнулась она уже в этом лесу – бегущей, бегущей куда-то, от собственных воспоминаний и собственной боли. А ведь от неё не сбежишь, как не старайся. Да и лес скоро закончится – вон там уже виднеется просвет, и слышно, как шумит река.

Река…

Какая-то безумная, шальная мысль промелькнула в голове, и Ксения, убедившись, что может стоять без опоры, отошла от дерева, и зашагала туда, к опушке, виднеющейся сквозь орешник. На ходу она оторвала репей от юбки, ведомая собственной аккуратностью, но тут же усмехнулась – какая разница? – совсем скоро это уже никого не будет волновать…

Так и есть, это тот самый обрыв. Старая покосившаяся хижина у самого края, и отвесный склон, а под ним – заводь. Внизу, чуть поодаль, тянулся георгиевский тракт, их вели по нему вчера вечером. Ксюша тогда ещё подняла голову и долго смотрела вверх, думая, какой, должно быть, чудесный вид открывается оттуда!

Она не ошиблась: вид был, поистине, чудесный! Изумрудные леса вокруг, за дорогой – широкая полоска серебристой реки, а во-он там, вдали, виднеется дымок от красноармейских костров, тот самый отряд Ивана Тихонова. Полдня пути, кажется, а то и меньше! Но Ксюшу такие мелочи не заботили, она неотрывно смотрела вниз, на тихую заводь у подножья высокого холма. Должно быть, вода в ней очень холодная – кругом лес, скрывающий небольшое озерцо от солнечных лучей! Да и какая разница? Ксения всё равно не умела плавать. А если бы и умела – высота здесь была такая, что, в сущности, её навыки делались не такими уж и важными.

Глубоко вздохнув, она подошла к самому краю, и замерла на несколько секунд, собираясь с духом. И почему сделать этот шаг оказалось так непросто?! Жить ей было страшно, а умирать оказалось ещё страшнее! И вновь нахлынула тоска: Боже, и это – знаменитая Ксения Митрофанова, самоуверенная и властная петербургская аристократка? На деле оказавшаяся настолько жалкой, трусливой и нерешительной?

Она зажмурилась, прикусив губу, чтобы не видеть этой маленькой заводи внизу, и постаралась представить покровительственную улыбку любимого отца, Андрея Юрьевича, и ласковый взгляд Антона, которые ждали её на небесах. И от этого сделалось так легко, что все её сомнения развеялись, как дым от красноармейских костров.

Всё-таки, недаром её называли храброй и решительной! Улыбнувшись напоследок щедрому августовскому солнышку, Ксюша сделала свой последний шаг, вниз с обрыва, навстречу холодной, чёрной воде.



» 9 (тогда)

Москва, зима 1916 г.

Саша не имела ни малейшего представления, что же ей делать и как избежать неизбежного. Ждать помощи неоткуда, а противиться полковнику Волконскому было заведомо бессмысленно, что она против него? Хрупкая девушка и боевой офицер, высокий, плечистый и сильный…

- Прошу, оставьте меня в покое, Алексей Николаевич! – Простонала Саша, когда он подошёл к ней вплотную, и без малейших вступлений принялся целовать её в шею, опустив левую руку на стройную талию, а правую, чего уж там, сразу на грудь!

И от этой пугающей бесцеремонности Саше сделалось до того противно и жутко, что она едва не потеряла сознание. А допускать подобного ни в коем случае было нельзя, если она не хотела безнадёжно пропасть! Впрочем, она и так уже пропала. Сопротивления Волконский, похоже, и не заметил, а когда Саша вцепилась в его плечи и попыталась оттолкнуть от себя, Алексей безжалостно ударил её по лицу. И, видимо, не рассчитал сил. А может, это от страха комната вдруг поплыла перед глазами? Саша уже и не знала, что лучше: упасть без чувств сейчас, и очнуться, когда этот кошмар закончится, или же всё ещё пытаться как-то повлиять на ситуацию?

Первый вариант был куда более предпочтителен – так, по крайней мере, она не увидела бы больше эту плотоядную наглую усмешку! – но Сашу воспитали настоящим борцом, и сдаваться без боя она не привыкла. Голова её склонилась на плечо, тяжесть собственных волос тянула вниз, и так хотелось закрыть глаза и улететь навстречу бессознательности, но в последний момент Саша заметила антикварную вазу, что стояла на резной тумбочке возле окна.

Это была любимая ваза генеральши Волконской, приехавшая вместе с ней из Софии лет, эдак, с сорок назад! – и Саша в тот момент всерьёз задумалась, а стоит ли так рисковать?! И ужаснулась собственным рабским суждениям: выходит, на одной чаше весов была старинная ваза, а на другой – её девичья честь, и она ещё думала, что выбрать?!

В следующую секунду ваза стремительно обрушилась на голову Алексея Николаевича Волконского, уважаемого в императорской армии человека и столбового дворянина. И разбилась она об неё так же, как разбилась бы об голову самого обыкновенного крестьянского мужика! И этот факт Сашу несказанно порадовал. А ещё больше её порадовало то, что Волконский пошатнулся, и сделал шаг назад, приложив ладонь к разбитой голове.

Саша, позабыв про свою докторскую сущность, понадеялась на хорошенькое сотрясение, но голова у Алексея Николаевича оказалась крепкая. Он смахнул осколки с длинных, светлых волос, и чертыхнулся, стирая кровь, бегущую по щеке. На лбу его появилась довольно глубокая царапина, которую никакой чёлкой не скроешь, и когда Саша увидела, что сделала с родным сыном своей покровительницы, ей сделалось дурно, и она не смогла удержаться на ногах. Безвольно съехав вниз по стене, она забилась в угол, закрыв лицо руками.

- Что ж ты делаешь, дрянь?! – Простонал Волконский, мельком взглянув на своё отражение в зеркальном серванте у стены.

«Вот теперь мне точно конец!», подумала Саша обречённо. И приготовилась к худшему.

И, вероятно, худшее случилось бы неминуемо, если бы не своевременное появление Адриана Кройтора. Вряд ли кто-то поверит в то, что у Алексея Николаевича вдруг проснулась совесть, спокойно спящая предыдущие тридцать четыре года, не так ли? О, нет, он вовсе не одумался, и его не слишком волновала нравственная сторона происходящего, даже когда в гостиную на шум заглянул Адриан.

- Что тут у вас происходит?! – Возмущённо спросил он, заметив осколки любимой вазы княгини, разбросанные по гостиной, и Сашу, съёжившуюся в углу.

- Поди прочь, цыганская морда! – Огрызнулся Волконский, дёрнув щекой. Кровь из разбитого лба капала на его белый мундир, что злило полковника ещё больше, чем появление нежеланного свидетеля.

- Адриан… - Простонала Саша, правда, не слишком-то надеясь, что румын её послушает.

Кошка между ними пробежала ещё со времён её отчаянного прыжка в реку. Адриан жаждал Сашиной свадьбы с Сергеем Авдеевым, кажется, ещё больше, чем сам Авдеев! – а уж когда стало ясно, что никакого венчания и со второй попытки не случится, Кройтор затаил смертельную обиду. Он перестал помогать ей с больницей, хотя до этого всегда находил время на проверку счетов и делал это совершенно бесплатно, по доброте душевной. А после несостоявшейся свадьбы Адриан придумывал различные поводы, чтобы избегать встреч с Сашей, а когда это всё же случалось, он хмуро глядел на неё и спрашивал негромко: «Что же вы наделали, Александра Ивановна, что же вы наделали?» А уж когда ушла из дома Катерина, Кройтор и вовсе перестал с Сашей разговаривать, игнорируя её попытки быть вежливой и загладить свою вину перед ним. Исключения делались лишь во время совместных чаепитий с генеральшей, дабы не расстраивать госпожу княгиню, в других же случаях Александры для Адриана Кройтора не существовало.

А потому Саша не видела ни единой причины, с чего это вдруг Кройтор должен помогать ей сейчас! Она бы совсем не удивилась, если бы он выразил желание присоединиться к Алексею Николаевичу, или, например, тихонько встал в сторонке, наблюдая за её унижением, тем самым отомстив ей за своё разбитое сердце.

Читатели же, не в пример испорченным Сашиным мыслям, вполне могли бы решить, что Адриан просто развернётся и уйдёт, не став ни участвовать в процессе, ни наблюдать за ним – не настолько же он был порочен, в конце концов? Да и причины, помимо извращённой мести, могли оказаться куда более тривиальными: как мы уже упоминали, Алексея Волконского боялась едва ли не вся Москва, зная о его крутом нраве и полнейшей бесшабашности. И к чему, спрашивается, простому управляющему идти против воли одного из самых богатых и известных в городе людей?

Все эти версии имели право на существование, но если вы, действительно, взяли на вооружение одну из них – вы жестоко ошиблись.

Адриан Кройтор никогда не был подлецом. А ещё, насмотревшись в далёком прошлом на своего дядюшку-тирана, Адриан не терпел жестокого обращения с женщинами, будь то уважаемая дама или дешёвая проститутка. В этом плане он был похвально однозначен, а потому, без малейших колебаний бросился на князя Волконского и повалил его с ног.

А, чтобы читатели не сочли Адриана совсем уж идеальным и безгрешным, мы скажем совершенно точно: выражался он при этом как последний сапожник, правда, на румынском. Он всегда говорил на родном языке, когда сильно нервничал или был в ярости, как теперь.

Завязалась драка и закончилась бы она весьма печально, если бы немного погодя в гостиную не вошла изумлённая до глубины души генеральша, возвратившаяся вместе с Кройтором с пару минут назад.

Саша успела два раза подумать, что на спасение понадеялась рано: против Алексея Волконского шансов у Адриана было чуть больше, нежели у неё самой! А ещё она успела прочитать: «Отче наш», а также отыскать взглядом небольшую кочергу возле камина – на случай, если Кройтор этот бой всё-таки проиграет.

- Немедленно прекратить! – Громовой голос генеральши Волконской прогремел на всю гостиную так яростно, что зазвенели стёкла.

Подействовало.

Алексей Николаевич, до того восседавший на Адриане с явным намерением задушить надоедливого румына, хватку ослабил и поднялся на ноги, вытирая кровь из раны на лбу. И встретился с ледяным взглядом матери, которая, разумеется, без лишних объяснений всё поняла.

- Если я отказала от дома собственной внучке, отчего ты думаешь, что пожалею тебя?! – Спросила она с такой ненавистью, что Алексею сделалось не по себе на несколько мгновений.

По совести говоря, мать он любил, и любил сильно. Более того, она была единственной женщиной на всём белом свете, которую полковник бесконечно уважал, и ссориться с ней из-за какой-то девки, всхлипывающей в углу, он был не намерен.

Он собрался сказать что-то в своё оправдание, но его опередил Адриан, тоже успевший подняться на ноги. Кройтор отчего-то решил, что слова старой княгини были адресованы ему: что ж, Волконская всегда относилась к нему предвзято, а тут – такое учудить! В её же доме, сцепиться с её единственным сыном, её любимчиком…

Поэтому, вытерев кровь из рассечённой губы, Адриан сказал:

- В этом нет нужды. Я уйду сам. – И, прерывисто вздохнув, добавил: - Считайте, что я у вас больше не работаю!



» 10 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы страсть к чистоте спасала людям жизни?

В нашей истории произошло именно так!

Заводь у обрыва Мишель приметил ещё вчера, когда их отряд, закончив с похоронами погибших товарищей, возвращался на хутор следом за отрядом Константинова. Местечко чудесное, а главное – уединённое, всё, как Мишель любил. И вода поблизости: можно наконец-то смыть с себя всю эту грязь, кровь и порох, а потом посидеть в одиночестве и хорошенько подумать, что же делать дальше.

Первую часть своего плана он исполнил без малейших помех, если не считать подглядывающей из кустов Аглаи. Нахальная девчонка была убеждена, что двигается тихо, как мышка, но ветки под её ногами скрипели так, что Мишель без раздумий пристрелил бы её, сочтя за шпиона, если бы до того не оставил свой револьвер на берегу. Заметив, однако, грязно-жёлтые ленты Аглашкиного платья, он лишь укоризненно покачал головой, и взял себе на заметку больше обнажённым не купаться. Когда он вышел из воды и оделся, Аглая как по волшебству испарилась куда-то, и это Мишеля повеселило: право, до чего же забавные они, эти женщины!

Усевшись на берегу, он как раз собирался обдумать свою нынешнюю ситуацию, но неожиданный, громкий всплеск воды совсем неподалёку от берега отвлёк его. Мишель вскинул голову, поглядев на крутой обрыв, где уже никого не было, а затем, переведя взгляд на воду, заметил знакомее серое платье, мелькнувшее в тёмной пучине.

Он даже выругаться не успел – в следующую секунду был уже там, в воде, не думая о том, что делает, но зная одно – эту безумную девчонку надо спасти. Она же не умела плавать! Но, с другой стороны, высота была такая, что Ксюша рисковала разбиться уже при падении.

И, тем не менее, Мишель нырнул следом за нею, справедливо решив, что время для размышлений не самое удачное. Иногда решения нужно принимать стремительно, а иначе может быть уже поздно.

Когда он вытащил Ксению из воды, та уже не дышала, и этот факт привёл Мишеля в настоящее бешенство. Да-да, именно в бешенство, всё верно. Возможно, за яростью скрывался страх и невероятное сожаление, но Мишель никогда и никому своих слабостей не показывал, самому себе в том числе. Уложив Ксению на берегу, он склонился к ней, и убедился, что дела обстоят хуже некуда. Стиснув зубы, Мишель постарался за четыре секунды вспомнить всё то, чему научился за четыре года войны, а также за те долгие дни в госпитале, когда он приходил в себя после тяжёлого ранения. А ведь мог бы и вовсе погибнуть, если бы тогда его не спас Антон!

«Ну, нет», решительно подумал Мишель, глядя на Ксюшу. Надо доказать Голицыну, что тот не напрасно пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы жили они! И Мишель понял, что спасёт Ксению, во что бы то ни стало. Он вновь склонился к ней, коснувшись губами холодных губ, вбрасывая воздух в её лёгкие… Премудростям искусственного дыхания он обучился давным-давно, ещё во время первой войны, и ныне оставалось надеяться, что в своё время достаточно хорошо усвоил основные уроки.

Долю неуверенности добавляло то, что прежде никогда не доводилось применять эти знания на практике, но в секунды особо острого отчаяния Мишель вспоминал Антона и его прощальные слова: «Передай моей Ксюше, что я люблю её, и всегда буду любить!» Нет-нет, Антон! Ты не напрасно погиб, не напрасно в тот день закрыл Мишеля Волконского своей спиной! В плату за твой геройский поступок, Мишель вернёт с того света твою Ксюшу, вернёт чего бы ему это ни стоило!

И когда она закашлялась, выплёвывая воду, Мишель не сдержал вздоха облегчения. Сев на песок рядом с нею, он посмотрел на свои руки, и заметил с раздражением, что они нервно подрагивают. Стало быть, не такой уж и железный он, этот подполковник Гордеев?

Собственная слабость привела Мишеля в ещё больший гнев, и он, вновь повернувшись к Ксении, собрался отчитать её со всей должной строгостью, но так ни слова и не сказал, заметив, под каким неестественным углом выпирает из-под платья её левое плечо. Эта глупая девчонка вывихнула руку! Господи боже…

Острая жалость пронзила сердце, когда он увидел пятна крови, проступившие на мокром сером платье, и тогда Мишель понял, что вообще ничего не сможет сказать без опасения, что сорвётся голос.

Зато Ксюша смогла. Открыв глаза, она ещё вполне осмысленно посмотрела на него, и спросила с отчаянием:

- Миша, зачем…?

И потеряла сознание.

А он вдруг вспомнил, что, несмотря на свои довольно неплохие познания в медицине, вправлять вывихи до сих пор не умел. Зато он очень хорошо знал, кто умел!

«Не откажется же она?!», вполне справедливо подумал Мишель, и, взяв бессознательную Ксению на руки, понёс её назад, в сторону хутора.



» 10 (тогда)

Москва, зима 1916 г.

Сашу била нервная дрожь вплоть до самого вечера, несмотря на то, что генеральша лично принесла ей успокаивающий травяной настой, и проследила, чтобы бедняжка выпила всё до последней капли, сидя у изголовья и гладя её волосы.

Тем не менее, спасительное забытье не приходило! Она боялась закрывать глаза: как только это случалось, Саше мерещился Алексей Волконский с извечно плотоядным взглядом и сальной усмешкой на губах. Он был невероятно красивым мужчиной, но каким-то образом умудрялся внушать отвращение ещё даже до того, как попытался её изнасиловать! Уже от одних воспоминаний об этом Саше становилось дурно, а потому она решила, что лучше ей вообще не спать, никогда. Иначе одолеют кошмары, а она всерьёз боялась, что в один момент они сведут её с ума.

Они причиняли ей нестерпимую боль, от них бросало то в холод, то в жар – почти такой же, каким горела щека после удара господина полковника. Отчего так? Неужели страх настолько силён, что способен оказывать такое влияние на её тело?

- Я должна уйти теперь, - прошептала Саша, глядя на генеральшу. Та по-прежнему гладила её разметавшиеся по подушке волосы, перебирая их своими сухими, узловатыми пальцами.

- Куда это ты собралась в такой час?

- Нет, вы не так поняли. Уйти насовсем, я хотела сказать.

- Что ещё за глупости? Если это из-за моего сына: можешь не сомневаться, больше этот негодяй в твою сторону не посмотрит! – Очень убедительно произнесла генеральша, но Сашу её настрой не обрадовал.

- Это неправильно, госпожа княгиня, - прошептала она. – Это с самого начала было неправильно, понимаете? Кто я вам? Никто, господи боже, приживалка, нахлебница! Вы взяли меня в качестве сиделки, а, выходит, сами же сидите подле моей постели чаще, чем я подле вашей! Честно говоря, я удивлена, отчего вы не прогнали меня раньше, со мной же одни хлопоты! Моя мать – и та поняла это, и с лёгкостью от меня отказалась, убедившись, что без меня куда проще, нежели со мной! А вы… такая мудрая, а к этой простой истине до сих пор и не пришли…

- Твоя мать от тебя никогда не отказывалась, - возразила княгиня. – Кто тебе такое сказал? Она дала своё согласие на то, чтобы ты жила при мне исключительно потому, что я пообещала защитить тебя от её мужа-министра. Ты со своим «ангельским» характером настроила Ивана Гордеева против себя, а я единственный во всём мире человек, кому он никогда не посмеет бросить вызов.

- Выходит, я должна быть благодарна вам ещё и за это, - подытожила Саша, послушно кивая в ответ. – Я благодарна, ваша милость, вы не думайте про меня дурного… Каждое воскресенье я хожу в церковь и ставлю свечки в первую очередь за вас, а уж потом за всех остальных. Клянусь вам, так и есть! Моя признательность не знает границ, и я искренне люблю вас и бесконечно уважаю, а потому, как вы сами понимаете, не могу более злоупотреблять вашим доверием!

- И куда же ты пойдёшь? – Спросила генеральша, спрятав улыбку. – Это, предположим, что я окончательно выйду из ума и отпущу тебя! Куда ты пойдёшь, Александра?

- Я… - Признаться, здесь Саша вынуждена была задуматься. Выйти из-под опеки генеральши означало сразу же попасть в поле зрения министра Гордеева, который бдительности не терял, и вот уже второй год спал и видел, как бы до неё добраться. А куда, кроме как в Петербург, к родной матери, ей ещё было податься?

В Москве у неё была больница, приносившая определённый доход, но и расходов требующая немало, особенно сейчас, когда Саша осталась без поддержки Адриана. Но у неё оставалась ещё и Марина Викторовна, на чью помощь тоже можно было рассчитывать, и, наверное, Саша могла бы остаться при ней, посвятив всю свою жизнь медицине, но…

…но она всё ещё была не замужем, а юная девушка двадцати лет, живущая одна и без присмотра родственников, ставила свою репутацию под вопрос. А у Саши с репутацией и так были большие проблемы после свадьбы её матери с Гордеевым и после собственной несостоявшейся свадьбы с Сергеем. Глядишь, такими темпами люди и вовсе начнут обходить её больницу стороной! – кому захочется лечиться в заведении, где командует падшая женщина?

«А ведь обо мне, наверняка, именно так и буду говорить! – подумала Сашенька. – Если уже не говорят!»

Получалось, что идти-то ей и некуда! Но и оставаться при княгине она не могла, совесть не позволяла. И тогда Саша приняла решение, твёрдое и осознанное: она всё равно уйдёт, сбежит, если понадобится, а там будь что будет! Но для начала не помешало бы справится с этой слабостью во всём теле, и с не проходящей вот уже какой день тошнотой, которая одолевала её с каждым разом всё чаще и чаще.

А ещё раньше нужно непременно отыскать Адриана.

Она просто обязана сказать ему спасибо за тот поистине геройский поступок



» 11 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Саша не думала, что Мишель сможет удивить её ещё чем-нибудь в ближайшее время, но когда он пришёл к ней в избушку весь мокрый, с бессознательной Ксенией на руках, она в безмолвии застыла в дверях, потеряв дар речи. Владимирцев, напросившийся на чай, отреагировал практически так же, да ещё и руку к груди прижал.

- Чего уставились? – Грубовато спросил Мишель, ожидая от них скорее уж незамедлительных действий, нежели вот такого бестолкового созерцания. – Ей нужна помощь, да поживее!

Саша спохватилась первой, и, махнув рукой в сторону горницы, подождала, пока Мишель зайдёт туда и заботливо уложит Ксению на кровать. Сказать, что Митрофанова была в ужасном состоянии – не сказать ничего! А уж эти кровавые разводы на платье…

Саша, с подозрением взглянув на Мишеля, спросила:

- Где это её так угораздило?

- Вот у неё и спросишь, когда очнётся, - хмуро ответил тот, не вдаваясь в подробности.

Саша, спохватившись, подошла к несчастной Ксении и первым делом осмотрела плечо. Вывих нужно было как можно скорее вправить, пока она без сознания и не чувствует боли. А кровь на платье… скорее всего, это из-за разрезанных ладоней. Вон, у неё и на шее узкая, но глубокая царапина. Будто сквозь заросли пробиралась… шиповника, например, что растёт у обрыва. Вот почему она вся мокрая. Спрыгнула вниз! Саша не видела ни единой причины для Ксении поступать подобным образом, но задаваться лишними вопросами не стала. Куда важнее было осмотреть её, помочь по мере сил.

В целом, всё было не так уж страшно. Она дышала, а это главное! Жить будет.

Саша собралась с духом и твёрдой рукой потянула Ксюшино плечо сначала вперёд, а потом резко назад, сильно надавливая пальцами, задавая нужное направление. Ей показалось, будто она слышит, как со скользким и неприятным хрустом становится на место вывихнутая кость. Чувствительного Владимирцева аж передёрнуло от такого зрелища, а Мишель, разумеется, и бровью не повёл, продолжая неотрывно смотреть на Ксению, гипнотизируя её взглядом.

И она, действительно, открыла глаза – но уж скорее из-за резкой боли, нежели от того, как Мишель на неё смотрел.

- Ксения Андреевна, как вы? – Спросила Саша, заботливо убирая с её лба влажные, слипшиеся пряди. Митрофанова не ответила, лишь застонала в ответ, глядя на своё плечо, причинявшее немалые страдания.

И тогда за дело взялся Мишель.

- Какого чёрта ты удумала, Ксения? – Резко спросил он, встав у изголовья. Ксения поморщилась ещё раз и попросила еле слышно:

- Миша, пожалуйста, не кричи…

- Вот уж не ожидал от тебя ничего подобного! – Продолжил Мишель, голоса, однако, не понизив, а, скорее, наоборот, придав ему ещё больше строгости. – Мне-то казалось, что ты сильная, это меня всегда восхищало! Что же, выходит, я ошибался?! Ты вот так взяла и сдалась без боя, так просто?

Его как будто и не волновало присутствие Александры и Владимирцева, а вот Ксюша стыдилась их непомерно. Она бы спрятала лицо в ладонях, чтобы не видеть их, если бы только имела такую возможность. Но, к сожалению, левой рукой она и пошевелить не могла – каждое движение приносило нестерпимую боль. Дрогнувшим голосом она прошептала:

- Ты ещё можешь обвинять меня? Будто не понимаешь, не видишь? А ты, оказывается, лицемер!

- А ты, оказывается, глупая, - заключил Мишель, глядя на неё своим фирменным, тяжёлым взглядом. – Вот уж чего бы никогда не подумал!

- Да что ты можешь понимать?! – Простонала она, чувствуя, что слёз сдержать уже не получится, как ни старайся. – Я… я была в отчаянии, и я не…

- Ты меня разочаровала, Ксения, - Мишель резко оборвал её оправдания, и Ксюша замолчала, не в силах более препираться с ним. Рыдания сдавливали грудь и мешали дышать, а рассудок постепенно тонул в густом, чёрном отчаянии от осознания того, что проблемы её никуда не делись, а выжили вместе с ней. И будут и дальше грызть её, изо дня в день… Боже, зачем он только спас её?

- Я бы на твоём месте повежливее разговаривал с девушкой! – Строго сказал Владимирцев, который, как мы все помним, был очень хорошо воспитан и чуток. Но на Мишеля его слова, конечно, не подействовали.

- А ты меня ещё поучи! – Огрызнулся он, и, оттолкнув Володю со своего пути, вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что зазвенели стёкла. Саша растерянно смотрела ему вслед, уже и не зная, как на всё это реагировать, а Ксения, уткнувшись в здоровое плечо зажмурилась и тихонько заплакала.

- Боже мой, - произнёс Володя. Не зная, куда себя деть, он подошёл поближе к Ксении, и произнёс тихо: - Ксения Андреевна, вы не волнуйтесь, всё уже позади… На Мишеля не обращайте внимания, он всегда такой грубый! А Александра Ивановна не даст вас в обиду, и позаботится о вас, ведь так, Сашенька?

В другой момент Ксения посмеялась бы над столь нелепой ситуацией. Эта девчонка будет о ней заботиться, ну не диво ли? Могла ли она четыре года назад помыслить о таком? И пока Саша растерянно кивала в ответ, тоже, очевидно, дивясь превратностям судьбы, Ксения нашла в себе сил на благодарственную улыбку в адрес Владимирцева. И сказала:

- Он во всём был прав. Здесь не на что обижаться. Его упрёки справедливы: я не справилась. Я слишком слаба для всего этого. Совсем не такая, какой хотела быть…

- По-моему, у неё горячечный бред, - сказала Саша с сомнением. – Владимир Петрович, не сочтите за грубость, но я бы попросила вас уйти. Мне нужно переодеть Ксению Андреевну в сухую одежду, иначе она рискует заболеть!

- О! Конечно-конечно, простите, я настолько растерялся, что и не догадался как-то… - Владимирцев с извиняющимся видом кивнул, и, поглядев на Ксению, сказал заботливо: - Выздоравливайте, Ксения Андреевна, и не думайте о плохом! Всё обязательно образуется, вот увидите!

Когда он ушёл, Саша закрыла за ним дверь, и остановилась подле Ксении, которая, как на грех, сознание терять больше не собиралась, и теперь глядела пристально. До того неловко сделалось Саше в тот момент, что она и не знала, с чего начать, и как вообще подступиться к этой вредной, заносчивой девушке.

А вредная, заносчивая девушка вдруг улыбнулась и спросила с интересом:

- А кто это, собственно, был?

Саша, ожидающая от Митрофановой чего угодно, вплоть до приказа немедля выметаться вон и оставить её в покое, таким вопросом была обескуражена. Она, кажется, и вовсе не поняла, о чём её спросили, и уточнила ни к месту:

- Где?

- Тот высокий и симпатичный усатый офицер, разумеется! Мишеля-то я, пока ещё не забыла. Этого же человека вижу впервые. Он не представился, потому я и спросила тебя – кто это?

- Ах, этот! Это Владимир Петрович Владимирцев! – Саша, всё ещё шокированная внезапным дружелюбием со стороны Митрофановой, сделала несколько робких шагов вперёд, с намерением помочь Ксении раздеться, а та и не стала препятствовать. – Они с вашим женихом старые товарищи, ещё в первую войну вместе воевали.

- С моим – кем? – Поморщившись от боли в плече, спросила Ксения. И, приподнявшись, позволила Саше стянуть с себя мокрое платье.

- Ксения Андреевна, у вас, похоже, и впрямь сильный жар, - сказала Саша, коснувшись ладонью её лба. Холодного, между прочим, лба! Ледяного, после купания в студёной воде.

Митрофанова, в свою очередь, только вздохнула, и, решив ничего не объяснять, устало легла обратно на подушки.

- Я сейчас принесу вам чистую сорочку, переоденьтесь сами, если стесняетесь меня. И, конечно, если не брезгуете ношением вещей за представителями низших сословий! – Не без яда добавила Александра, всё ещё сердитая на Ксюшу за их прошлые разногласия. Та, однако, сарказма не оценила, лишь поморщилась так, словно её несказанно обидели эти слова, и Саша тут же усовестилась.

- Знаешь, что? – С вызовом спросила Ксения, и, когда Саша заинтересованно подняла брови, продолжила хмуро: - Я понятия не имею, как его угораздило влюбиться в такую, как ты! И это я сейчас вовсе не о происхождении, а о твоём кошмарном характере! Господи, да ты же совершенно невыносима! Послушай, есть ли здесь у вас какая-то другая сестра милосердия?

- Я уже давно не сестра милосердия, - ответила Александра, отчего-то не чувствуя ни малейшей обиды на Ксюшины резкие слова. Право, что с неё взять, если она в горячке? Ах, да, у неё же совсем холодный лоб… Но как же тогда понимать её нелепые слова о Мишеле и его роковой влюблённости? – Я, между прочим, врач! И… знаете, что? – Точно так же, с вызовом спросила Александра, и когда Ксюша так же заинтересованно вскинула брови, она добродушно улыбнулась: - Простите, коли обидела чем. Видит Бог, я не хотела.

Столь искренняя фраза заставила Ксению рассмеяться в голос. И она смеялась бы ещё, если бы не боль в предплечье, усиливающаяся с каждым движением. А когда Саша вернулась с чистой сорочкой, Ксения встретила её очередной настороженной улыбкой и спросила искренне:

- А может, ты и впрямь не так уж и безнадёжна?

Саша на это предположение рассмеялась, а Ксения немного посмеялась вместе с ней. А затем попросила тихо:

- Помоги мне одеться, пожалуйста.

И это был вовсе не тот тон, коим знатные дамы дают указания своим горничным. Это была сердечная просьба немощного, больного человека, который не мог справиться сам и, признавая свою слабость, взывал к милосердию. Саша, всё ещё ожидая от Митрофановой подвоха, села рядом с нею на кровать, и принялась осторожно снимать мокрую сорочку с её опухшего, покрасневшего плеча. С удивлением она отметила чудовищный шрам, тянувшийся от груди к животу, и озадачилась: откуда у неё это всё взялось? Но ведь не спросишь! Надменная и гордая Ксения Андреевна тотчас же пошлёт её к чёрту за неуместное любопытство, и будет совершенно права!

Правда, от надменной и гордой Ксении Андреевны, которую Саша знала когда-то, ныне уже ничего не осталось. Разве что, загадочные тёмные глаза…? Но и они, на исхудавшем бледном лице смотрелись уже как-то по-другому, хотя, признаться, всё равно внушали некоторый трепет. Облачив Ксению в сухую сорочку, Саша уложила её обратно на подушки, затем взяла с соседней кровати тёплое, стёганое одеяло и заботливо укрыла её, чтобы не зябла. И сказала тихо, всё ещё не решаясь уйти:

- А я ведь вас понимаю.

- О чём ты? – Устало спросила Ксения, точно так же ожидая от этой вредной девчонки подвоха и очередной порции неприкрытого ехидства. Но, на всякий случай, всё же постучала по краю кровати здоровой рукой, приглашая Сашу присесть рядом, не оставлять её одну. Уж лучше общество этой колючки, нежели беспросветное чёрное одиночество! Рядом с соперницей Ксюша чувствовала себя сильнее, и понимала, что не должна раскисать. Поэтому, несмотря на вполне естественную настороженность, ей не хотелось, чтобы Саша уходила.

- Я бы тоже утопилась, - призналась Саша, решившись присесть рядышком. Не зная, куда деть руки, она принялась поправлять Ксюше одеяло уже в который раз. – Я, признаться, давно бы уже утопилась, если б не сын! Его величество совершенно напрасно упрекал вас в слабости, ничего он не понимает! Думает, что раз он бесчувственный и бессердечный, то и все остальные должны быть такими же? Нет, Ксения Андреевна, всё не так! То, что вы сделали, это не показатель слабости. Это лишь показатель того, что вы – живая, и умеете чувствовать!

Ксения заинтересованно слушала, но ничего не говорила. А Саша, спохватившись, поспешила в знак протеста отчаянно потрясти головой:

- Нет, боже мой, не подумайте, Христа ради, что я призываю вас снова прыгнуть в реку! Ни в коем случае, я вовсе не это имела в виду! О, боже, какая же я идиотка… Я лишь хотела сказать вам, что я… я понимаю… - Упавшим голосом добавила Саша, и, как-то непроизвольно коснулась Ксюшиной руки, лежащей поверх одеяла. – И я знаю, каким невыносимым может быть, порой, это отчаяние. Я… я ведь и сама однажды точно так же прыгнула.

Прежде она ещё никому не говорила об этом, и не понимала, с чего это вдруг её разобрало на откровения с Митрофановой! Она терпеть не могла эту заносчивую красавицу в прошлой жизни, а тут, нате пожалуйста, мирно беседует с нею, точно с лучшей подругой!

«Это до какой же степени нужно себя не уважать?!», задалась вопросом Сашенька, вспомнив о том, как не далее, чем этим утром сия надменная барышня выходила из бани вместе с Мишелем Волконским, прежде проведя там ночь. И как смотрела на неё сверху вниз, с чувством неизменного превосходства! И её Саша собралась утешать сейчас? Ей хотела открыть свою душу?!

О, боже. До чего низко она пала!

Однако встать и уйти не получилось – в следующую секунду Саша почувствовала, что холодные пальцы Ксении еле ощутимо сжали её ладонь. Как будто Ксюша тоже понимала ту старую боль, разделяла её, сопереживала. Во всяком случае, взгляд тёмных глаз говорил именно об этом.

И тогда Саша продолжила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

- Это было в день моей свадьбы с Сергеем. Я прыгнула с моста в реку, я не хотела жить, а уж замуж я не хотела тем более. Владислав Дружинин вытащил меня тогда из воды, рискуя утонуть вместе со мной… Позже, придя в себя, я осознала, какой была глупой! Ведь жизнь это самое дорогое, что у нас есть! Её нужно ценить, ведь это величайший дар! И, по-моему, только несчастные влюблённые девчонки вроде нас с вами не способны этого понять.

Ну, вот и всё. Пути назад уже не было, Саша откровенно во всём призналась. И ждала привычного ехидства, полных злорадного торжества фраз о том, что в конечном итоге Мишель всё-таки предпочёл её, Ксению! И далее, в том же духе.

Но Митрофанова молчала, по-прежнему держа её руку. Саша подумала, что Ксения уснула, или вновь потеряла сознание, но, когда посмотрела на неё, увидела, что она плачет. Тихо, безмолвно, смотрит в сторону, а слёзы текут по бледным щекам, капая на подушку одна за другой…

- Ксения Андреевна, - прошептала Саша с состраданием, и, нагнувшись, вытерла её слёзы краешком рукава. Застигнутая врасплох, Ксения опомнилась и поспешила смахнуть оставшиеся слезинки здоровой рукой.

И подумала: ну, вот и всё. Пути назад нет, сейчас эта ехидная бестия начнёт упрекать её в слабости, как и Мишель до того. И тогда Ксюша точно сгорит со стыда и от осознания собственной никчёмности!

Но ничего этого не произошло. Они просто молча смотрели друг на друга, и ждали, кто же заговорит первой. Решилась Ксения, вспомнив о том, что она когда-то была сильной и уверенной в себе. Ну-ка, где там наши славные боевые качества?

Правда, вместо того, чтобы сказать Саше какую-нибудь гадость, она сказала:

- Между мной и Мишей ничего не было этой ночью.

Саша нахмурилась, вновь подумав, было, про горячку и бред, но рука Ксении поверх её руки была всё такой же холодной.

- Ксения Андреевна, боюсь, что не понимаю вас…

- Я, вероятно, изъясняюсь недостаточно чётко, ты прости, у меня сейчас полнейший сумбур в голове. Но ничего, я повторю: между мною и Мишей ничего не было. Ни сегодня, ни когда бы то ни было ещё за эти четыре года, после того, как он бросил меня. До этого, конечно, было, но тогда он ещё не знал тебя, и это не должно иметь значения.

- После того, как он бросил вас? – Не веря своим ушам, переспросила Саша.

- Четыре года назад, перед самым отъездом на фронт, он разорвал нашу помолвку, - пояснила Ксения, кивая в ответ на её вопрос. – Я подумала, ради того, чтобы жениться на тебе, и весьма удивилась, когда этого не произошло!

«Володя, чёрт бы вас побрал! – Подумала Сашенька в тот момент. – Как вы могли не сказать мне?!»

Впрочем, разве это что-то меняло…?

Ах, нет. Меняло. Это в корне меняло Сашино теперешнее отношение к Ксении, которая после этого признания из самой последней мерзавки в одночасье превратилась в благороднейшую и честнейшую из женщин! Не говоря уж о том, что со стороны Владимира Петровича было довольно мелочно рассуждать о великой любви между Волконским и Митрофановой!

- Выходит, мы обе остались ни с чем, - резюмировала Саша. – Меня он тоже бросил. И, если вам это важно, между нами тоже ничего не было.

- Знаешь, что, Саша? – Повторила этот зловещий вопрос Ксения, но на этот раз глаза её сияли искренним добродушием, и Саша почти не испугалась. Вновь подняв брови, она изобразила заинтересованность. – Я ведь давно знаю Мишеля, и знаю лучше, чем он сам думает. Я считаю так: у него, должно быть, имелись серьёзные причины, чтобы поступить подобным образом!

- Серьёзнее некуда, - проворчала Саша, вспоминая их прощание на квартире в Марьиной роще. Даже странно делалось: как это она после такого не утопилась сразу? Как терпела целый месяц эту ноющую боль от разбитого вдребезги сердца?

- Ты бы поговорила с ним об этом, - посоветовала Ксения.

- Я бы… что?! Ха-ха-ха, Ксения Андреевна, ну насмешили, так насмешили! Вы, что же, думаете, я жажду сделаться очередной его любовницей? О, нет, я ещё помню о том, что такое честь и гордость! И, я клянусь вам, мне вовсе не нужен ваш князь, забирайте его себе!

Митрофанова тоже засмеялась, засмеялась искренне. А Саша, удручённо вздохнув в конце своего монолога, добавила тихо:

- К тому же, всё это давно уже не имеет смысла. Я больше не испытываю никаких чувств к этому человеку. У меня теперь есть мой Ванечка, в нём вся моя жизнь!

Ах, да… младенец! Вот это Ксения сочла самым интересным. Выпустив руку Саши из своей, она поудобнее устроилась на подушках, и взглянула на свою собеседницу, искреннее любопытство светилось в тёмных глазах.

- Скажи мне вот что, - попросила она тихо, и Саша охотно повернулась в её сторону. Удивительно, но разговаривать по душам с Ксенией ей нравилось. Это было невероятно, небывало, увлекательно и чертовски волнительно. А ещё, у Саши никогда прежде не было подруги, а какая же молодая барышня откажется от сердечного разговора с ровесницей о том, что тревожит и терзает девичье сердце? Правда, вопрос Ксении Сашу невероятно удивил и напугал, к нему она оказалась не готова. – Откуда ты взяла ребёнка, Александра?! Чей это на самом деле сын?



» 11 (тогда)

Москва, зима 1916 г.

Недомогание Сашино с каждым часом всё усиливалось, а наутро она и вовсе не смогла встать с постели. Немедля вызванный доктор Воробьёв констатировал страшный диагноз: возвратный тиф* (Инфекционное заболевание, сопровождающееся жаром и высокой интоксикацией. Первые признаки: озноб и жар, тошнота, боль в суставах и мышцах). Не слушая возражений старой княгини, он настоял на немедленном размещении Саши в госпиталь.

А дальше… жизнь была словно и не жизнь. Она мало что помнила, почти целый месяц провалявшись в беспамятстве, приходя в себя лишь на короткие мгновения. И тогда рядом всегда оказывалась либо неизменная генеральша, не побоявшаяся приехать в этот рассадник заразы, либо, конечно же, верная Марина Викторовна. Именно она добилась отдельной палаты для Саши и строго-настрого запретила сиделкам резать её косы и брить девушку наголо, по старой больничной традиции, для профилактики вшей. Воробьёва возилась с Сашей сама, сурово поджимая губы, когда кто-то намеревался давать ненужные советы, а когда она падала без сил в своём кабинете, на посту подле Сашиной постели её сменяла генеральша.

Иногда сам Викентий Иннокентьевич. Или Алёна. К моменту её приезда у Саши начались сильнейшие осложнения, в силу вступил кризис, Воробьёвы, и муж и жена, опасались самого худшего. Поэтому Саша почти не помнила визитов матери, не знала, как та стояла на коленях подле её постели, сжимая её руку в своих горячих ладонях, целуя её и, заливаясь слезами, умоляла не умирать. Что-то она помнила отрывками: бесконечное тепло материнской ласки, казалось, сумело прорваться сквозь завесу беспамятства, тогда Саша счастливо улыбалась сквозь сон, чувствуя, что мама здесь, рядом. И слышала её голос – он доносился словно откуда-то из другого мира – слышала, как Алёна шептала, что любит её, как называла своим ангелом, Сашулечкой, любимой дочуркой, вместо привычного «Алекс» или строгого «мадемуазель».

А может, всё это ей привиделось?

Ибо, когда Саша впервые открыла глаза, после самого долгого своего обморока, первым, кого она увидела, была всё та же генеральша. Невозмутимая, как обычно, серьёзная, с безупречной осанкой и каменным выражением лица. Старая княгиня не называла её «внученькой», не целовала рук, не падала на колени и не крестилась на образа, поскольку у всех Волконских с проявлением чувств были очень большие проблемы. Она сказала лишь, сдержанное: «Хорошо, что ты пришла в себя». И в этой сухой, короткой фразе, доброты и любви было не меньше, чем во всех слёзных мольбах Алёны.

Поэтому Саша разрыдалась, пряча лицо в подушках. Очень зря, скажем мы, потому что если бы она этого не сделала, то заметила бы к своему величайшему удивлению, что по изрезанной морщинами щеке старой генеральши пробежала маленькая, неуловимая слезинка… Та, впрочем, быстро смахнула её платком и вернула свой прежний непоколебимый вид.

Никогда и никому княгиня не призналась бы, что не спала ночами, и беззвучно молилась за жизнь этой девочки – молилась истово, сердечно, на всех известных ей языках. Вот уж воистину: с чего бы? Кто она ей?! И зачем же, право, было так сильно привязываться к собственной сиделке?

Но генеральша уже поняла, что себя не обманешь. Эта девочка стала бесконечно дорога ей, а ещё она была дорога Мише, а старая княгиня поклялась в день его отъезда позаботиться о ней. Позаботилась, называется! Тут и вмешательства Гордеева не понадобилось, Саша едва ли сама не умерла, без чьей-либо помощи, ну как же так могло получиться? Спасибо Марине с Викентием, выручили, вот уж вовек не забудет княгиня их доброты!

А вот про Адриана Кройтора она на какое-то время забыла, так уж вышло. За всеми хлопотами, связанными с Сашиной болезнью, у генеральши совсем вылетело из головы, что она собиралась вернуть управляющего назад! И, разумеется, потеря бдительности дорого стоила, ведь ненавистный Гордеев старательно выжидал удобного момента, чтобы нанести удар.

За то время, что генеральша сидела подле Сашиной постели, Адриан успел снять с себя все полномочия по управлению отелями, и уехал на родину, в Румынию. Определённо, этого ни в коем случае нельзя было допускать, и генеральша вскоре поплатилась за свою недальновидность, но простим же ей её оплошность – она, воистину, была не в том состоянии, чтобы думать ещё и о Кройторе, когда несчастная Саша фактически умирала на её руках!

Гордеев нанёс удар стремительно и быстро, подчистую разорив «Центральный», самый прибыльный и надёжный из всех отелей Волконских. Лишившись надёжных тылов в лице Адриана Кройтора, генеральша осталась с коварным министром один на один, и по факту это оказалось не более чем противостояние хваткого, делового мужчины и старой, беспомощной женщины. Бой заведомо неравный, а потому проигрышный.

Потеря «Центрального» привела княгиню Волконскую в такое бешенство, что та без раздумий сделала ответный ход, не самый благородный и невероятно жестокий, о котором впоследствии очень долго жалела. Поистине, месть – холодное блюдо, а старая княгиня действовала сгоряча, хотя, казалось бы, какая горячность может быть в её-то возрасте?

Как бы там ни было, на следующий день после официального закрытия «Центрального» в загородном имении Ивана Гордеева под Петергофом случился страшный пожар. Он унёс жизнь сразу двоих гордеевских верноподданных, Петра и Георгия (примечательно, что именно они помогали министру уничтожить отель), а самому Гордееву стоил половины лица. Иван Кириллович успел спастись, выпрыгнув в окно, но ожоги его были настолько страшными, что лучшие врачи столицы невольно ахали и хватались за головы. Но, к сожалению, они его всё-таки спасли.

Примечательно так же, что ни Алёны, ни Арсения не было в сгоревшем имении в ту ночь. (Не совсем же старая княгиня была сумасшедшей?) Алёну уже вызвали в Москву срочной телеграммой, в которой сообщалось, что дочь её при смерти, а Арсения – по чистому совпадению, или всё же нет? – именно в тот день забрал к себе Владислав Дружинин, гостивший в Петербурге. Генерал-майор считался другом семьи Гордеевых, несмотря на то, что «якшался с Волконскими», ведь он способствовал Сениной военной карьере, и Иван Кириллович с Алёной справедливо решили, что препятствовать их общению не имеют права.

Гордеев, оказавшийся в госпитале со страшными ожогами, на время вышел из строя, но княгиня поняла – так дело не пойдёт. Его нужно было либо убить совсем, либо хорошенько подготовиться перед тем, как он встанет на ноги и нанесёт очередной удар. Первый вариант, при всей своей кошмарности, был куда более предпочтителен, но как раз на это время пришлись самые страшные из Сашиных мучений, и княгиня попросту не смогла так поступить.

Женщиной она была честной и относительно набожной. И, увы, никак не могла позволить себе такого лицемерия: ночью молить Господа о том, чтобы не забирал её девочку, а наутро пойти и со спокойной душой отдать своим верным людям приказ задушить Гордеева подушкой, пока тот спит. Это было… как-то не по-христиански! Хотя поджечь гордеевскую дачу вместе с ним самим и его людьми – поступок, тоже, не самый выдающийся, но княгиня уже успела тысячу раз пожалеть о том, что сделала в сердцах. Этим она разворошила осиный улей.

А потому ей нужен был Адриан! Во что бы то ни стало, генеральше требовалось его вернуть: пострадавший незаслуженно, он, должно быть, теперь сердит на неё, но она не сомневалась – они найдут общий язык, если только он согласится поговорить!

Он не согласился.

Пока Саша не встала на ноги, княгиня справедливо считала себя не выездной, а потому попросила Владислава Дружинина не в службу, а в дружбу, разыскать Адриана для неё. Она готова была признать свою неправоту: она на что угодно была готова, лишь бы Кройтор вернулся! И ведь Дружинин, до последнего преданный старой княгине, не отказал – поехал в Румынию и перевернул с ног на голову весь Букарешт в поисках одного-единственного человека. А когда нашёл его, тот со всей уверенностью заявил, что не желает отныне и впредь не иметь с Волконскими никакого дела.

Удивлены? Вот и генеральша удивилась! Ведь Адриан так любил Владислава Павловича, да он прямо-таки преклонялся перед ним, боготворил его! И чтобы отказать…? По правде говоря, именно на это старая княгиня и ставила: она искренне надеялась, что дружининского влияния окажется достаточно, чтобы переубедить обиженного на Волконских Адриана, уговорить его вернуться…

Однако и здесь она просчиталась. Что было вдвойне страшно, учитывая, что Иван Гордеев приходил в себя и собирал силы для нового удара. А тут ещё нарастающие волнения в стране: страшное слово «революция» уже не стеснялись произносить вслух, а кое-где и кричали об этом во всеуслышание, не боясь ни царской охранки, ни Бога, ни чёрта…

Но и это было ещё не всё! Как-то раз, вернувшись от Александры раньше положенного срока (из-за переменчивой к весне погоды у княгини разболелась голова, и Марина Воробьёва любезно согласилась сменить её), она встретила в подъезде какого-то старого, седого мужчину, безрезультатно стучавшего в закрытую дверь её квартиры.

Не сразу узнала она в этом сгорбленном, тощем старике некогда широкоплечего и статного Фёдора Юрьевича Потапова, дворецкого в Большом доме. Княгиня привыкла видеть его подтянутым, безупречно одетым, в извечной зелёно-синей ливрее с золотыми позументами, а ныне… ныне это был дряхлый старик, с разбитым лицом, и, отчего-то, без одного глаза. У привыкшей ничему не удивляться княгини, видавшей войну и много других бед, в ту секунду случился самый настоящий нервный шок.

А когда Фёдор Юрьевич, стойкий Фёдор Юрьевич, рухнул перед ней на колени и разрыдался, старая генеральша и вовсе впала в полнейший ступор, а уж этого-то с ней не случалось отродясь! Так она и стояла, прижав руку к груди, во все глаза глядя на человека, чьим самообладанием когда-то восхищалась. А этот человек плакал горькими слезами у её ног, стянув с облысевшей головы рваную шапку.

Надо ли говорить, что подобный визит изначально не сулил ничего хорошего?

Но правда оказалась в миллионы раз хуже самых страшных догадок княгини. Кое-как взяв себя в руки, старый Фёдор сообщил страшную новость.

Большого дома больше нет. Катерина Михайловна убита.



» 12 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

- Я бы не отказался получить объяснения, - сообщил Владимир Петрович, переступив порог временного пристанища Мишеля. Тот стоял у окна, в одной рубашке и офицерских шароварах, глядел на свой китель, сушившийся у разведённого очага. По его поведению было вполне очевидно, что до Володи с его разыгравшимся любопытством ему нет ни малейшего дела. – Я хочу сказать, - продолжил Владимирцев, намекая на своё присутствие, - я совсем не так представлял себе встречу жениха и невесты после долгой разлуки!

- Ты это про кого? – Полюбопытствовал Мишель, лениво взглянув на Володю, и когда тот состроил усталую гримасу, усмехнулся. – Ах, верно, про Ксению! Однако мне непонятно, с чего это вдруг ты назвал её моей невестой.

- Воспитание не позволяет мне выразиться иначе, Мишель! Учитывая то, где она сегодня ночевала, между вами ещё ничего не закончено. Станешь отрицать?

- Убери этот укоризненный тон, Владимирцев, - велел Мишель. – Не тебе меня упрекать и уж точно не тебе учить меня нравственности!

Владимир Петрович благородно собрался возразить, и уже даже рот открыл, чтобы высказаться по этому поводу, но в последнюю секунду осознал, что Мишель, в сущности, прав. И промолчал, смущённо опуская глаза.

- Мишель, это всё равно неправильно, - кое-как проговорил он, чувствуя, на себе пристальный взгляд. – Ты сгубил репутацию несчастной девушке! О вас теперь весь отряд говорит, а на неё и без того смотрели косо! Ну для чего тебе это было нужно? Женись, что ли, на ней, чтобы хоть как-то сгладить эту ситуацию?

Ну да, ну да. А ты, стало быть, заберёшь себе Александру, дружище? Мишель с усмешкой покачал головой, а вслух сказал:

- Какое похвальное благородство, подумать только! Где же оно было, когда наш полк стоял в Новороссийске? Напомнить тебе ту замечательную историю, Володя?

- Не стоит, - поджав губы, ответил Владимирцев, нервно комкая фуражку в руках.

Но Мишеля было уже не остановить. Его гнев на товарища не знал границ, не терпелось поиздеваться над ним, отвести душу.

- Нет, я всё же не понимаю, как это тебя угораздило тогда…? – Продолжил он.

- Миша, пожалуйста, не будем об этом! – Простонал Владимирцев, успевший густо покраснеть, как юная институтка. – Будто у тебя самого никогда не случалось! Будто ты никогда не просыпался в соответствующем заведении с… женщиной…

- Минуточку! – Мишель поднял указательный палец, подчёркивая несомненную значимость следующего факта: - С тремя, Владимирцев! С тремя женщинами, чёрт возьми!

- О, боже мой…

- Нет, я всё никак не могу взять в толк… каким образом ты сладил сразу с троими?

- Я прошу тебя, хватит об этом! Я был пьян, и плохо помню подробности той ночи…

- Вот именно, ты был настолько пьян, что с трудом совладал бы с одной, а тут сразу трое, одна другой краше!

- Ты нарочно издеваешься надо мной…

- Нет-нет, ну что ты, Володя! Просто пытаюсь понять, как же это? Вдруг тоже когда доведётся? Хотя, куда уж мне до тебя! – Мишель, старательно сдерживая смех, окинул Владимирцева придирчивым взглядом и с задумчивом видом сказал: - До чего странно! С виду такой скромник, а какой потенциал!

- Мишель, я не об этом пришёл говорить, - хмуро произнёс Владимир Петрович, которому очень не нравилось, когда вспоминали его былые грешки. Мишель, будто не слыша, продолжил:

- Ну а Арсения моего ты зачем с собой потащил в это святилище порока?

- Никто его не «тащил»! – Взбунтовался Владимир Петрович, незаслуженно оскорблённый. – Он так упрашивал взять его с собой, что я попросту не сумел отказать!

- Да? – Мишель недоверчиво изогнул бровь. – А мне он сказал, что это была твоя идея…

- Э-э…- От стыда Владимицрев уже и не знал, куда деться. – Ну, может, и моя… я, признаться, плохо помню, Миша! Это был первый спокойный день после сражений и единственный день, когда можно было расслабиться! Вот мы и позволили себе лишнего. А Сеня… ну, право слово, надо же когда-то начинать?

- Что – вот так?! – Искренне возмутился Мишель. – В борделе, среди шлюх и всяческой заразы?

- А ты разве не так начинал? – Невольно поинтересовался Владимирцев, подняв голову.

- Нет, - хмуро ответил Мишель, и, вздохнув, решил закрыть эту деликатную тему. – Мне, между прочим, тогда здорово влетело за вас обоих, - добавил он. – С утра было построение, на которое вы не явились, потому что тебя, Володя, совершенно невозможно было добудиться! Про Арсения и говорить нечего, ему после вашей попойки было так плохо, что он ещё пару дней не мог оклематься. Мне пришлось сказать генералу, что оба вы исполняете моё личное задание, в результате чего мне ещё и досталось за самоуправство, потому что тебе-то я уж точно не имел никакого права приказывать, ты не мой подчинённый, а константиновский. Вот почему я вдвойне зол на тебя за ту твою выходку!

- Ох, Мишель! – Покаянно протянул Владимир Петрович. – Так я и думал, что это ты тогда нас выручил… Спасибо тебе.

- Да уж не за что, Владимирцев! Больше так не делай, - не сдержав улыбки, Мишель добавил: - Ну, а если и будешь делать, то уж пожалуйста после не строй из себя безгрешного ангела! Или, по крайней мере, не при мне. Уж я-то тебя знаю, как никто другой!

Вздохнув, Владимир Петрович уныло повесил голову, подошёл к Мишелю, и встал плечом к плечу. И принялся смотреть за окно, тогда как Мишель, стоя к окну спиной, продолжал смотреть на огонь и думать о своём.

- Ты так и не рассказал мне про Ксению Андреевну, - напомнил Володя несколько мгновений спустя. – С чего вдруг она так поступила? Она ведь с того самого обрыва прыгнула? Господи боже, как она выжила-то? Там же такая высота…

- Понятия не имею, - искренне признался Мишель. – Повезло, должно быть. Господи, мы не можем поговорить о чём-нибудь ещё? Пожалуйста. Я сейчас не в настроении, и мотивы этой глупой девчонки обсуждать не намерен!

- Тебе будто её совсем не жаль, - с укоризной сказал Владимир Петрович, а когда Мишель хмуро взглянул на него, он потупился, и решил, и впрямь, больше разговоров на эту тему не заводить.

- Как твоя рана? – Спросил Мишель, спустя ещё какое-то время напряжённого, нехорошего молчания. Владимирцев оживился, улыбнулся, в благодарность за заботу, и сказал:

- Спасибо, Мишель. Мне уже лучше.

- Ну, разумеется! С такой-то заботой!

- Всё ехидничаешь?

- Говорю, как есть.

- Ехидничаешь! И намёки твои совершенно неуместны и безосновательны, уж поверь моему слову. Она, между прочим, замужем!

- И я сказочно за неё рад! Сергей Авдеев, подумать только! Какой чудесный выбор, лучше и придумать было нельзя! Из всех подонков на земле она умудрилась выбрать самого безнадёжного! – Фыркнул Мишель, стараясь убрать куда-нибудь эту подозрительную весёлость из своего голоса. Володя, однако, сарказма не оценил и вздохнул тяжело, измученно.

- Ужасно это всё, по правде говоря, - произнёс он. Затем, увидев через оконное стекло, как Саша вышла из избушки с маленьким Ванечкой на руках, непроизвольно улыбнулся. Голос его потеплел, Мишель сразу это заметил, и обернулся через плечо.

Поворачиваться обратно он не стал, наблюдая за тем, как Саша уселась вместе со смеющимся карапузом прямо на траву, и принялась о чём-то ему с улыбкой рассказывать. Владимирцев, видя, как она улыбается, тоже стоял и улыбался вместе с нею, и Мишель, спустя какое-то время, с удивлением обнаружил самого себя за тем же занятием! Какой позор. Это хорошо ещё, что Володя не видел.

- А ведь это мог быть и мой ребёнок, Миша. Или твой, - собравшись с духом, Володя наконец-то решился и посмотрел на Мишеля пристально, внимательно. И спросил со всей возможной серьёзностью: - Скажи, а ты не жалеешь теперь? Неужели не жалеешь, что бросил её? Она ведь так тебя любила, боже правый!

Владимир Петрович подумал, что, вероятно, напрасно затеял этот разговор. Мишель никогда ни с кем не откровенничал, даже с Арсением, который со своим лучезарным обаянием и полено мог разговорить! У Володи, давно и безнадёжно влюблённого в эту самую Александру, похоже, и вовсе не было не единого шанса добиться от Мишеля ответа.

Тем удивительнее оказалось то, как он отреагировал на этот вопрос. Каменное выражение лица сменилось лёгкой грустью, а затем Мишель улыбнулся невесело, и тихо спросил:

- Теперь? А ты думаешь, был хоть один день за все эти четыре года, когда я об этом не жалел?

Молчание, повисшее между ними, показалось Владимирцеву до неприличного напряжённым и тяжким. Это, однако, не мешало ему во все глаза глядеть на Мишеля, всматриваться в черты его лица, ища признаки фальши или привычного сарказма, но на этот раз их не было. Похоже, тот говорил совершенно искренне.

И Володе вдруг стало чертовски не по себе, до того не по себе, что захотелось уйти прочь, не оборачиваясь. Но вместо этого он произнёс хрипло:

- Почему же ты тогда…

- Потому что мой отец пообещал убить её, если я на ней женюсь, - ответил Мишель, так и не дав Владимиру задать интересующий его вопрос. И от такого ответа ротмистру сделалось по-настоящему дурно, а уж каким неблагодарным мерзавцем он себя почувствовал в тот момент!

Только и смог сказать, что короткое: «О, боже!», а на большее сил его не хватило. Мишель усмехнулся и вновь стал наблюдать, как Александра играет с ребёнком во дворе. До чего она была милая! И какая красивая, боже мой! От осознания того, что её сын мог бы быть и сыном Мишеля тоже, ему делалось невыносимо тоскливо.

Да ещё Володя со своим покаянным выражением лица и щенячьими глазами, ох, ну только этого не хватало!

- Миша, я ведь не знал! – Сказал он. – И она, верно, не знает…?

- Да откуда бы ей знать?

- Миша, мне, право, очень жаль! Я даже и представить себе не мог, что ты всё это время, как и я… - Тут он замолчал, всё ещё не решаясь произнести сокровенное вслух, но потом решился: - …любил её, и…

Тем временем к Саше подошёл Арсений, уселся на траву рядышком, и взял младенца на руки. Ванечка поспешно протянул к нему ручонки, а Арсений, рассмеявшись, расцеловал племянника в обе щёки, к величайшей радости последнего. Саша со счастливой улыбкой наблюдала за своими мужчинами, в умилении прижав руки к груди.

Вот она, семейная идиллия! Какая прелесть.

Жаль только, что ни Мишелю, ни Володе там не нашлось места! Особенно, конечно, Мишелю.

- Миша, я, наверное, должен тебе сказать, - поборов собственные чувства, наконец-то произнёс Владимирцев. И эта упрямая решительность в голосе Мишелю очень понравилась, хотя он догадывался, что последует за подобной фразой. Что ж, он не ошибся: - Я понимаю твои чувства, и мне бесконечно жаль тебя. Ещё я понимаю, что мы с тобой друзья, и, конечно, я не забыл то, сколько раз ты выручал меня и спасал мою жизнь. Поэтому, я считаю, что обязан расставить все точки над «i» и предупредить тебя сразу…

- О, боже, какие долгие вступления! – Спрятав улыбку, сказал Мишель, и сделал вид, что очень внимательно слушает. – Ну?

- В общем, - набрав в грудь побольше воздуха, Владимир Петрович, наконец-то, изрёк: - Я от неё не отступлюсь, Миша!

- О-о, как всё серьёзно! А ты, Владимирцев, оказывается, неблагодарная свинья! – Отозвался Мишель, с ещё большим трудом сдерживая смех. Играть в строгость уже не получалось, но Владимир будто и не замечал его весёлости.

- Я понимаю, что по всем правилам должен уступить тебе, учитывая всё то, что ты для меня сделал, но, Мишель, я не смогу этого сделать! – Упрямо подняв подбородок, Владимирцев со значением произнёс: - Я люблю её и буду за неё бороться! Если понадобится, и с тобой тоже.

Поскольку Мишель в ответ на эти признания промолчал, всё ещё сражаясь с улыбкой, Владимирцев заподозрил худшее и продолжил, с невыразимой тоской:

- Если это положит конец нашей дружбе, то, право, мне очень жаль! Но я ни за что не стал бы действовать у тебя за спиной, в конце концов, я не подлец!

- Да уж. Знаешь, а Арсений в свои восемнадцать лет порой кажется мне гораздо умнее, чем ты в свои тридцать! – Почти добродушно ответил Мишель, поняв, что мучить Володю своим молчанием не стоит, а иначе у бедняги сердце разорвётся от переживаний! Виданное ли дело: выбирать между лучшим другом и любимой девушкой?

- Это ты к тому, что с моей стороны весьма безрассудно бросать тебе вызов? – С печалью спросил Владимир Петрович.

- Это я к тому, что ты очень плохо обо мне думаешь, Володя. Что я сейчас, по-твоему, должен на это ответить? Что лишу тебя твоей новой должности? Разжалую? Арестую? Убью, чёрт возьми? Этого ты от меня ждёшь?

- По правде говоря, я не знаю, Миша, - признался Владимир Петрович искренне. – Мой поступок не слишком-то благороден по отношению к тебе и ты имеешь полное право хотя бы ударить меня хорошенько! Уж это-то ты можешь сделать с чистой совестью!

- Больно ты мне нужен, Владимирцев! Здесь и без тебя хватает тех, кого я поколотил бы с куда большим удовольствием, и Константинов с племянником в первых рядах. А тебе, пожалуй, я даже пожму руку. Выходит, я не ошибся в тебе тогда, - с этими словами он и впрямь пожал руку совершенно обескураженному такой реакцией Владимирцеву. – Молодец, Володя! Вот так и нужно действовать по жизни: идти вперёд, несмотря на препятствия. Из тебя выйдет отличный командир!

- …и, это что, всё? – Не веря, что так легко отделался, спросил Владимирцев. Как от сердца отлегло, право слово!

- Думаю, тебе не надо говорить, что я-то тем более отступать не намерен?

- Ничего подобного я от тебя и не ждал, - покачал головой Владимирцев, и невольно улыбнулся, всё ещё не в силах поверить в то, что конфликт удалось решить миром. – Вот только я бы на твоём месте ни на что не надеялся. У тебя нет ни единого шанса, уж прости за прямоту.

- А это мы ещё посмотрим, - многообещающе произнёс Мишель, и невольно улыбнулся, наблюдая за тем, как весело Александра рассмеялась, когда Ванечка, уже успевший отползти от Арсения, сначала потянулся к ней, а затем, нетвёрдо встав на ноги, неуверенно зашагал к своей любимой мамочке.

- Господи боже, - повторил Владимирцев, наблюдая за трогательной сценой во дворе, и, в то же время, за вполне искренней улыбкой своего товарища. – Знаешь, Миша, в ту ночь перед бойней мы с покойным Прокопенко заключили одно забавное пари. Предметом спора стал ты.

- Неужели?

- Да, - кивнул Владимир Петрович. – Я сказал тогда, что наш Мишель Гордеев никогда не улыбается и не улыбнётся, даже если перед ним в ряд выстроится группа одесских клоунов и спляшет цыганочку! Я четыре года наблюдал за тобой и ни единого раза не видел, чтобы ты улыбался. Прокопенко предложил пари. Знаешь, что он сказал? Что наш мальчик – то есть, ты – ещё молод, всё у него впереди. И он ещё обязательно улыбнётся, когда встретится такая девушка, которая заставит его улыбнуться! Так и сказал.

- Проницательный был твой Прокопенко, упокой Господь его душу, - произнёс Мишель, всё ещё глядя, как Александра бережно придерживает Ванечку, помогая ему чинно вышагивать по мягкой зелёной траве.

- Это точно, - сказал Владимир Петрович, и тяжело вздохнул. – Послушай, а могу я спросить тебя ещё кое о чём?

- Я тебя внимательно слушаю.

- Алиханов доложил, что этой ночью один из пленных был убит.

- Ты осматривал тело?

- Нет. Его уже похоронили, когда я пришёл.

- Разумеется, похоронили, потому что на улице становится всё жарче и жарче! А несчастный Степан рисковал разложиться прежде, чем ты успеешь наговориться со своей ненаглядной и явишься проститься с ним!

- Мишель, опять ты за старое! Хватит уже цепляться ко мне! Да, я был с Александрой всё утро, и, может, немного дольше, чем положено, но я имею на то право! Она доктор, а я ранен, в конце концов! Ну, а с телом что?

- Явные следы удушения. Васильев, надо думать, а кто же ещё? Они в том сарае были заперты вдвоём. А знаешь, что интересно? Эти следы появились уже после того, как несчастный паренёк умер.

- …что? – Владимирцев высоко поднял брови, в знак безграничного недоумения.

- …а Васильев, очевидно, решил, что ему удастся меня провести! Наивный идиот.

- Но… Мишель, я, право, не понимаю! Алиханов сказал, будто Степан был болен и часто задыхался…

- Я бы в это ещё поверил, если бы не их еда. Ты видел поднос с ужином, оставленный на завалинке?

- По правде говоря, я не обратил внимания…

Ну да, разумеется, не обратил. Не до того было, сами понимаете, когда в мыслях одна лишь только любовь!

- Одна порция осталась нетронутой, - пояснил Мишель, на этот раз не став укорять друга в беспечности. – Следует полагать, отужинал отравленной едой Степан, а Васильев оказался предусмотрительнее. Чертовски умный и расчётливый сукин сын, в прошлом – правая рука красноармейского командира Семёнова. В далёком прошлом – каторжанин и убийца. В ещё более далёком прошлом – верный человек моего отца.

- Вот как? А я-то всё гадал, откуда вы с ним знакомы?

- Да мы, вообще-то, не раз встречались на полях сражений, да вот не довелось мне как-то его пристрелить. Да и в прошлом мы с ним… м-м… были далеко не лучшие друзья. Васильев угодил на каторгу после одного из деликатных поручений моего отца, а тот не стал его вытаскивать. Васильев затаил смертельную обиду на нашу семью, так что мы с ним не то, чтобы ладили.

- А ты, вообще-то, с кем-нибудь ещё ладил, кроме меня? – С улыбкой спросил Владимирцев, и засмеялся, не дождавшись ответа. Мишель, как ни странно, тоже рассмеялся, и справедливости ради сказал:

- Отчего же нет? Вон, с Арсением, например, отлично поладили!

- Это скорее исключение! Но, Миша, расскажи ещё про Васильева, пожалуйста! Вчера ты сказал, что это ловушка, а сегодня утром кто-то пытался отравить обоих пленных, а сам Васильев зачем-то надумал это скрыть, взяв убийство на себя. Я вообще ничего не понимаю! А ты? – Володя задумчиво сдвинул брови. – Раз Васильев не стал есть свой ужин, стало быть, он догадался, что отравлены оба блюда? Почему тогда не сказал про то Степану? И зачем задушил его, уже мёртвого? Чтобы покрывать человека, едва не убившего его самого? Что за благородство такое, откуда?

- Думаю, у него были причины поступить именно так.

- И ты не знаешь какие? – С недоверием спросил Владимирцев. – Не знаешь, или не хочешь говорить?

- В этом нет никакой тайны, Владимир. У нас в отряде шпион. Его-то Васильев и покрывает. И я ещё вчера сказал бы тебе об этом, если бы ты слушал меня, а не свою ненаглядную Александру!

- Господи, опять! – Простонал Володя, взявшись за голову. Эти намёки ему уже порядком надоели. Только потом додумался удивиться. – Что?! Подожди, какой ещё шпион?

- Красноармейский, надо думать, - с усмешкой ответил Мишель. – Хитроумный лазутчик, хорошо спрятавшийся в рядах нашей армии. Который понял, что трусливый Степан не выдержит допроса и решил принять меры прежде, чем мальчишка его выдаст. Я, если честно, именно поэтому и хотел сразу же избавиться от них обоих.

А вот тут Володя опять не понял.

- Почему – поэтому? Ты, что, знаешь, кто этот шпион? Зачем же скрывать это от остальных?

- Я знаю, кто готовил еду, после которой бедный Степан умер в страшных муках. И, поверь мне, Володя, хорошо, что об этом знаем только мы с Авериным, а не Алиханов с его шайкой.

Голос его прозвучал так многозначительно, что Владимир Петрович сразу понял, на что, или, точнее, на кого намекал Мишель. И произнёс своё коронное:

- Господи боже…

- Понимаешь теперь, Володя, почему Васильева со Степаном надо было сразу пристрелить?



» 12 (тогда)

Москва, зима 1916 г.

О случившейся трагедии раньше всех узнал Алексей Николаевич. Прежде к нему пришло письмо от Катерины, которая умоляла приехать и забрать её – куда угодно, хоть с собой в Петербург! Она не могла больше выносить такой жизни: как только Авдеевым стало известно, что приданое её на деле приносит лишь убытки, Сергей тотчас же отказался от своей молодой жены, позабыв о роли добропорядочного и благородного мужчины, которую так удачно играл всё это время.

Он уехал в Москву, оставив Катю одну в поместье, а вернулся через неделю, пропахший женскими духами и дорогим алкоголем. И, представьте себе, не один! Поняв, что разорение неизбежно, Сергей Константинович решил погулять напоследок и привёз с собою целую компанию весёленьких дам.

Этого Катерина выносить уже не смогла, как бы она ни любила своего мужа, но гордость и чувство собственного достоинства взыграли в ней, и она, собрав свои скудные вещи, ушла, громко хлопнув дверью.

А дойдя до ворот, вдруг осознала с ужасом, что идти-то ей, по сути, и некуда. Бабушка и на порог её не пустит, а про Алексея Катерина не знала, в городе ли он? Или снова уехал на фронт? Или, быть может, у себя в Петербурге? На всякий случай она решила написать по всем известным дядюшкиным адресам, с просьбой о помощи, но это уже после того, как догадалась прийти в Большой дом, стоявший по соседству с Авдеевским поместьем.

Загородная усадьба генеральши Волконской, где прошло почти всё Катино детство, встречала её расчищенными от снега дорожками, замёрзшим фонтаном во дворе и тёплыми ароматами с кухни, где колдовала старая Марья. Конечно, верный дворецкий Фёдор с улыбкой распахнул перед ней двери – кажется, здесь ещё и не знали о Катином позоре, и о том, что отныне она persona non-grata в семействе Волконских. А она и не стала им про то говорить.

Старательно изображая непринуждённость, она самозабвенно врала старой Марье о том, как чудесно идут их с бабушкой дела в Москве, а в душе искренне надеялась, что до лета генеральша в Большой дом не приедет и не узнает о том, что внучка без спросу злоупотребляет её гостеприимством.

План этот имел все шансы на успех: после того, как дочь княгини, Юлию Николаевну, нашли убитой вот в этом самом доме, Волконская старалась здесь не появляться, поскольку воспоминания не давали никакой жизни. И, наверное, у Катерины получилось бы продержаться ещё несколько месяцев, если бы не начавшиеся волнения в стране. Повсюду то и дело вспыхивали восстания, а совсем недавно мятежники подожгли авдеевский завод – тот самый, закрывшийся в первую очередь после смерти Константина Григорьевича.

Катерина, точно запертая в башне принцесса, томилась в ожидании своего рыцаря, который приедет и спасёт её ото всех бед – она знала наверняка, дядя не бросит, вот бы только он вовремя получил письмо!

Но, к сожалению, он опоздал. Куда раньше к Большому дому подошла разъярённая толпа оборванных крестьян, обезумевших от голода и ненависти к зажиточной помещице, в чьём очаге всегда горел огонь, а запах из кухни разлетались по двору из приоткрытого круглого оконца над печью.

Эти люди искали не только пропитания: они, похоже, задались целью извести всё живое в окрестностях усадьбы, и с фанатичной жестокостью и яростью грабили и разоряли всё вокруг. Федора Юрьевича, широкоплечего пожилого дворецкого, ринувшегося, было, помешать вандализму, оглушили ударом по голове. А затем его, уже упавшего, принялся бить ногами по лицу какой-то совсем ещё молодой парень, в съехавшей на бок шапке. И невдомёк было этому юноше, что это именно он, Фёдор Юрьевич, вытащил его из воды когда-то лет с десять назад, когда беспечный мальчонка провалился в прорубь, что выдолбили рыбаки на заледеневшей реке… Не помня себя от ярости, он бил пожилого мужчину куда придётся, и, похоже, испытывал в связи с этим небывалое, сатанинское удовлетворение. Другие же тем временем срывали дорогие картины со стен, прятали в мешок золотые и серебряные подсвечники, а кто-то, пользуясь суматохой, зажал в углу горничную княгини, Аннушку, и уже срывал с неё платье, под её слёзные всхлипывания и мольбы о помощи.

И Катерине бы сбежать, глупой, пока её присутствия не обнаружили, но воспитана она была, увы, совсем не так. Отчего-то у неё имелась святая убеждённость, что Большой дом, её дом, родовое гнездо Волконских, есть нерушимая твердыня, а потому в стенах этой усадьбы с нею не при каких обстоятельствах не может случиться ничего плохого.

Боже, да ведь вот в этой самой гостиной Юлия Николаевна учила её ходить! А за этим роялем из красного дерева Алёна Тихонова, тогда ещё простая учительница, показывала Кате, как играть сонаты Дебюсси… И сейчас этот самый рояль один из вандалов безжалостно рубил топором, решив, очевидно, что эта бесполезная вещь ни на что, кроме как на дрова не сгодится.

- Господа, что же вы делаете?! – Воскликнула Катерина, до глубины души возмущённая происходящим. – Опомнитесь, прошу вас! Немедленно прекратите это! Аня, Анечка… - Прошептала молодая княжна, заметив свою бедную горничную, содрогающуюся под телом насильника, который и не думал отвлекаться ни на её сопротивление, ни на призывы молодой княжны.

- Господа, - повторил один из мужчин, тот самый, что разрубал топором рояль. – Где ты здесь увидела господ, девочка?

И, перехватив топор у основания, хищно улыбнулся и сделал шаг вперёд…

Так получилось, что именно в этот день Сергею Авдееву ударило в голову помириться со своей женой. Пресыщенный развлечениями и вином, Серёжа решил, что, наверное, не слишком красиво вёл себя с Катериной, но ещё раньше он узнал от матери, что Алексей Волконский едет в Большой дом, а это означало неминуемую беду. Рука у Сергея Константиновича ещё не толком срослась, а сломанный нос портил весь внешний вид, так что, по вполне понятным причинам, гневить Волконского лишний раз он не хотел. В планах у Авдеева было вернуть Катерину немедля, вымаливая прощение всеми возможными способами, чтобы та, не дай бог, не нажаловалась своему скорому на расправу дядюшке. И поэтому с самого утра Сергей приказал седлать коней, и запрягать карету, он собирался в Большой дом, возвращать свою сбежавшую жену.

Но не злорадствуйте раньше времени, милые читатели: вместе с Катей он не погиб, и на разъярённую толпу тоже не нарвался. Он увидел их издалека, ещё у моста через реку, что разделяла городок и имения Волконских. И, разумеется, Сергей Константинович не мог не понять, куда они идут. В той стороне, помимо всеми забытой часовни, кроме Большого дома на сотни вёрст вокруг не было ничего.

И, что вы думаете, Авдеев сделал? Поехал им наперерез? Определённо, он бы успел: как бы быстро не двигалась вооружённая толпа людей, тройка первоклассных скакунов смогла бы обогнать их в два счёта, это мы скажем вам совершенно точно. Таким образом, Авдеев приехал бы в Большой дом минут за двадцать до прихода вандалов и спокойно увез бы Катерину по объездной дороге – либо в город, либо, по московскому тракту, сразу в Первопрестольную.

А вместо этого он развернул карету, и поехал назад.

К себе, в имение.

…кажется, со вчерашнего вечера у него остался недопитый виски?

- Давайте вернёмся, ваше благородие! – Сказал ему кучер, у которого в Большом доме служила сестра, та самая горничная Анечка. Но Авдеев был непреклонен, и сказал сурово:

- Поворачивай назад, Яшка! Или хочешь, чтобы тебя высекли?

Яшка подумал, что, авось, и обойдётся ещё? И развернул лошадей.

Не обошлось.

Увы.

К тому моменту, когда приехал Алексей Волконский, Большой дом полыхал вовсю, а зарево от него поднялось такое, что создавалось впечатление, будто горят сами небеса. Крыша уже обрушилась вовнутрь, обнажая уродливые чёрные колонны, тянущиеся вверх. Некогда прекрасные заросли дикого винограда давно сгорели и теперь кое-где сквозь пятна гари виднелись мраморно-розовые стены усадьбы. Вот, оказывается, какого она была цвета! А из-за этих листьев, укрывавших её как покров, летом она казалась зелёной, а зимой – серой.

Алексей Николаевич смотрел на всё это и не верил. Так же, как и Катерина, он всегда считал Большой дом неразрушимым оплотом – чем-то, что навсегда останется неизменным, что бы ни случилось. Он думал, что может прожить целую жизнь, полную трудностей и испытаний, и под конец всегда вернуться сюда, в чудесную усадьбу у реки, где бегал ещё мальчишкой, под присмотром строгой матери-генеральши, он надеялся, что однажды встретит здесь свою старость. Но не суждено.

Фонтан, возле которого они играли со старшим братом Михаилом, разбили вдребезги, а подле него, в разорванном платье, прямо на снегу лежала его мёртвая племянница.

Алексей не сразу увидел её, поражённый зрелищем горящего дома, а когда увидел – пошатнулся. Он повидал две кровопролитных войны, но никогда прежде не встречал такой неоправданной жестокости!

Ей было девятнадцать лет. Всего девятнадцать, господи боже! Забыв обо всём на свете, Алексей бросился к Катерине, упав на колени прямо в снег, и нервным жестом провёл по её лицу. Искать пульсирующую жилку на шее не имело смысла – она была мертва, и, судя по окоченевшему телу, мертва уже давно. Глаза её остановились и смотрели в небеса, а лицо сплошь было в кровоподтёках и ссадинах.

Алексей нервно дёрнул щекой, и, протянув руку, опустил её веки. Получилось у него не сразу, потому что ладонь нервно тряслась, а слёзы застилали глаза.

- Катя… - Прохрипел он, склонившись к её телу. – Катенька…

Запоздало он заметил её задранную юбку, и, поморщившись, аккуратно опустил подол, закрывая стройные ножки в белых сетчатых чулках, местами порванных. Приподняв Катерину, он прижал к себе её мёртвое тело, и горько зарыдал.

Даже и не вспомнишь сейчас, когда Алексей Николаевич в последний раз плакал! Отчего-то ему вспомнился Петербург, та ночь, когда он хотел застрелиться, а потом откуда ни возьмись появилась Юлия и выхватила револьвер из его рук. Юлия… которая, между прочим, тоже погибла в этом самом доме.

Вскинув голову, Алексей взглянул на то, что осталось от их фамильной усадьбы, и как раз в этот момент мраморная фигура льва, венчающая фронтон, отвалилась и полетела вниз. Это было похоже на замедленную съёмку в синематографе – Алексей отчётливо видел, как львиная голова падает, ударяется о балкон между вторым и первым этажом, и летит вниз, а затем разбивается на осколки о мраморные ступени.

В тот самый момент он осознал, что всё кончено.

И такая бессильная ярость всколыхнулась в его душе, что Алексей испугался сгореть от её пламени, обжигающего не меньше, чем пламя их горящей усадьбы. Он знал совершенно точно: не будет ему покоя до конца дней, пока он не найдёт и не покарает каждого чёртового ублюдка, посмевшего поднять руку на святое, на его племянницу и на его дом.

Он убьёт каждого из них, а прежде заставит их мучиться так, что его ещё будут умолять о скорейшей смерти!

Но прежде он похоронит Катюшу. Ей ведь, должно быть, так холодно, бедняжке, лежать на этом окровавленном, колючем снегу…



» 13 (сейчас)



Хутор Георгиевский, 1919 г.

- Миша, она не могла этого сделать! – Категорично сказал Владимирцев, да ещё и головой покачал для пущей убедительности.

- Алиханову это скажи, не мне, - посоветовал Мишель. – Если он узнает, а он рано или поздно узнает, я даже думать не хочу о том, как он поступит в этом случае!

- Он не сможет ослушаться моего прямого приказа, а я никому не позволю её обидеть! – Пылко сказал Владимирцев. – Сашенька ни в коем случае не стала бы… да она же первая заступилась за этого рыжего! Куда проще было промолчать, дать тебе расстрелять обоих, никто бы и слова не сказал!

- Не считая Степана, который страсть как желал пооткровенничать и с минуты на минуту рассказал бы обо всём.

- Ты всерьёз думаешь на неё? – Теперь уже совсем другим тоном спросил Владимирцев, будто начиная верить в эту возможность.

- Какая разница, что я думаю? – Мишель вздохнул. – Главное, чтобы Алиханов не взял это на заметку. Иначе у всех нас могут быть крупные неприятности. «Ослушаться приказа», ты сказал? Володя, он черкес. Такие люди, как он, вершат своё правосудие сами. Обычно в темноте. Не дожидаясь ничьих приказов. И мне очень не хочется думать о возможных последствиях, настроение и так ни к чёрту.

- Значит, нужно как можно скорее найти этого шпиона и вывести его на чистую воду! – Сказал Владимирцев, святая простота.

- Ну так ищи, - ответил Мишель.

- Я?! А не ты ли у нас по этой части?

- А я уже нашёл. Чем тебе моя кандидатура не нравится? Не считая того, что ты в неё безумно влюблён, разумеется!

- Это не она, - вновь повторил Володя.

- Убедительно, - сыронизировал Мишель. – Тогда пойду искать дальше, с твоего позволения!

- Миша, ну перестань! Поделись своими догадками, пожалуйста! – Взмолился Владимирцев, теперь уже окончательно растерявшись, и не зная, что ему делать со всей этой информацией, свалившейся как снег на голову.

- Хорошо, - легко сдался Мишель. Подозрительно легко, по правде говоря. И, перехватив взгляд Володи (чтобы уловить ложь, в случае чего), спросил: - Она ведь уже наверняка сказала тебе, кто командует отрядом красноармейцев на той стороне реки?

Схитрить не получилось, как только Владимирцев отвёл взгляд, Мишель сразу же усмехнулся и похлопал его по плечу.

- То-то, Володя! Делай выводы. Или тебе и в этом нужна моя помощь? Параллели-то простые, так и напрашиваются!

- Думаешь, она шпионит за нами по просьбе отца? Господи, это грязно, низко, подло, она ведь на такое не способна! – Простонал Владимир Петрович. А Мишель, как ни странно, вёл себя на удивление спокойно и невозмутимо, создавалось впечатление, что он в Сашину возможную вину и не верил вовсе. – И когда ты это понял?

- Скажем так, я понял, что здесь что-то нечисто, сразу же, как только увидел её.

- А ты не подумал об очевидном? Что она искала брата, например?! Мне она сказала, что приехала по следам Владислава Дружинина, который сейчас в Екатеринодаре, а ведь Арсения в последний раз видели именно с ним!

- Владислав Дружинин уехал в Румынию в шестнадцатом году, к своей жене, госпоже Йорге. И, насколько мне известно, в Россию с тех пор не возвращался вообще. Твоя ненаглядная бессовестно обманула тебя, Володя.

- Но… ох, господи боже! – Взявшись за голову, Владимир Петрович принялся мерить шагами комнатку, вне себя от переживаний. – Миша, но она не могла так поступить! Она… да не могла, и всё тут!

- Может, и нет.

- Ты удивительно спокоен, надо отметить!

- А что мне прикажешь делать? Как я, по-твоему, могу повлиять на ситуацию? Я уже и так сделал всё возможное, чтобы отвести от неё подозрения. Себе в ущерб, конечно, но это же сущие мелочи! Не говоря уж о том, что «спасибо» я от неё так и не дождался, и вряд ли когда-нибудь дождусь.

- А если поговорить с ней начистоту? – Предположил Владимирцев, хватающийся, как утопающий за соломинку, за любой вариант.

- Мне? Не самая лучшая идея. Со мной она откровенничать не станет. К тому же, я не имею ни малейшего понятия, что делать, если шпионом и впрямь окажется она.

- Ты в это не веришь, - понял Владимирцев.

- Не верю, - отозвался Мишель. – Или не хочу верить. По правде говоря, я не знаю, Володя! У тебя ошибочные убеждения, что я знаю всё на свете. Увы, но это не так.

- Но мы с тобой, по крайней мере, на её стороне! Это радует.

- А дальше-то что? – Мишель покачал головой. – Она уже просила тебя помочь ей переправиться через реку? Можешь не отвечать, ведь, разумеется, ты поклялся держать это в секрете от меня! И что? Собираешься потакать её безумным прихотям?

- Прихотям?! Воссоединиться с родным отцом – это, по-твоему, прихоти?

- Владимирцев, они убьют её, - сухо произнёс Мишель. – С ней там никто не станет церемониться, а нас с тобою там не будет, чтобы за неё заступиться!

- Но там будет её отец!

- В самом деле? А кто он у нас, напомни-ка? Генерал? Главнокомандующий армией этих ублюдков? Или их духовный вождь? Не смеши меня, Володя! У Тихонова там нет никакой власти, не считая пары десятков людей, более-менее ему преданных. И что? Когда выяснится, что Александра жила среди белогвардейцев и помогала им? Что тогда?

- Я сказал ей о том же самом, - вздохнув, сознался Володя.

- А она, конечно, ответила, что её замечательный отец не даст её в обиду! О, да, вы с нею друг друга стоите! Оба одинаково наивные и доверчивые. Ей ещё простительно, девушка, в конце концов! Но ты-то, Володя!

- Миша, да я, право, и не знаю, как поступить! – Признался Владимир Петрович растерянно. – Я понимаю, что отпускать её ни в коем случае нельзя, но… ведь её место там! И ты не можешь с этим не согласиться! Там её родной отец, мы не можем удерживать её силой!

- Отчего же? Я могу, очень даже. И именно это я и собираюсь сделать, раз у этой девчонки нет своей головы на плечах.

- Она всё равно сбежит, - предрёк Владимирцев.

- Значит, надо сделать так, чтобы не сбежала, - как нечто само собой разумеющееся, произнёс Мишель.

- Как? Как ты собираешься заставить её остаться? – Владимир Петрович видел только один ответ на этот вопрос, а потому усмехнулся недобро. – Снова влюбить её в себя? Да у тебя никогда этого не получится!

- Да уж, вряд ли, особенно когда кое-кто старательно этому препятствует!

- И буду препятствовать! – Упрямо воскликнул Владимирцев.

- …в то время как это, возможно, единственный шанс? Браво, Володя! Четыре года назад, между её жизнью и своей любовью я тоже сделал выбор. Ты же, оказавшись в схожей ситуации, выбираешь собственные чувства, пускай и в ущерб ей! И, после этого, кто из нас двоих любит её по-настоящему?

Такая постановка вопроса Владимира Петровича несказанно расстроила. Нахмурив брови, он сказал сурово:

- Я всё равно её тебе не отдам.

- А я сделаю всё, чтобы помешать ей сбежать! – Не менее сурово ответил Мишель.

Вот и поговорили.

Владимир Петрович изнывал от противоречивых чувств, в глубине души понимая, что он кругом не прав – но, увы, ничего не мог с собою поделать. Он любил Александру безмерно, и ради неё готов был на всё. А Иван Тихонов… в конце концов, не такое же он чудовище, чтобы позволить расстрелять собственную дочь за помощь белогвардейцам? К тому же, если она и впрямь шпионка – ничего этого не случится.

А Мишель, выходит, и не допускает такой вариант, раз не говорит об этом. Значит, у него на подозрении есть другой кандидат. Но кто? Владимир Петрович в таких хитроумных загадках был не силён, и не представлял вовсе, на кого же могло пасть подозрение всезнающего подполковника Гордеева.

Но спрашивать не стал, гордость не позволила. Да и Мишель выглядел таким хмурым, что Володя и не сомневался, что его вопрос останется без ответа.

- Ты уже говорил с Константиновым? – В конце концов спросил он, уже устав от этой угнетающей тишины. – Не удалось выяснить ничего нового?

- Удалось. Но я представления не имею, как это нам поможет. Николай Сергеевич после ночи размышлений наконец-то вспомнил, кто рассказал ему о короткой дороге через лес.

- И кто же? – Живо заинтересовавшись, спросил Владимирцев.

- Поручик Беспутников.



» 13 (тогда)

Москва, зима 1916 г.

О случившемся в Большом доме Сашеньке было решено не говорить до поры до времени. Марина Воробьёва настаивала на том, чтобы девушку по возможности отгородили от дурных вестей, ей и так приходилось несладко. Оспаривать докторских советов никто, разумеется, не стал.

Да и некому было. Старая княгиня, этим летом потерявшая дочь, слегла с очередным приступом, узнав о страшной смерти внучки, и если бы не те же Марина с Викентием, одному Господу известно, чем бы всё это закончилось! И пока Волконская приходила в себя, в очередной раз из Петербурга вызвали Алёну, уехавшую буквально пару дней назад.

Узнав о случившемся, госпожа Гордеева застыла в безмолвии, широко раскрытыми глазами глядя на бледную, осунувшуюся Марину, рассказывающую леденящие душу подробности случившегося.

- Князь это так не оставит, - подытожила Воробьёва, затянувшись папиросой, как всегда, когда сильно нервничала. – Зная его, можно не сомневаться, они с Дружининым отыщут виновных и покарают их, безо всякого закона. У них своё правосудие, и, знаешь, я их нисколько за это не осужу!

Тема для разговора была поднята, безусловно, интересная, но Алёна из всех Марининых слов услышала только одно.

- Князь? – Облизнув вмиг пересохшие губы, она спросила еле слышно: - Он, что, здесь?

- Приехал пару дней назад, за Катериной. Она писала ему в полк, просила забрать, приютить. Бедняжка так и не стала счастливой в браке с этим мерзким Авдеевым! А Алексей Николаевич просьбе её внял – да ещё бы, он ведь любил её до безумия! Думаю, он уговорил бы старуху Волконскую простить глупую княжну и взять её назад. Если бы успел.

- А он, выходит, не успел, - подытожила Алёна, приложив ладонь к губам. – Боже, я представляю, каково ему теперь…

- Да уж, - хмыкнула Марина Викторовна. – Сначала любимую сестру потерял, потом племянника, а через полгода и племянницу… Никому такого не пожелаешь!

Вот-вот. И отчего-то именно после этих слов Алёна убедилась – она должна пойти к нему, непременно должна! Она просто не может оставить его одного в такой момент, не может, и всё тут! Она ведь до сих пор любит его, несмотря на то, что этот бессовестный мерзавец в очередной раз её бросил…

Бросил и бросил! К чему сейчас вспоминать былое, когда у Волконских такая трагедия? Разорение отеля, пожар в Большом доме, страшная гибель Катерины Михайловны… О-о, бедный, бедный Алёша! Как ему тоскливо и одиноко сейчас, должно быть! Да тут ещё слегла с приступом его старая мать, и неизвестно, оклемается она или нет.

И Алёна, начисто забыв о том, что в прошлый раз муж до крови избил её за свидание с Алексеем, всё равно пошла к нему. О том, что неразборчивый в связях полковник Волконский едва ли не изнасиловал её родную дочь, она-то, разумеется, не знала. Об этом никто не знал, кроме генеральши и Кройтора, но ни тот, ни другая, ясное дело, на эту тему распространяться не спешили. Молчала и Саша. А потому, Алёна не видела ни единой причины, отчего ей сейчас не приехать в квартиру на Садовой, дабы скрасить одиночество Алексея Николаевича, разделить его скорбь.

И он её, конечно, впустил.

Здесь Алёна угадала: Алексею в тот момент как никогда была нужна поддержка, ибо он пребывал в ужасном состоянии, едва держась на ногах. Он не был пьян, вовсе нет. Просто его до сих пор трясло от пережитой боли, и он всё никак не мог прийти в себя, как ни старался.

Юленьку бы сюда сейчас! Любимую и заботливую старшую сестру, которая всегда была рядом, когда Алексей нуждался в поддержке. Она будто оберегала его ото всех бед, защищала, наставляла на путь истинный. Ах, Юля-Юленька, где же ты? Где-то в раю, наверняка, вместе со своей доброй и улыбчивой племянницей, маленькой Катюшей…

Но, как говорят, на безрыбье и рак рыба, так что Алексею и Алёна сгодилась. Даже более чем. До этой поры им не доводилось сидеть вот так, рука об руку, в сгущающихся сумерках, и разговаривать по душам. Алексей и не думал, что однажды у него получится говорить по душам с ней! Не её ли он считал самой лживой, мелочной и продажной из всех женщин на земле? Не из-за неё ли хотел стреляться, когда она впервые вышла замуж?

Однако Алёна демонстрировала самые настоящие чудеса милосердия и благодушия: чуткая и понимающая, ласковая и заботливая, она рассеянно гладила его светлые волосы, успокаивала, просила смириться с этой кошмарной утратой, пытаться как-то жить дальше.

«Совсем как Юля, - подумал Алексей тогда. – Она бы наверняка точно так же сказала!»

Устало вздохнув, полковник Волконский прилёг на диване, где они с Алёной сидели, опустил голову на её колени. И стал невидящим, пристальным взглядом смотреть в потолок, сосредоточенно размышляя. А она, с грустной, отрешённой улыбкой, всё так же гладила его по длинным, светлым волосам, тоже о чём-то думая. Вряд ли о кровавой мести убийцам Катерины, добавим мы. Скорее уж о том, как бесконечно она любит этого человека – любит, несмотря ни на что!

- Всё образуется, Алёша, - сказала она, спустя долгие минуты молчания. – Всё образуется, вот увидишь.

Так-то оно так, но от этого не легче! Вера в лучшее никак не помогала Алексею унять эту бессильную ярость, и опустошающую боль на сердце.

А вот любовь помогла. И как это он сразу не догадался заполнить ею эту кошмарную, чёрную пустоту?

На этот раз всё было по-другому.

Никаких неожиданных, горячих поцелуев, никакой разорванной в порыве одежды, всё было чинно, размеренно, а ещё очень нежно и очень медленно. Алексей начал с того, что перехватил её ладонь и поднёс к своим губам, а Алёна не стала сопротивляться. Затем он приподнялся, и, обняв её за плечи, уложил на диван, накрывая своим телом – и она подалась к нему навстречу, стала гладить кончиками пальцев его лицо и губы, отвечая на поцелуи так же горячо, как в юности.

И, как и раньше, ему с нею было так хорошо, как ни с одной женщиной прежде. Настолько хорошо, что поутру Алексей всерьёз не хотел её отпускать, но Алёна проявила твёрдость: любовь любовью, но материнский долг ещё никто не отменял, кто-то должен ухаживать за Сашенькой!

Сашенька! Волконский едва ли не высказался вслух о том, что был бы совсем не против, если бы эта рыжая ведьма сдохла в этом самом госпитале – да от неё же одни беды, чёрт возьми! Но потом, сообразив, что таких слов Алёна ему никогда не простит, Алексей лишь улыбнулся и поцеловал её в щёку, тепло и ласково. И сказал, что, конечно, она может идти, но с одним условием: если пообещает вернуться.

- Алёша, ты же знаешь, я не могу! – Простонала Алёна, разрывающаяся между своей любовью к нему и страхом перед Иваном Гордеевым. – Мой муж пообещал убить меня, если узнает, что мы с тобою встречались…

- Твой муж, насколько я знаю, загремел в больницу надолго. Пётр с Георгием, его цепные псы, давно гниют на одном из питерских кладбищ, так что следить за тобой некому, тем более здесь, в Москве! Гордееву сейчас до себя самого, твои похождения его ни в коей мере не интересуют! – Хмыкнул Алексей. И, взяв её за руку, произнёс уже совсем другим голосом: - Алёнка, милая, приходи, умоляю… Я же не справлюсь без тебя!

И она стала приходить. Изо дня в день, в течение целой недели, вплоть до своего отъезда в Петербург. Успела поправиться и встать на ноги старая генеральша, успел вернуться из Румынии с категорическим отказом от Адриана Владислав Дружинин, а Саша с Гордеевым потихоньку шли на поправку. Когда стало ясно, что жизни дочери более ничто не угрожает, Алёна решила не задерживаться в Москве без острой на то необходимости, и в ту последнюю ночь, что они провели с Алексеем вместе, он особенно не хотел её отпускать.

Почему-то у него появилось ощущение, что если они расстанутся сейчас, то потом уже больше никогда не встретятся. Он не знал, откуда взялись эти пророческие чёрные мысли в его голове – вероятно, Катина смерть так повлияла на него, лишив веры в лучшее. И уж тем более не знал Алексей, с какой стати это его так волнует? Разве в прошлый раз, когда они расставались, ему было дело до всего этого? Абсолютно нет!

Или это он так себя удачно обманывал? Как бы там ни было, держа Алёну в своих объятиях поутру, полковник Волконский смотрел на серое небо за окном и думал о том, что не мыслит своей жизни без этой женщины. И ведь понимал, что терять голову в очередной раз ни в коем случае не стоило, и уж тем более понимал, что эта связь не сулит обоим ничего хорошего, но…

В том и дело, что было это самое «но», наполняющее его чёрную душу теплом всякий раз, когда он видел улыбку своей милой Алёнки. И поэтому, когда она открыла глаза, Алексей, неожиданно в первую очередь для себя самого, сказал:

- Я люблю тебя.

А она, вместо ответного признания, заплакала. Её горячие-горячие слёзы падали на его обнажённую грудь, и тогда Алексей, обняв её, уложил на подушки и принялся целовать ласково трепетно, каждую её слезинку, каждый дюйм прекрасного лица.

- Я вернусь за тобой, - сказал он тихо. – Я клянусь тебе, Алёнка, я вернусь за тобой!

Оставалось только дождаться, и вот это-то и было самым трудным! Алексей обязан был отправиться на фронт и не мог пренебречь своим долгом, но как он мог оставить свою Алёнку наедине с этим чудовищем Гордеевым?

И если Мишель, оказавшись в схожей ситуации, весьма удачно выкрутился, передав Сашеньку генеральше, то Алексей подобным образом поступить не мог. Старая княгиня, вероятно, в глубине души была доброй и щедрой женщиной, но брать под своё крыло женщину, из-за которой погибла её дочь, она явно не стала бы.

А потому Алексей Николаевич переживал ещё больше, усиливалось это пугающее чувство безнадёжности всякий раз, когда он думал о том, что власть Гордеева над Алёной не знает границ. Нужно было что-то с этим решать, но что?

От полученного отпуска оставалось чуть меньше недели, когда Алёна уехала, а решение всё никак не приходило. К тому же, не следовало забывать о неизбежной мести убийцам родной племянницы: Алексей поклялся у Катиной могилы, уже к следующему воскресенью найдёт и покарает каждого из тех ублюдков, что посмели поднять руку на главное сокровище Волконских.

И он своё слово сдержал. Мы, пожалуй, не будем детально описывать то, как именно Алексей Николаевич вершил правосудие, оставив леденящие кровь подробности на усмотрение читателей. А уж они-то наверняка сделают правильные выводы, помня о фантастической жестокости и безудержности Алексея Николаевича!

Он нашёл их всех. Каждого мерзавца, посмевшего без разрешения ступить на земли Большого дома. И заставил раскаяться каждого, всех четырнадцать человек. Их отчаянные крики о помощи лились бальзамом на душу обезумевшего от ярости Алексея, а убивал он их с таким наслаждением, как не убивал никого и никогда за две долгих войны.

А потом выяснилось, что всё это было напрасно.

В ночь перед его отъездом пришёл Владислав Дружинин, который тоже хотел отомстить за крестницу, но с плеча никогда не рубил и прежде предпочитал разобраться, а уж потом принимать серьёзные решения на счёт массовых убийств. Шутка ли – четырнадцать человек!

Что ж, Дружинин хотел выяснить и Дружинин выяснил.

Это через год набеги оголодавших крестьян на барские усадьбы станут,почитай что в порядке вещей, а до самой революции ничего подобного не практиковалось, разве что, за редким исключением…? Вот Дружинин и озадачился: с чего бы толпа крестьян пошла именно на хорошо укреплённый, полный челяди Большой дом, когда по соседству стояла практически безлюдная, но не менее богатая усадьба Авдеевых?

Всё оказалось просто: толпа убийц была собрана вовсе не случайно, и, по правде говоря, оголодавших крестьян было только пятеро из четырнадцати. Всех остальных подговорил на это страшное преступление один-единственный человек.

Догадываетесь, кто?

Вот и Дружинин сразу же догадался.



» 14 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Поручик Беспутников, разумеется, ни в чём не был виноват. Мишель даже беседовать с ним не стал, перепоручив Аверину, между делом, выяснить – а откуда, собственно, тому стало известно о короткой дороге через лес? Что ж, в этом не было никакой загадки: у жены поручика имение в этих местах, куда они всей семьёй ещё до войны ездили отдохнуть у моря. Здешние места Беспутников неплохо знал, будучи также заядлым охотником, так что, если нужно, он мог бы показать ещё с десяток тайных троп, ведущих к Екатеринодару в обход Георгиевского тракта!

- Скажи об этом Гордееву невзначай, - понизив голос, попросил Беспутников Аверина. – Может, он меня к вам возьмёт? Я был бы счастлив служить под началом такого человека!

Аверин хмыкнул и пообещал, что, непременно, намекнёт командиру об уникальной ценности Беспутникова в качестве проводника. И намекнул, сдержал слово.

- Не он это, ваше благородие! – С уверенностью говорил Аверин, спустя пару часов после их с поручиком сердечных бесед. – Парень неплохой, открытый. И так подло действовать ни за что бы не стал! Не говоря уж о том, что полковник рано или поздно вспомнил бы, что это именно Беспутников указал ему на ту медвежью тропу! Зачем же так подставляться? Видать, и впрямь случайность. Досадная, трагическая случайность!

Не бывает таких случайностей, думал Мишель, качая головой в ответ на рассуждения Аверина. Всё это было заранее подстроено. Вот только Константиновым ли? Мишель всё ещё не был уверен на его счёт, но из-под стражи Николая Сергеевича, на всякий случай, пока не выпускал.

Владимирцев напросился на сердечную беседу с полковником, но и та ни к чему не привела. Как и Мишелю, Володе он сказал то же самое: знать не знал ни о какой засаде, а коли бы знал, неужели повёл бы своих людей через лес? Такие подозрения полковника возмущали и оскорбляли до глубины души.

Но надежды наш доблестный Владимир Петрович всё равно не терял, после Константинова отправился к пленному красноармейцу Васильеву и провёл там целых два часа, пытаясь своей хвалёной вежливостью и человечностью заставить негодяя заговорить.

Вышел он оттуда весь красный от злости – точнее, не вышел, а выскочил пулей, едва не сорвав дверь с петель. Что заставило Мишеля, стоящего неподалёку вместе с несущим стражу Авериным, весело улыбнуться.

- С этим человеком совершенно невозможно разговаривать! – Заключил Владимир Петрович, поймав на себе снисходительные взгляды обоих разведчиков. – Я понятия не имею, как вы его терпите, это же сущее наказание, право! Я уже начал жалеть, что мы не расстреляли его!

- Так это ж никогда не поздно, ваше благородие! – Хохотнул Аверин, похлопав себя по кобуре. – Это дело хорошее, нужное! С такими как эти собаки по-другому нельзя!

- Ничего, - хмыкнул Владимирцев. – Надежда умирает последней! Посмотрим, как он запоёт через неделю! Голодовка, говорят, делает людей рассудительными и поразительно сговорчивыми!

- Глядите-ка, а меня всё ещё называют жестоким! – Рассмеялся Мишель, и, подойдя к Владимиру, дружески похлопал его по плечу. – Я-то, по крайней мере, предлагал его убить, а не мучить! Где же твоя знаменитая человечность, Володя?

- Нам нужно, чтобы он указал на шпиона, Мишель! – Будто озвучивая какую-то новость, произнёс Владимир Петрович. – Да этот Васильев – наша единственная надежда теперь!

- А-а, ну хорошо, давай-давай. Пробуй. И не надо смотреть на меня с таким видом, будто это я приказал ему молчать! Мне не меньше твоего интересно, что за спектакль они задумали, и, я клянусь тебе, Володя, я первый же пожму тебе руку, если тебе удастся из него что-нибудь вытянуть!

- А ты будто заранее знаешь, что не удастся, и откровенно смеёшься надо мной! – Вздохнул обиженный до глубины души Владимирцев.

- Тебе показалось, - нагло соврал Мишель, пряча улыбку.

- Ты ещё удивляешься, отчего тебя никто не любит? Вот, между прочим, именно поэтому!

С этими словами расстроенный Владимир Петрович и ушёл. Но злился он вовсе не на Мишеля, и, наверное, даже не на молчаливого Васильева, а на саму ситуацию в целом. Очень не нравилось ему, что под подозрение попадала Сашенька, а ещё больше не нравился бдительный штабс-капитан Алиханов! Кажется, и шагу нельзя сделать, чтобы не наткнуться на его маслянистый, нехороший взгляд…

И как это у Мишеля получается сохранять такое поразительное хладнокровие? Владимир Петрович безбожно ему завидовал и очень хотел бы однажды научиться точно так же, но слишком уж он был для этого чувствительным.

Да и Мишелю-то, признаться, в последнее время становилось всё труднее держаться. С неудавшегося Ксюшиного самоубийства минуло два дня, но за это время они с Александрой не обмолвились ни единым словом. Что ж, если предыдущие их диалоги сводились к взаимным оскорблениям и неприкрытой ненависти со стороны последней, то, вероятно, это молчание можно считать прогрессом! Но Мишель был не до такой степени оптимистичным и понимал, что нужно что-то делать, как-то влиять на ситуацию… Но, увы, он не всё мог придумать, как именно.

Так уж повелось, что прежде девушки сами с большой охотой преподносили Мишелю себя, с него же только и требовалось, что выбрать себе по вкусу. А чтобы вот так, добиваться самому…? Боже, сейчас и не вспомнишь, когда ему в последний раз доводилось ухаживать за девушкой!

И, пока его не опередил с большим успехом лидирующий Владимирцев, нужно было срочно вспоминать былые навыки, если Мишель не хотел проиграть. А он не хотел.

В поисках уединения для своих сердечных размышлений, он вновь ушёл на заводь, еле-еле отбившись от Арсения, который, как на грех, не желал оставлять его одного, и всё рассказывал и рассказывал без умолку про своего маленького племянника. И ещё уговаривал его, Мишеля, сходить вместе с ним к Сашуле в избушку, чтобы посмотреть на очаровательного Ванечку!

Это, определённо, не закончилось бы добром. Мишель вообще старался не попадаться на глаза Александре лишний раз, прекрасно видя, как её коробит от одного лишь только его присутствия! По этой причине он и Ксению за минувшие два дня ни разу не навестил, что уж, наверное, было самой последней подлостью, но он надеялся, что та его простит. В конце концов, он был всё ещё страшно сердит на неё за прыжок с обрыва, пусть Ксюша думает, что именно поэтому он и не приходит. В любом случае, с ней наладить отношения будет уж точно попроще, нежели с этой упрямой рыжеволосой девчонкой!

От гнетущих мыслей не было решительно никакого спасения, ровно как и от того огня, что разгорался в груди всякий раз, стоило ему только подумать об Александре. Целых четыре года жила эта любовь в его сердце, четыре года он мучился, не в силах забыть родные черты! И как же его только угораздило вот так безнадёжно влюбиться? И, что самое страшное, у этой любви, похоже, снова не было будущего, во второй раз подряд!

Раздевшись, Мишель сложил свои вещи на берегу, и с разбегу нырнул в прохладную, освещающую воду тихой заводи, и забылся на некоторое время, чувствуя, как вместе с его телом остывают постепенно и мысли.

Долой отчаяние! Всё равно он её рано или поздно добьётся. Не он ли всегда славился тем, что добивался желаемого, несмотря на трудности? Надо только придумать, как сделать так, чтобы она, наконец-то, сдалась и перестала противиться своим чувствам – а они ведь всё ещё жили в её сердце, достаточно вспомнить, с какой страстью она отвечала на его поцелуи…

Вынырнув из-под прохладных речных волн, Мишель провёл рукой по волосам, откидывая их назад, и уже собрался выходить из воды, когда вдруг заметил, что за ним внимательно наблюдают с берега.

И на этот раз не бессовестная Аглая, а ещё одна рыжеволосая девчонка, напрочь лишённая чувства такта! Что ж, спасибо на том, что предыдущие случаи научили Мишеля раздеваться только по пояс. Иначе было бы стыдно.

Или не было бы.

- Твоя помощница, между прочим, хотя бы прячется в кустах, когда подглядывает за мной, - сказал Мишель, выходя из воды, прямо к берегу, где в полнейшей растерянности замерла Александра. – А у тебя, похоже, совести нет вообще!

- И вовсе я не подглядывала! Я и понятия не имела, что здесь занято! – Пролепетала Саша испуганно и невольно сделала шаг назад, обойдя вещи Мишеля, лежавшие на берегу. А сама при этом неотрывно смотрела на его мускулистое, влажное тело, не зная, как отвести взгляд.

- Ничего страшного, - Мишель спрятал улыбку, наблюдая за её любопытством. – Я как раз собирался уходить.

Он поднял полотенце, захваченное с собой из бани, и стал не спеша вытираться, время от времени бросая на Александру короткие взгляды. Та же, без малейшего стеснения продолжала наблюдать за ним, не находя сил отвернуться. И беспомощно сглотнула, проследив за прозрачной капелькой воды, которая сорвалась с его волос, и, упав на грудь, покатилась вниз, по крепкому животу и затерялась где-то в тёмной поросли волос, уходящей ещё ниже. И только тогда Саша догадалась покраснеть.

А вот отвернуться не догадалась.

Мишель, на этот раз ни слова не говоря, промокнул влажные волосы полотенцем, и принялся надевать шаровары. Саша всё смотрела и смотрела на него, понятия не имея, откуда в ней вдруг взялось это сумасшедшее желание провести рукою по мокрым, слипшимся от воды тёмным прядям, по широкой спине, груди… Чтобы потом вновь почувствовать его губы на своих губах, как тогда, в забытой часовне, или, совсем недавно, в предбаннике на столе…

Вот только на этот раз целовать он её не спешил. Ему будто и вовсе не было до неё ни малейшего дела! Одевался себе, и даже в сторону её не глядел! На самом-то деле Мишель боялся не сдержаться в очередной раз, но Саша его благородных порывов не оценила и в очередной раз обиделась. Опустив взгляд с играющих мускулов на его спине чуть ниже, на заживающее ранение, Саша спросила:

- Как ваши раны?

- Исключительно твоими молитвами, сестрёнка! – Отозвался Мишель. Нагнувшись за сорочкой, он перехватил Сашин взгляд и улыбнулся. Она тут же улыбнулась в ответ, ядовито и ехидно.

- Совсем скоро можно будет снимать швы! Несомненно, Ксения Андреевна в этом преуспеет куда лучше, чем я! Она, оказывается, сильна в медицине, наши солдаты её хвалят! Вот её-то и попросите, - будто решив, что была недостаточно язвительной, Саша добавила со значением: - Тем более, вам не привыкать раздеваться перед нею!

Мишель на столь явную провокацию даже отвечать не стал. Накинув китель, он перебросил полотенце через плечо, а затем посмотрел на Сашу со снисходительной улыбкой старшего брата. Дескать: ты всё сказала, милая?

Она до последнего ждала от него не менее остроумного ответа и несказанно удивилась, получив лишь одну улыбку в ответ на всё своё зло. И усовестилась сей же час вплоть до того, что всерьёз захотела перед ним извиниться.

Потом вспомнила, как он вёл себя, и решила, что извинений этот мерзавец от неё никогда не дождётся! Сообразив, что стоит теперь у него на пути, Саша спохватилась и поспешно отошла в сторону, освобождая Мишелю дорогу.

- Милости прошу, - пробормотала она, всё ещё чем-то недовольная. Мишель, как настоящий аристократ, ответил с достоинством:

- Благодарю.

И, как ни в чём не бывало, лёгкой уверенной походкой зашагал в сторону хутора, по узенькой, едва различимой лесной тропинке. Он, что, в самом деле, уйдёт?! Вот так запросто уйдёт, ничего не сказав напоследок? Саша невольно покачала головой от возмущения – да что с вами, ваше величество? И ей вдруг стало так грустно: потому что повела себя бессовестно, нагрубила ему, а вместо того, чтобы подойти и осмотреть швы – наглым образом на него пялилась! Какой стыд.

«Ваше величество, не уходите, вернитесь! – Едва ли не сказала она, в последний момент прижав кончики пальцев к губам, чтобы не дать прозвучать такой предательской и унизительной фразе. – Я ведь так не хочу, чтобы вы уходили…»

Мишель, чувствуя, как она сверлит взглядом его спину, обернулся через плечо, и, прежде чем скрыться за поворотом, сказал весело:

- Можешь не беспокоиться, сестрёнка! Уж я-то за тобой подсматривать не стану. Меня, в отличие от тебя, хорошо воспитывали!

Саша не сдержала вздоха облегчения после этих его слов. Уф, слава богу, ответил, не остался в долгу! И всё на секунду стало как раньше, почти как раньше! Не скрывая улыбки, она зашагала к берегу, на ходу расстёгивая пуговицы на платье.

Это тихое место всегда нравилось ей: здесь можно было посидеть в одиночестве, подумать в тишине о своём будущем и от души выплакаться над прошлым. Сюда Саша приходила едва ли не каждый вечер – всё же, ближе к вечеру вода в заводи нагревалась и становилась хоть немного, но теплее.

А иногда Саша и вовсе не купалась, а просто сидела на берегу, смотрела на тёмные волны и вспоминала, как когда-то давным-давно отец брал её с собой на рыбалку, и они точно так же сидели у воды, разговаривая обо всём на свете…

И когда старый доктор Ульяненко умер у Саши на руках, она тоже пришла сюда. Там, при Марье Николаевне с Аглашкой она старалась быть сильной – здесь же, рухнув на изумрудную траву возле воды, выла в голос, прокусывая губы от отчаяния. А это место будто успокаивало её, какая-то удивительно тихая и мирная была здесь атмосфера! Вот и Волконский заметил это, подумала Саша, но вовсе не с досадой из-за того, что он узнал о её секретном убежище. Это, скорее, заставило её улыбнуться в очередной раз из-за того, что их предпочтения так забавно совпали…

Ох, что-то слишком часто Саша стала улыбаться в последнее время! Да ещё из-за него, из-за этого мерзавца, которого она всей душой старалась ненавидеть! Нахмурившись, она стянула с себя платье, и, оставшись в одной нательной сорочке, собралась, было, зайти в воду, но в последний момент остановилась, заметив что-то в траве – там, где прежде лежали вещи Мишеля.

Подойдя поближе, она подняла из травы квадратный кусок цветочного мыла, настоящего цветочного мыла, подумать только! Хмуриться она тот же час перестала, а в следующую секунду и вовсе рассмеялась, не веря в собственное везение. Господи, да она не держала такой роскоши в руках года, наверное, с семнадцатого!

Откуда, право, он его взял? Сейчас, когда заводы встали в связи с забастовками, уже давно не выпускают ничего подобного. Боже, а какой запах! Саша зачарованно нюхала этот квадратный кусок, наверное, в течение следующих двух или трёх минут кряду, беспечно улыбаясь при этом.

Потом она всё же чуть нахмурилась, подумав о том, что, вероятно, такую ценную вещь надо вернуть хозяину, но…

…но в глубине души она прекрасно понимала, что такой человек, как Мишель по определению не мог ничего забыть или потерять. Он оставил это ей, намеренно. И ведь ничего не сказал, никак не намекнул о таком щедром подарке, ну что за человек! Саша спрятала улыбку и подумала, что всё же вернёт вещицу обратно.

Но для начала попользуется немного – совсем чуть-чуть, его величество и не заметит! Не могла же она отказать себе в таком редком удовольствии? Определённо, нет, с её-то чистоплотностью!

Так что, в прохладные речные воды Саша забежала со счастливой улыбкой на лице, поднимая брызги вокруг себя, весёлая и беззаботная, как в детстве. И её будто бы совсем уже не угнетало то, что в очередной раз придётся встречаться с ненавистным Мишелем Волконским.

Да что уж там, она всей душой желала этой встречи!



» 14 (тогда)

Бухарест, весна 1916 г.

Солнечным майским днём в один из домов на страда Габровень* (одна из известных улиц в Бухаресте) с визитом пришла немолодая уже женщина, высокая, изысканно одетая, с безупречной осанкой и аристократичными манерами. Она держалась с достоинством императрицы, и дворецкий, несмотря на запрет хозяина, всё же пропустил её внутрь.

- Я доложу о вас, - сказал он с почтением, отвесив такой низкий поклон, будто гостья эта была как минимум королевских кровей и состояла в близком родстве с Фердинандом I** (король Румынии с 1914 по 1927 гг.) – Однако господин редко принимает гостей, а потому заранее прошу извинения.

- Меня он примет, - уверенно сказала женщина, и отчего-то дворецкий ни на секунду и не подумал сомневаться в этом.

- Как вас представить? – Полюбопытствовал он.

- Ангелина Волконская, - ответила немолодая женщина, и дворецкий с почтением кивнул, после чего ушёл по винтовой лестнице на второй этаж, чтобы вернуться спустя недолгое время вместе со своим хозяином.

В этом дорого одетом, самоуверенном франте с большим трудом угадывался бывший управляющий отелями Волконских – здесь, в своей стране и на своей территории он даже вёл себя по-другому!

- Поверить не могу, - обронил он вместо приветствия. – Вы!

- Мы можем поговорить наедине? – Осведомилась старая княгиня, скользнув неодобрительным взглядом по дворецкому.

- Я подам чаю, - отозвался он, но пожилая женщина категорично покачала головой.

- Не стоит беспокоиться. Я не задержусь надолго.

Когда он ушёл, оставив своего хозяина, Адриана Кройтора, наедине с таинственной гостьей, в комнате первое время царило неприятное, неловкое молчание. Старая княгиня упрямо не знала, с чего начать, глядя теперь на этого человека – совершенно другого Кройтора, не того, к которому она привыкла. Неудивительно, что Дружинин не преуспел с уговорами вернуться в Москву! Генеральша и сама усомнилась на секунду в успехе своей затеи.

Однако когда молчание затянулось, она всё же первой нарушила эту тишину и сказала твёрдо:

- Ты знаешь, зачем я приехала, Адриан.

- Да, - не стал спорить Кройтор. – И, по правде говоря, я удивлён. Неужто во всей Российской империи не нашлось более человека, согласного поправить ваше финансовое положение?

- Мне не нужен никто, кроме тебя, - дёрнув щекой, произнесла генеральша, старательно избегая смотреть Адриану в глаза. Затем усмехнулась, покачала головой. – Чёрт возьми, это ты хотел от меня услышать? Чтобы я признала, что не справляюсь без тебя? Да, не справляюсь! Я старая одинокая женщина, к тому же, ни черта не смыслящая в счетах, и тебе о том прекрасно известно! Что ещё ты хочешь, Адриан? Прикажешь на колени перед тобою встать?

- Право, не стоит, - рассмеялся Кройтор, и за эту совершенно неуместную весёлость старая княгиня возненавидела его ещё больше. – Если быть откровенным, мне глубоко безразличны эти признания. Вы, Волконские, все такие: живёте со святой уверенностью, что весь мир вертится вокруг вас. И муж ваш был такой же, и старший сын, упокой Господь его душу, а о младшем и говорить нечего! Вы даже и внука своего умудрились испортить, заразить феноменальным эгоизмом и манией величия! Единственной чистой душою среди вас была лишь Юлия Николаевна. За это я её и любил! Она-то понимала, что кроме Волконских в мире живут и другие люди, с которыми надо считаться.

Упоминание о дочери приносило старой княгине неимоверную боль, и она невольно прижала руку к левой груди, где, под тёмной тканью сатинового платья, заныло больное сердце.

- Адриан, - произнесла она, - я признаю, что была несправедлива к тебе. С самого начала несправедлива. Ты, верно, и не знаешь: я ещё и ругала свою великодушную дочь, когда та привезла тебя в Москву и стала воспитывать как родного сына. Более того, - горестно вздохнув, княгиня покачала головой, и всё же договорила: - Более того, я бы убедила её не уделять тебе столько внимания, если бы только могла! Но к тому времени она была уже замужем, сама себе хозяйка. И, я скажу тебе одно: я рада, что так. Потому что иначе у нас не было бы тебя: того тебя, которого мы знаем.

- Одна лишь практическая выгода? – С ехидной усмешкой спросил Адриан. – Ни толики страдания к маленькому мальчику, оставшемуся сиротой в десятилетнем возрасте?

- Я говорю, как есть, - отозвалась княгиня. – Хотя, вероятно, должна сейчас рассуждать о том, как сильно люблю тебя, и считаю за родного сына. Поверишь ты в эту лицемерную ложь?

- Не поверю.

- А значит, не имеет смысла говорить, - ответила генеральша. – Моя дочь сделала тебя тем, кто ты есть, Адриан. И ты расплатился с ней за её доброту сполна: при тебе семейное дело Волконских процветало, упрекнуть тебя не в чем. Но всё же…

- В Россию я не вернусь, - категорично ответил Адриан, когда княгиня взяла паузу, чтобы перевести дух. – Но позвольте всё же сказать вам, Ангелина Радомировна, я всегда бесконечно уважал вас за вашу честность и за умение говорить правду в лицо. Вы даже сейчас не изменяете себе, это делает вам честь. Это всё, о чём вы хотели поговорить со мною?

Вот так и рушатся надежды.

Однако упрямая генеральша не собиралась сдаваться – не для того она преодолела такой огромный путь! Непринуждённым жестом смахнув ворсинку с платья, она сказала, как ни в чём не бывало:

- Нет, не всё.

И рассказала о Катерине.

Рискованный это был ход. Сердце старой княгини отказывалось биться всякий раз, когда она думала о погибшей внучке – а сердечных капель с собой у неё не было. Да и Адриан вряд ли захочет помочь, если очередной приступ настигнет княгиню прямо сейчас. Адриан, один из первых скажет, что именно она сгубила Катерину, и будет абсолютно прав!

Однако не говорил вообще ничего. Усевшись на диван, напротив кресла, в котором восседала княгиня, Адриан внимал её рассказу, не осмелившись перебить. По его гладко выбритым щекам бежали горькие слёзы, а он этого и не замечал, всё ещё не в силах поверить, смириться…

Каждое последующее слово давалось княгине тяжелее предыдущего, а под конец она и вовсе с трудом могла говорить, воздуха не хватало. Велеть Адриану открыть окно? Да он, поди, и не услышит – несчастный Кройтор вообще никак не реагировал на происходящее, остекленевшими глазами глядя в одну точку прямо перед собой…

Постойте, а что значит «велеть Адриану»? Ну что это за очередные королевские замашки? Он не слуга ей, чтобы она ему приказывала – и никогда не был слугой, несмотря на многолетние попытки генеральши доказать обратное.

Он кругом был прав! Волконские помешались на своей знатности, и она, княгиня, одна из первых распространяла эти ошибочные заблуждения. Но ничего, она исправится! Непременно исправится, если только он согласится дать ей шанс…

- Трагедия, случившаяся в Большом доме, была от начала и до конца подстроена Иваном Гордеевым, - уверенным голосом продолжила генеральша. – А теперь этот сукин сын, обезумев от своей безнаказанности, надумал подчистую разорить меня. «Центрального» уже нет, Адриан. Я продала здание одному из чиновников, и неделю назад его снесли. Это был любимый отель Юлии, её самое первое детище. Помнишь, с каким тщанием она выбирала деревянные панели для фойе? А цветы, что она выписывала из Парижа для оформления гостевых комнат?

- Лилии, - сглотнув, ответил Адриан. – И белые ирисы.

- Их выбросили на мороз, погибать, - ответила генеральша. – А мы с Александрой забрали их, и увезли к себе. Ничего этого больше нет, Адриан, понимаешь? Этот ублюдок уничтожает всё, к чему прикасается! Ему противно всё, что связано с Юлией, и он хочет отобрать последнее, что у меня есть – светлую память о ней. А я, чёрт подери, ничего не могу с этим поделать!

Кройтор молчал, неопределённо качая головой. То ли намекал, что не собирается вмешиваться, то ли поражался безжалостности Ивана Гордеева. И тогда генеральша, отродясь ни кого не просившая о помощи, переступила через себя и прошептала:

- Помоги мне, Адриан. Прошу, помоги! Этот сукин сын не должен победить! Из-за него погибла моя дочь, из-за него не стало Катерины… А он имеет все шансы остаться безнаказанным, потому что перед законом он чист: я никогда не докажу его вины, этот ублюдок всё предусмотрел! Соглашайся, Адриан, - уже на выдохе произнесла княгиня. – Соглашайся, и вместе мы одолеем Ивана Гордеева и отомстим ему за смерть Кати и Юлии!

Кройтор вновь покачал головой, а затем поднялся на ноги, и, перехватив полный отчаяния взгляд своей гостьи, сказал:

- Пойду, возьму плащ. На улице холодно, а нам предстоит долгое путешествие…

Генеральша не сдержала облегчённого вздоха, услышав эти слова. Резко поднявшись на ноги, она подошла к Адриану и обняла его. Тот, немного удивлённый такой нежностью со стороны извечно недолюбливающей его генеральши, неловко скрестил руки за её спиной, и прижался к худому, костлявому плечу. А старая княгиня смахнула украдкой непрошеную слезу, и улыбнулась.

Теперь, когда она вернула себе своего самого сильного союзника, игра пойдёт совсем по иным правилам. Ну, Гордеев, теперь держись…!



» 15 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Несмотря на плохое самочувствие, лежать в постели Ксения не стала и, пренебрегая Сашиными рекомендациями, на третий день отправилась в госпиталь, чтобы помогать раненым наравне с остальными. А вот получалось у неё не в пример лучше, ни с изнеженной аристократкой Марьей, ни с криворукой нерасторопной Аглаей не сравнить. Ксения делала свою работу быстро и уверенно, и когда у несчастного Скворцова в который раз за ночь открылось кровотечение, она стала первой, кто пришёл на помощь. И прежде, чем Аглая успела позвать доктора Алекс, ранение Андрюши было мастерски обработано и перевязано, и более никаких беспокойств бедному ефрейтору не доставляло. К тому же в присутствии Ксении он отчаянно храбрился, высоко поднимая подбородок, делал вид, что ему вовсе не больно. А сам в то же время мужественно терпел.

Саша, пришедшая уже под конец процедуры, не без улыбки подумала, что её верный поклонник, похоже, сменил предпочтения и влюбился заново, в очередную свою спасительницу, черноволосую Ксению Митрофанову. Та на его пылкие благодарности отвечала сдержанной улыбкой, но улыбались только её губы, глаза же оставались серьёзными и печальными.

На подошедшую Сашу она посмотрела с растерянностью и смущением.

- Вероятно, я не имела права вмешиваться, я всё же не доктор, - сказала Ксения тихо, будто извиняясь. - Но рана снова открылась, и я решила не дожидаться, а сделать всё, что в моих скромных силах, пока Андрей Лукьянович не истёк кровью.

Саша обратила внимание, что Ксения - то ли намеренно, то ли нет, ни разу не обратилась к ней на “ты” в присутствии посторонних, это её и удивило и порадовало, заставив примирительно улыбнуться в ответ.

- Вам не нужно оправдываться, Ксения Андреевна! Вы поступили правильно, а Андрей Лукьянович ещё и благодарить вас должен за своевременную помощь! - Вздохнув украдкой, она добавила уже чуть тише: - Господи боже, кто бы только знал, как давно я мечтала о такой помощнице! С моих девочек взять, увы, нечего - они даже вдвоём, увы, не тянут на одну полноценную сестру!

Ксения улыбнулась, было, польщённая комплиментом, но улыбка почти сразу же пропала с её лица, когда она подняла взгляд и увидела кого-то у Саши за спиной. Та тоже обернулась, заподозрив неладное, и заметила штабс-капитана Алиханова, который как раз направлялся в их сторону.

Ксюша сглотнула и невольно отступила на шаг назад, выронив окровавленный платок, который хотела забрать для стирки. Он упал на пол, но девушка этого и не заметила, не сводя с Алиханова испуганных глаз. Тот, надо сказать, тоже смотрел исключительно на неё, будто в госпитале кроме них никого и не было более. И уверенно продолжал идти вперёд, рискуя сбить с ног Александру, стоявшую точно на его пути, но вовсе не собиравшуюся уступать дорогу. Вероятно, она услышала, как Ксения прошептала тихое “Господи, помоги!”, а уж сколько страха и отчаяния было в этой мольбе!

Потому Саша нарочито громко покашляла, намекая на своё присутствие, и только тогда штабс-капитан соизволил остановиться. Весьма недовольный, он взглянул на стоящую на его пути барышню как на гнусное насекомое.

- Вы чего-то хотели, господин капитан? - Как ни в чём не бывало поинтересовалась Саша, сделав вид, что не замечает ни воинственного настроя Алиханова, ни двоих крепких ребят за его спиной, не внушающих ни малейшего доверия.

- Госпожу Митрофанову, - отозвался штабс-капитан, переводя полный священной ненависти взгляд с Саши на Ксению.

- Ваш Владимирцев всё-таки дал добро на то, чтобы меня расстреляли? - Упавшим голосом поинтересовалась она, и такое предположение Сашу глубоко возмутило, но Алиханов ответил прежде чем та успела оскорбиться:

- Наш Владимирцев приказал прежде допросить пленных, а уж потом всё остальное. С господином Васильевым мы закончили, теперь ваша очередь!

Ксения стиснула зубы и, еле заметно покачав головой, сделала ещё один шаг назад. А Саша, вспомнив о страшных шрамах на её теле, подумала, что у бедняжки после такого просто обязан был выработаться вполне объяснимый страх перед проведением допросов. Да что и говорить, этого Алиханова Саша и сама боялась! А слава о нём ходила пострашнее, чем о Гордееве с командой!

Ввиду всего этого не заступиться за несчастную Митрофанову Саша не могла никак.

- Я не думаю, что в этом есть необходимость, - сказала она, совершенно не заботясь о том, что дерзостью своей вызовет ещё большую ярость штабс-капитана. – Этот ваш… Гордеев уже наверняка допросил Ксению Андреевну, и узнал от неё всё, что только возможно узнать. К чему вам переделывать его работу?

Алиханова разбирало нестерпимое желание сказать этой дерзкой рыжей ведьме, чтобы не совала нос, куда не просят, и ушла подобру-поздорову, но он сдержался, заметив, как на него смотрит добрая половина солдат и офицеров. А взгляд раненого Андрея Скворцова был суровее остальных. Поэтому, нехорошо усмехнувшись, штабс-капитан сказал:

- Боюсь, что подполковник Гордеев был слишком… непредвзят! Да и, к тому же, я очень сомневаюсь, что в постели им было до разговоров!

Среди солдат прошёлся изумлённый гул, но изумлялись скорее бесконечной грубостью Алиханова, нежели любовными похождениями Гордеева. А когда Саша в следующую секунду наградила штабс-капитана звонкой пощёчиной, гул усилился вдвое, а ефрейтор Скворцов не сдержал изумлённого возгласа.

- Это вам за ваши дивные манеры! - Прокомментировала Саша и, заметив, что Алиханов собирается что-то сказать, предупредила на всякий случай: - Скажете ещё что-то в этом роде, получите вторую!

А вот после этих слов все замолчали как по команде, и такая тишина повисла в воздухе, что стало слышно, как где-то за стеной скребётся мышь.

А уж тяжёлое дыхание разъярённого не на шутку Алиханова и вовсе звучало как оглушительный рёв, и сердце Саши сжималось в страхе с каждым последующим выдохом. Но, тем не менее, она храбро продолжила:

- Как вам не стыдно говорить такое о женщине?! Вы же офицер!

Это была Сашина любимая присказка, но на Алиханова она подействовала как красная тряпка на быка, и неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не Владимирцев, вышедший из своей комнаты на шум голосов.

- Что здесь у вас происходит? - Озадаченно спросил он, и, прихрамывая, подошёл ближе, отметив и воинственную алихановскую свиту, и перепуганную донельзя Ксению Митрофанову у Саши за спиной. А в воздухе витало такое напряжение, что, казалось, неминуемо убьёт током, если зазеваешься! Надо ли говорить, насколько Владимиру всё это не понравилось?

- Ваша… старая знакомая, очаровательная мадемуазель доктор, пытается препятствовать исполнению вашего же приказа, - пояснил Алиханов, сделав очередной неприятный намёк. - Насколько я помню, пленную сестру велено было допросить, когда она придёт в себя.

- Я думал, Гордеев уже сделал это.

- Гордеев, смею вам напомнить, снял с себя все полномочия, Владимир Петрович, - с наслаждением смакуя каждое слово, произнёс Алиханов. - По вашему же приказу, пленными он больше не распоряжается, разве вы забыли об этом?

“Мы попались в собственную же ловушку”, подумала Саша с упавшим сердцем. Ведь Владимирцев и впрямь взял всю ответственность за пленных на себя, и теперь от его имени действовал этот зверь Алиханов, отдавать которому Ксению было ни в коем случае нельзя! Обернувшись на Митрофанову, Саша заметила, что губы её дрожат - бедняжка была напугана и не скрывала этого.

“Ваше величество, где же вы?”, в отчаянии подумала Саша тогда. Она не сомневалась, что Мишель решил бы все возможные проблемы за секунду, а то и меньше! И уж точно не дал бы в обиду свою Ксению! Ладно, ладно, не “свою”, просто - Ксению. Но, так или иначе, он ни за что не позволил бы ей заново испытать все те ужасы, что она, по-видимому, уже испытала не раз на допросах вроде этого. Сама Ксения могла сколько угодно отмалчиваться, но шрамы на её теле лгать не станут.

А Алиханов не будет с ней церемониться. Саша сама прекрасно слышала, как он громче всех кричал о необходимости немедленного, вот прямо сиюминутного расстрела! Убивать он её, вероятно, не станет, не получив прямого приказа от Володи, но в том-то и дело, что Ксению вовсе не обязательно убивать! Она и так держалась из последних сил, бедняжка! И плохо держалась, судя по тому, что прыгнула с обрыва пару дней назад. Надо думать, допрос с пристрастием от лютого черкеса уж точно не добавит ей желания жить.

“Господи, да её же в первую очередь нужно отгородить от любых потрясений и травм, пока она не наделала очередных глупостей!”, в отчаянии подумала Саша и перевела полный мольбы взгляд на Владимирцева. А тот колебался, прекрасно понимая, что и Алиханов-то в своём праве, совершенно не в чем его упрекнуть.

Так, а где же Мишель? Ясное дело - его здесь нет, а иначе не заварилась бы вся эта каша! Однако в данной ситуации решение пришлось принимать самому. И хорошо ещё, что Саша подсказала единственно верное:

- Владимир Петрович, вот вы и допросите Ксению Андреевну! К тому же, вам будет проще, вы ведь старые знакомые!

Володя хотел, было, сказать, что впервые в жизни увидел графиню Митрофанову не далее, чем третьего дня, но потом разгадал Сашину уловку и спохватился. Да, действительно, это был хороший повод увести Ксению Андреевну подальше от штабс-капитана, при этом не потеряв себя в глазах своих же солдат. Разве что, в глазах одного лишь Алиханова? Но в данной ситуации его мнение Владимира Петровича волновало слабо.

Он помнил, как Алиханов вёл себя с пленным женщинами ещё до взятия Екатеринодара, года полтора назад. На правах полковничьего племянника штабс-капитан не гнушался захаживать к ним по вполне естественным надобностям каждую ночь, и не всегда пленницы были этому рады, но Алиханова это ничуть не смущало, а полковник Константинов на похождения племянника смотрел сквозь пальцы. Володю же от такой низости неизменно коробило, что тогда - что сейчас. А уж если представить, что в руки этого зверя попадёт невеста самого Мишеля Гордеева…! За Ксению становилось по-настоящему страшно. Вряд ли она знала о вражде между ними, но зато она видела, какими глазами Алиханов на неё смотрел, и этого было достаточно, чтобы дрожать как осиновый лист.

Так что, в данной ситуации Владимирцева можно ругать последними словами за то, что пошёл на поводу у женщины (как Алиханов) или же восхититься его бесконечным благородством (как мы с вами). Он мог дать штабс-капитану добро, а мог в очередной раз рискнуть своим авторитетом, что и сделал без малейших колебаний. Ради Ксении. И ради Мишеля, который никогда бы не простил ему бездействия.

- Александра Ивановна совершенно права, - сказал Владимир, взяв всего лишь двухсекундную паузу для размышлений. - Не утруждайтесь, капитан, я допрошу Ксению Андреевну сам. Мы с нею были добрыми соседями в прошлом, и, не сомневаюсь, по старой дружбе госпожа Митрофанова расскажет мне куда больше, чем вам. Можете быть свободным!

Что у Володи получалось особенно хорошо, так это повелительные интонации! Он говорил уверенно, но в то же время уважительно, так и хотелось подчиниться! Всем, кроме штабс-капитана. Он в ответ дёрнул щекой и стиснул зубы, сдерживая ругательство. И для начала посверлил немного взглядом ненавистного Владимира Петровича, который испортил ему такое дивное развлечение на сегодня! Но наш Володя без малейших усилий выдерживал взгляды самого Мишеля Гордеева и здорово в этом преуспел, так что Алиханов мог бы и не пытаться пронять его таким образом. Тогда в ход пошли слова. Неприятные, обидные, пропитанные ядом слова, на которые штабс-капитан также был большой мастер.

- Вот, значит, как? - Сухо спросил он, и, мельком взглянув на Александру, сказал Владимиру с усмешкой: - Знаете, ротмистр, тогда уж пусть лучше Гордеев командует, чем какая-то баба!

Фраза прозвучала чертовски двусмысленно, и неясно, имел ли в виду Алиханов саму Александру, или всё-таки намекал на не по-мужски мягкий характер Владимирцева? Как бы там ни было, с этими замечательными словами он зашагал к выходу, а двое ребят из свиты понуро поплелись за ним, расстроенные, что допрос с пристрастием отменяется. А вот Владимиру Петровичу офицерская честь не позволила стерпеть такого вопиющего хамства, и он уже собрался всерьёз взяться за дерзкого Алиханова, чтобы заставить его извиниться - либо вежливо, либо сразу ударом в челюсть, но положение вовремя спас Андрей Скворцов.

Раненный ефрейтор понял, куда дует ветер, и решил вмешаться. Очаровательная черноволосая красавица с грустными глазами спасла ему жизнь, а благородный ротмистр спас саму красавицу, и случиться кровопролитию Скворцов позволить не мог. Поэтому, схватив себя за больную ногу, он заорал на весь госпиталь, да так, что зазвенели стёкла.

Саша вздрогнула от неожиданности, Ксения же поспешно кинулась на выручку - что такое, где болит? А Владимир, поумерив свой пыл, замер на полпути. И когда Саша, перехватив Андрюшин заговорщицкий взгляд, сообразила, что к чему, то быстро взяла ситуацию под свой контроль. Пока не случилось непоправимого, Володю было нужно удержать - под любым предлогом оставить здесь, не дать кинуться вслед за Алихановым!

- Владимир Петрович, срочно несите таз с кипятком! - Скомандовала она.

- Господи, Андрей Лукьянович, да как же так могло получиться? - Сокрушалась в то же время не на шутку перепуганная Ксения. - Я ведь думала, что сделала всё правильно, ничего не должно было заболеть! Ох, простите, простите, это всё я виновата, мне не нужно было лезть, а нужно было дождаться доктора! Самонадеянная идиотка, я едва вас не погубила!

Переживала она, похоже, искренне, но рассказывать ей - что к чему Саша не поспешила, заметив, что Владимирцев колеблется. Соблазн пойти вслед за Алихановым и опровергнуть его заявления на счёт своего женского безволия Владимирцеву очень даже хотелось, но…

- Владимир Петрович, да быстрее же! - Поторопила Саша. - Что, не видите, он умирает!

- Господи боже, - выдохнула Ксения, схватившись за голову. - Господи, это я виновата!

- Владимир Петрович! - Не унималась Саша, в сердцах топнув ногой. - Срочно мне таз с кипятком! И бинтов, бинтов побольше! Вон они, там, у стены, на столике! Да скорее же, он вот-вот скончается от болевого шока, пока вы медлите!

- Боже мой, только не это… - Шептала Ксения.

- Ой, умира-а-а-а-а-ю-ю! - Протяжно завыл Скворцов. Актёр из него был никудышный, но в той напряжённой ситуации на фальшь в его голосе внимание обратила, разве что, Саша. Ксения, например, подвоха так и не заметила и бросилась на поиски бинтов - слава богу, вместе с Владимирцевым, который, наконец-то, опомнился и сделал нужный выбор.

- Владимир Петрович, таз вон там, у очага, я сама его туда поставила, - Ксения показала, куда именно. - А я найду бинты. Давайте поторопимся, пожалуйста, я очень вас прошу! Господи, это всё моя самонадеянность! Только бы он не умер!

Обманывать не на шутку разнервничавшуюся Ксюшу было, конечно, нехорошо, но деваться некуда. Саша убедила себя, что это ложь во спасение, как и Скворцов, который, улучив момент, весело подмигнул ей. Спрятав улыбку, Саша дождалась, пока ей подадут всё необходимое, и стала менять перевязку. Только тогда Ксения поняла, что что-то не так.

- Но… кровотечения-то и нет… - Растерянно проговорила она. - Я, право, не понимаю… отчего же вы так кричали, Андрей Лукьянович?

Продолжить расспросы не получилось, потому что Саша довольно ощутимо толкнула её в бок. И сказала с деланной строгостью:

- Подайте мне ножницы, Ксения Андреевна!

- А я, пожалуй, выйду на воздух, - сказал Владимирцев с извиняющимся видом. Второй раз Ксюшу толкать не пришлось, достаточно было послать ей многозначительный взгляд, что Александра и сделала. Она всё ещё боялась, что Владимирцев бросится вдогонку за штабс-капитаном, и в горячности наговорит ему лишнего, а то и хуже. Становиться причиной их ссоры и тем более драки Саша ни в коем случае не хотела, но Ксения не хотела того ещё больше.

- Я с вами, ротмистр! - Поспешно воскликнула она, кивнув в ответ на Сашин взгляд. - Если позволите, и если доктор отпустит.

- Уж ступайте, Ксения Андреевна. Ваша помощь больше не понадобится, и так помогли! - Отозвалась Саша, мысленно прося прощение за свою грубость.

- Ротмистр, у вас есть папиросы? – Догоняя Володю у выхода, спросила Ксения. - Мне так хочется курить…

Она, вообще-то, никогда в жизни не курила, но ради Владимирцева готова была начать! По правде говоря, она на всё была ради него готова теперь, после того, как он спас её от этого кошмарного человека, Руслана Алиханова.

Выйдя на крыльцо, они встали у перил бок о бок, и Ксения, устало вздохнув, прикурила от его спички, и сказала тихо:

- Спасибо вам.

- Разумеется, не за что, Ксения Андреевна, - ответил Владимирцев, задумчиво глядя в сторону. Похоже, он всё ещё витал в своих мыслях.

- Этот человек, он… - Ксюша нахмурилась, пытаясь понять, уместно ли говорить такие вещи о Володином сослуживце, но всё же решилась, и продолжила: - …он яро выступал за нашу казнь с самого начала, понимаете? И потом говорил, что меня ни в коем случае нельзя допускать к раненым, потому что я шпионка, и убью их всех, пока они будут спать… Господи, да он чудовище!

- Я давно знаю его, Ксения Андреевна, и, к сожалению, не с самой лучшей стороны, - со вздохом сказал Владимир Петрович. - Вы абсолютно правы на его счёт, так что я бы на вашем месте не задерживался на улице по вечерам, и старался держаться людных мест, если вы понимаете, о чём я. У нас нынче сложилась такая прискорбная ситуация, что безопасности вам я гарантировать не могу.

- И всё равно спасибо, - с грустной улыбкой ответила Ксения. Выдохнув дым, она подняла взгляд на заходящее солнце и стала смотреть вдаль с растерянным выражением лица. Затем алые губы тронула лёгкая улыбка. - Старые добрые соседи! Ну надо же было такое придумать! Вы-то, должно быть, московский? А я вот с Петербурга, всю жизнь прожила там. В Москве бывала заездами, с отцом. И, конечно, приезжала к Мише, когда выпадала такая возможность…

И у них завязалась на удивление лёгкая и непринуждённая беседа - так, словно они находились где-то на званом вечере у общих знакомых, пили дорогое шампанское и слушали негромкую музыку оркестра. Так что Саше, вышедшей через какое-то время из госпиталя, поначалу и не хотелось разрушать эту идиллию. Она просто встала позади, прижавшись спиной к дверям, и невольно слушала их негромкий разговор с растерянной улыбкой.

Определённо, Ксения Митрофанова была очень милой, в те моменты, когда не строила из себя царицу! Жаль, в глаза ей этого не скажешь, обидится ведь!

- Ох, Сашенька, а мы вас и не заметили! - С ласковой улыбкой произнёс Владимир Петрович, обернувшись, а Саша поспешила сделать вид, что вышла вот только что, секунду назад. Демонстративно закатив глаза, она сделала вид, что смахивает пот со лба.

- Сказать, что я утомилась - не сказать ничего! – Изрекла она. - Этот Скворцов – просто божье наказание, вечно у него всё не так! Да я к Ванечке за ночь просыпаюсь реже, чем к этому несносному ефрейтору!

Ксения улыбнулась её шутке, а затем спохватилась и поняла, что, похоже, лишняя здесь. Улыбнувшись теперь уже Владимирцеву, она сказала вкрадчиво:

- Пожалуй, мне пора. Последую вашему совету, не буду никуда выходить по вечерам. Спасибо вам ещё раз, Владимир Петрович! Это было очень благородно с вашей стороны.

И она ушла, получив от Володи располагающую улыбку в ответ. Саша встала на её место, и, проводив Ксюшу взглядом, невольно покачала головой.

- Кто бы мог подумать, что однажды так всё сложится! - С философским видом произнесла она. А затем, почувствовав на себе взгляд Владимирцева, улыбнулась, и сказала тепло: - Владимир Петрович, вы просто чудо! Спасибо, что вступились! Иначе мне пришлось бы идти за помощью к его величеству, чего я хотела бы меньше всего!

Что, серьёзно? Или это был всё тот же самообман? Как бы там ни было - идти к нему всё равно придётся, должна же она вернуть подарок? Но пока Саша старалась об этом не думать.

- Этот ваш капитан - настоящий злодей, - продолжила она, затягиваясь папиросой. - С таким, право слово, и на одном хуторе жить опасно! Как вы его только терпите?

- Он племянник полковника, а потому считает, что ему дозволено больше других. Мы вынуждены мириться, тут уж ничего не поделаешь.

- Но вы-то, Владимир Петрович, справились блестяще! - Не унималась Саша, всё ещё тронутая тем, как быстро герой Владимирцев кинулся на выручку двум дамам, попавшим в беду. И ведь спас их! По-настоящему спас, прогнал злобное чудовище прочь, назад в его логово… И, наверное, такой поступок заслуживал награды куда большей, чем простое “спасибо” на словах. Поэтому Саша, решившись на крайность, повернулась к Володе и, встав на цыпочки, поцеловала его в щёку.

И ещё неизвестно, кого такая нежность удивила больше - самого Владимирцева, или Мишеля, как раз в этот момент вышедшего во двор. Но скажем вам совершенно точно: Володя, в отличие от своего товарища, удивился приятно. Прикосновение девичьих губ было подобно лёгкому касанию мягких розовых лепестков, а их нежность сулила небывалые наслаждения, и Володе неминуемо захотелось большего. И то, что Мишель их увидел, Владимирцева ни в коей мере не расстроило.

А очень даже наоборот.

Поэтому, поверх Сашиного плеча Владимир Петрович перехватил его холодный взгляд и улыбнулся в ответ самой ядовитой улыбкой, на какую только был способен. Это был улыбка победителя. Улыбка, которую Мишелю безумно захотелось стереть с Володиного лица, но он вовремя вспомнил о благородстве и чувстве собственного достоинства. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, Мишель - холодно, Владимир Петрович - надменно. О, да, как оказалось, он тоже это умел! И когда Саша, проследив за его взглядом, увидела Мишеля совсем рядом, во дворе, ей сделалось не по себе.

“Он всё видел”, поняла она с трепетом. Первым порывом было подойти и объяснить, что он всё понял не так. А коли знал бы, какой поступок совершил Владимир Петрович - сам бы кинулся его целовать! А почему бы и нет? Разве не его невесту Володя так благородно спас?

Потом Саша вспомнила о своей крепчавшей с годами неприязни к этому человеку, и решила, что объяснять ему ничего не станет, а уж оправдываться не станет тем более! Много чести. Но всё же что-то тоскливо заныло в душе, а настроение разом испортилось.

Что ж, не у неё одной. Мишель, после этих многозначительных переглядок с Владимирцевым, пришёл к одному печальному и весьма неутешительному выводу: похоже, Володя был прав - у него, действительно, нет шансов. И эта сцена с поцелуем впервые заставила его задуматься о том, что он и впрямь может проиграть Владимирцеву, не дойдя до финиша.

И это будет самый крупный проигрыш в его жизни.



» 15 (тогда)

Москва, зима 1917 г.

Прошёл почти год с возвращения Адриана Кройтора в Россию и этот год оказался богатым на события. Война, которую затеял Гордеев, достигла своего апогея к началу лета, когда он оправился от своих травм и на твёрдых ногах вышел из госпиталя. Но к тому моменту у княгини Волконской уже имелось серьёзное оружие против не на шутку разошедшегося министра - Адриан Кройтор в финансовых вопросах всегда оказывался на два шага впереди, бесполезно и пытаться перехитрить его! Но Иван Гордеев всё же попытался, а иначе он не был бы Гордеевым, не так ли? Попытка разорить “Надежду” к августу 1916-го увенчалась успехом, отель закрыли на карантин в связи с якобы процветающим тифом среди постояльцев, а инспекция при проверке обнаружила наличие десятерых больных и отсутствие санитарных документов. Вот только одного Гордеев не учёл - отель “Надежда” княгине Волконской больше не принадлежал. Несмотря на то, что после кормильца “Центрального” этот отель оставался вторым по прибыльности, генеральша продала его едва ли не на той же неделе, как вернула себе Адриана. Он подготовил необходимые бумаги очень быстро, а покупатель у княгини имелся давно - старый товарищ её мужа, уважаемый в правительстве человек, и, по совместительству, кузен ещё одного министра. Внутренних дел. Которому, разумеется, не понравилось, что их недавнее приобретение задушили в зародыше, не дав “Надежде” толком развернуться. Какой тиф? Какой рассадник болезней? И откуда, боже правый, взялись эти десять человек заражённых? Министр внутренних дел, надо отдать ему должное, кузена в беде не бросил, и пообещал выяснить, что за чертовщина происходит с “Надеждой” и кто же это такой смелый начал копать под их многоуважаемую семью?

Что ж, выяснил.

На следующий день Ивана Гордеева сняли с должности без возможности возвращения. Здесь, надо отметить, сыграло сразу несколько факторов: во первых, в последние годы политика Ивана Кирилловича и впрямь была неустойчивой, он еле держался на плаву, да и то благодаря поддержке Андрея Митрофанова. После загадочной смерти Юлии Волконской два года назад, дела Гордеева и вовсе сделались хуже некуда - многие коллеги отвернулись от него, другие же стали относиться весьма прохладно, третьи - и вовсе не гнушались за его спиной пускать сплетни о том, что Иван Гордеев сам свёл собственную жену в могилу. Свадьба с бедной мещанкой Алёной Тихоновой лишь подлила масла в огонь, за такую выходку Гордеева перестали приглашать во многие знатные дома Москвы и Петербурга, не имея ни малейшего желания видеть в стенах своего дома “эту падшую женщину”. Но Иван Кириллович не унывал, ради Алёны он был готов принести на заклание и княжеский титул, и политическую карьеру - да что угодно, лишь бы быть с нею одной! И на мнение общественности он плевал до тех пор, пока не поругался с Андреем Митрофановым. Причиной стал разрыв помолвки их детей, Мишеля и Ксении. Митрофанов коротко и ясно изложил свои требования тогда - либо Гордеев влияет на сына и убеждает в необходимости этой свадьбы, либо… Как мы с вами уже знаем, повлиять на Мишеля Иван Кириллович не смог даже шантажом, упрямый сын наотрез отказался жениться на Ксении и уехал на фронт, а Андрей Митрофанов сделал Гордееву ручкой и уехал в Петербург, разорвав всяческие отношения со своим бывшим другом-министром.

Гордееву, впрочем, тоже пришлось переехать в Петербург через некоторое время - там у него ещё были люди, что могли помочь, да и о “падшей женщине Алёне Тихоновой” там почти никто не слышал… Однако Митрофанов даже здороваться с ним перестал, не говоря уж о том, чтобы помогать в финансировании его прожектов, и Гордеев остался наедине со своей бедой.

Нужные люди, конечно, помогли - кое-как удалось восстановиться на службе, но ситуация в стране была настолько шаткой, что Гордеев запаниковал. А тут ещё эта старая ведьма генеральша, от которой только и жди подвоха! И у неё-то, как назло, дела идут в гору - украла его отели, и живёт себе припеваючи, процветает! А ведь эти отели принадлежали Юлии, его жене, и Гордеев тоже имел на них право! Но, раз уж княгиня считала себя самой умной - что ж, она напросилась сама. Иван Кириллович решил на нести удар, не дожидаясь, пока генеральша нападёт первой - боялся, по правде говоря, этого удара не пережить. После его блестящей операции, “Центральный” сначала закрыли, а потом и вовсе снесли - Гордеев ликовал, но и княгиня в долгу не осталась.

И вот, представьте себе, бедняга министр и так держался на плаву из последних сил, а тут - этот пожар в его загородном доме, едва не погубивший его самого, и стоивший жизни его верным слугам, Петру и Георгию. Из-за страшных ожогов и травм Иван Кириллович на целых полгода оказался прикованным к госпитальной постели, а уж этого времени хватило, чтобы придумать достойную месть. Помимо “Центрального”, с которого покойная Юлия готова была сдувать пылинки, у Волконских была ещё одна ценность - Большой дом, огромное имение неподалёку от Москвы. Гордеев решил ударить побольнее, для чего и нанял нужных людей. Формально он был чист: кто бы мог обвинить его, несчастного калеку, прикованного к постели, с трудом встающего даже по нужде? Никакого Дружинина Иван Кириллович не боялся - придраться не к чему, а то, что именно он организовал этот разгром в Большом доме ещё нужно доказать.

Кто же знал, что в усадьбе в тот момент так неудачно окажется Катерина! Племянницу Гордееву было жаль, но он предпочитал считать её гибель трагической случайностью, и не видел в этом своей вины. А вообще - это генеральша виновата! Если бы она не выгнала Катеньку из дома, то княжна не поехала бы ни в какую усадьбу, а сидела бы себе спокойно в уютной московской квартире, бок о бок с этой старой каргой!

И вот, что из этого вышло. Катя мертва, а конца и края войне по-прежнему не видно! Гордеев надеялся, что княгиня хотя бы умрёт от горя или инфаркта, как любая уважающая себя бабушка, потерявшая любимую внучку, но этой проклятой старухе всё было нипочём! Такое равнодушие к погибшей княжне Гордеев счёл неуместным, и, уже выйдя из госпиталя к тому моменту, придумал ещё одну гениальную аферу с разорением “Надежды”, последнего оплота благосостояния Волконских. Затевая очередную кровавую месть, Гордеев ставил целью разорить княгиню подчистую, чтобы потом посмотреть, как будет мучиться в нищете она, старая дворянка, привыкшая к роскоши с детских лет…

Но, в итоге, сделал хуже самому себе. Он даже и представить не мог, что эта хитрая женщина окажется настолько бездушной, что осмелится продать “Надежду”, ту самую “Надежду” в которую Юленька вложила столько трудов…! Кажется, княгиня даже клялась дочери, незадолго до её смерти, что оставит отель при себе, что бы ни случилось! И вот, нате пожалуйста, продала! И плевать она хотела на клятвы собственной дочери, и уж точно не трогали её ни в коей мере такие эфемерные вещи, как Юлины желания и мечты! Гордеев, признаться, подобному хладнокровию был удивлён, хотя, казалось бы, давно уже не питал на счёт своей тёщи излишних иллюзий…

Он осознал свою ошибку лишь в тот момент, когда узнал, кто отныне хозяйничал в отеле княгини Волконской. Но назад пути не было, а неприятности не заставили себя долго ждать. Летом 1916-го года Иван Кириллович Гордеев потерял свою должность в министерстве, а осенью объявил о банкротстве банк, где он хранил свои сбережения. Несчастливая случайность, вероятно? В военные годы экономика переживала не самые лучшие времена, однако известно совершенно точно, что прежде к хозяину банка захаживал некий румын, господин К., назвавшийся деловым человеком из Букарешта, и имел с ним долгую беседу. Результатом стал договор о сотрудничестве, и господин К. убедил владельца банка вложить большую часть средств в его активы, обещая неземные богатства и сказочную прибыль. Наутро активы обесценились, колоссальная сумма денег улетела в пустоту (а Гордеев был уверен, что в карман ушлого господина К.), расходы вчетверо превысили доходы, а шестнадцать из двадцати вкладчиков вдруг по каким-то причинам отказались продолжать сотрудничество, и, аннулировав договора, забрали свои финансовые средства и отнесли их в другой банк, открывшийся неподалёку. Хозяином, что примечательно, тоже стал какой-то румын, а условия у него были гораздо выгоднее!

О, пожалуйста, не думайте плохо про Адриана! Владелец того банка, как удалось выяснить, и был тем человеком, что действовал от имени Гордеева, пока министр лежал в госпитале. Именно он ездил в Москву, чтобы собрать отряд для штурма Большого дома - обо всём этом стало известно от Владислава Дружинина, а уж он-то не стал бы говорить просто так!

К несчастью для Гордеева, перед ним и его семьёй замаячила та самая нищета, которую он собирался устроить для княгини Волконской. И, похоже, этому радовались все, кроме Александры. Конечно, она ненавидела Гордеева всей душой, но в то же время не могла не понимать, что вместе с ним стремительно уйдут на дно её матушка и брат. Воздействовать на княгиню было заведомо бесполезно - та, после смерти Катерины, будто в какой-то момент помешалась, сделалась ещё жёстче, ещё нетерпимее, ещё суровее. И ещё больше напоминала Мишеля своим поведением - точно так же бесполезно было что-то доказывать ей, или переубеждать. Однако Саша не теряла надежды, и каждый раз, изо дня в день, умоляла её остановиться. Надо ли говорить, что к просьбам этим генеральша оставалась глуха? Сурово поджав губы, по своей излюбленной привычке, она всякий раз отключала слух, когда Саша начинала объяснять, что из-за их с Гордеевым войны страдают и будут страдать невинные люди.

Княгине попросту не было до этого дела. Будущее Алёны волновало её в последнюю очередь - и это ещё скажите спасибо, что генеральша не взялась за неё первым делом! Учитывая то, что Гордеев погубил её Юлию ради свадьбы с порочной мадам Тихоновой, старая княгиня проявила невероятное великодушие, сохранив Алёне жизнь!

Что касается Арсения… Да, здесь посложнее. Мальчика жаль, но генеральша отчего-то была убеждена - если он чего-то стоит, то всего добьётся в этой жизни сам, как до него сделал это Миша, её старший внук. До сих пор не могла забыть старая княгиня того удивительного поступка - в начале своей военной карьеры Мишель, имевший до того двойную фамилию, взял фамилию матери, и сделался Волконским - для того, чтобы никто и никогда не узнал о том, что он имеет отношение к министру Гордееву, влиятельному человеку. Тем самым он поставил себя наравне с остальными, не требуя ни малейших поблажек из-за своего влиятельного отца, и за это его уважали ещё больше. А этот мальчик, Арсений, ну что ж… ему, вероятно, придётся нелегко - но, с другой стороны, кому сейчас легко? Вот так и отвечала старая княгиня Александре, с большим успехом изображая из себя неприступную каменную твердыню, а сама давно уже решила, что и Арсения заберёт к себе, если дела станут совсем уж плохи. В конце концов, он её родной внук! Но Сашу она в свои планы, разумеется, не посвящала, а та не находила себе места от волнения.

Отчаявшись, она стала умолять одуматься Адриана, но этот вариант был и вовсе безнадёжен. Кройтор ответил категорическим отказом, но всё же это был хороший знак, ибо с того самого дня, как Катерина вышла замуж за Сергея, Адриан с Сашей не разговаривал вообще, делая вид, что не замечает её! А тут заговорил, и довольно вежливо объяснил, что останавливаться не намерен, а ей лучше отойти в сторонку, если не хочет стать случайной жертвой в этой битве двух исполинов.

Но надежда, как говорится, умирает последней. В отчаянных попытках спасти мать и брата, Саша пришла к Владиславу Дружинину. Он был единственным человеком, кому она доверяла как самой себе, и как минимум Саша надеялась на понимание. Что ж, Дружинин не разочаровал, и пообещал придумать что-нибудь, и “попытаться спасти хотя бы мальчика”. Вот почему, когда случилось страшное, и Саше сказали, что Арсения увёз “какой-то военный человек” она без малейших сомнений решила, что это и был Владислав Павлович, каким-то чудом вернувшийся в страну.

Ну, а пока ему удалось лишь одно: добиться, чтобы Арсения не отчисляли из пажеского корпуса. Благодаря протекции генерал-майора, он смог продолжать обучение, несмотря на насущные проблемы в семье - что ж, Гордеевы и этому были рады! А уж Сашина признательность Владиславу Павловичу не знала границ.

А в феврале 17-го года он вдруг сообщил о своём отъезде, и тогда-то Саша поняла, что это конец. Наверное, можно сказать, что за эти четыре года мимолётных встреч и совместных чаепитий на квартире у княгини, Саша успела привязаться к нему, и даже полюбить. Ей, всю жизнь прожившей подле отца, ныне не хватало этой отцовской заботы, а Владислав Дружинин - добродушный, открытый, и какой-то… свой! - как нельзя лучше подходил на эту роль. Да и сам он, признаться, проникся к Саше искренней симпатией, и не раздумывая рискнул жизнью ради неё, когда бросился следом в ледяную воду…

Тем не менее, женщина, которую он любил, приняла предложение стать его женой, но настояла на переезде Дружинина в другую страну, потому что сама в России жить не хотела. Владислав Павлович согласился, не раздумывая. Сорокапятилетний мужчина, не имеющий ни детей, ни близких родственников - что держало его в Москве? Пресловутый патриотизм, о котором столько говорили в последнее время? Что ж… забегая вперёд, и взглянув на те события, что последовали за семнадцатым годом - станете ли вы его судить? К тому же, родину Дружинин как раз и не предал - служил он по-прежнему российской армии, а вот место жительства сменил без малейших сожалений, и уехал к Лучии Йорге в Букарешт.

Об этом решении он сообщил генеральше холодным февральским вечером, во время одного из чаепитий, которые уже стали легендарными, и вошли в семейную историю как “генеральские посиделки”, с лёгкой руки Адриана Кройтора. Он, хитро блестя глазами, говорил, что имел в виду исключительно генеральский титул Владислава Павловича, но уж никак не прозвище старой княгини, но ему, конечно, никто и не думал верить!

В тот вечер на посиделках присутствовал так же ненавистный Саше Алексей Николаевич, недавно приехавший в очередной отпуск, и Воробьёвы - Марина с Викентием. Их с разрешения генеральши пригласила сама Саша, объяснив это тем, что Викентий Иннокентьевич и Марина Викторовна проводят свои последние дни в Москве, и уже послезавтра уезжают в Петербург навсегда. Дела с частной клиникой Воробьёва в пригороде стали совсем плохи, и её, увы, пришлось продать прежде, чем она начала бы приносить убытки. И как бы ни жаль было расставаться с делом всей своей жизни, но Викентий Иннокентьевич вынужден был сделать это, понимая - семья и достаток всё же важнее. И никто не стал его за это осуждать, хоть Воробьёв и боялся, что старая княгиня выскажется по этому поводу, ведь больницу Викентию подарила покойная Юлия Николаевна… Но княгиня, сама не так давно продавшая Юлину любимую “Надежду” решила, что судить Воробьёва точно не имеет права, а потому эту тему за чаепитием не поднимали.

Да и в целом, проходило оно на весьма позитивной волне, а всё благодаря Алексею Николаевичу, который везде становился душой компании и веселил всех остроумными шутками. Ныне он рассказывал о своих военных подвигах, по просьбе Марины Воробьёвой, которой любопытно было послушать, откуда на груди полковника Волконского взялся новый орден - святая Анна, за храбрость. И пока Алексей восстанавливал картину событий, взяв вместо штыка - столовый нож, а вместо немецкого солдата - Адриана Кройтора (тот охотно поучаствовал в миниатюре), Саша сидела с грустным лицом, и теребила салфетку, стараясь не поднимать головы. Дело было вовсе не в том, что её будто нарочно посадили по левую руку от ненавистного Алексея Николаевича - о, нет, подобное соседство её ничуть не заботило. А вот этот орден… очень знакомый, точно такой же Саша видела и у Мишеля когда-то давным-давно. Болезненно резанули по сердцу старые воспоминания: господи, уже два года прошло, а она всё ещё помнит, будто это свершилось вчера… Его взгляд, его улыбку, поцелуи… Прикосновения его рук. Но девичьи грёзы разбивались о жестокое прощание, когда Мишель сказал, что не любит её и никогда не любил. И тогда Сашины мечты превращались в ненависть, и чем чаще она вспоминала, тем сильнее эта ненависть становилась. Под конец ей сделалось совсем дурно, невыносимо. А Алексей всё говорил и говорил, а Марина всё спрашивала и спрашивала, и непринуждённая беседа лилась за столом вместе с горячим чаем и изысканным красным вином, которое генеральша ещё умудрялась где-то доставать, несмотря на сухой закон и царившую в городе нищету. Саша слушала вполуха увлекательные рассказы Алексея Николаевича, а сама думала о том, как же ей жить дальше.

Генеральша продала два отеля из трёх, и уже перевела все деньги на свой счёт в банке, в Софии. Она подготавливала пути к отступлению, и собиралась навсегда покинуть страну, но прежде отомстив Гордееву за дочь и внучку. И её совсем не тревожило, что вместе с ним она отомстит так же и Алёне с Арсением, а Саша всё никак не могла с этим мириться.

Дружинин, единственная родная душа, кто понимал её и поддерживал - и тот объявил об отъезде! Но как же без него? Не будет его, и на кого же Саша останется? Как же она справится одна? А Арсений, что станет с ним?

“Все меня покидают”, думала Саша, в растерянности перекладывая с места на место серебряную чайную ложечку. “Сначала отец, затем… ОН, теперь вот княгиня, и Владислав Павлович! И даже Воробьёвы - и те уезжают!”

Воробьёвы, положим, собирались не так уж и далеко - к старшей дочери в Петербург, но всё же Саша с трудом представляла себе Басманную больницу без Марины Викторовны. Мадам Воробьёва была доктором от Бога, её наставницей и едва ли не второй матерью, и столькому научила, превратив за пару лет из простой медсестры пускай и в молодого, но подающего большие надежды врача. И, признаться честно, Саша не имела ни малейшего представления, как будет справляться без помощи в своей новой должности, и это пугало её, и вгоняло в отчаяние. Но Марина ничуть по этому поводу не беспокоилась, твёрдо заявив, что она в способностях своей ученицы уверена не меньше, чем в собственных.

И даже как-то не верилось теперь, что это их последнее совместное чаепитие! Через день Воробьёвых уже не будет в Москве, а через месяц уедет и княгиня, и тогда Сашенька останется совсем одна. О том, чтобы ехать в Петербург к матери и Гордееву - речи даже и не шло. Саша не сомневалась, что Иван Кириллович устроит ей райскую жизнь ещё на вокзале, в первый день приезда! - и отомстит сразу за всё: и за то, что настроила против него Арсения, и за то, что поддерживала Мишеля в борьбе против гордеевских бесчинств, и, самое главное, за крепкую дружбу с ненавистной генеральшей.

А потому это последнее чаепитие пахло неминуемой безнадёжностью. И если бы не весёлый и беззаботный Алексей с его историями, то, несомненно, все сидели бы сейчас с грустными лицами, и скорбно молчали, будто на похоронах. Поблагодарить что ли его, этого несносного князя Волконского? Разряжать обстановку он умел так же мастерски, как и накалять! История про подвиг, за который ему дали Святую Анну сменилась ещё одной, не менее живой и интересной - о том, как князь получил на своё тридцатипятилетие в подарок от своего командира, генерала Алексеева, именной револьвер. На рукоятке красовалась резная буква “А”, выведенная готическим шрифтом, и, вроде как, раньше этот револьвер принадлежал самому Алексееву. Но тот не пожалел распрощаться с такой памятной вещью ради одного из самых храбрых своих офицеров, Алексея Николаевича Волконского! В нём были особые пули и гильзы, фланцевые, клеймёные точно такой же буквой “А” - по старинной легенде Алексеев сам заказал их для себя лет эдак с десять назад, после одного интересного случая. Они с офицерами упражнялись в стрельбе, и в конце возник спор, чья же пуля поразила мишень первой? Точный выстрел принадлежал Алексееву, но его оппонент был убедительнее, и тогда Алексеев в шутку сказал, что в следующий раз пометит своё оружие особым знаком, и тогда ему не придётся ничего доказывать! Из этого рассказа следовало, что полковнику Волконскому была оказана величайшая честь, даже старая княгиня позволила себе улыбку, с гордостью глядя на сына. А он всё рассказывал и рассказывал, подключая к беседе остальных (и, между прочим, Александру тоже, как ни в чём не бывало), и обычно неразговорчивая и серьёзная Марина смеялась наравне с остальными, и не только смеялась, но и шутила сама - представьте себе! Юмор у неё, правда, был исключительно чёрный, в её духе, но, тем не менее, веселил он всех, начиная с притихшей Сашеньки, заканчивая жизнерадостным Адрианом.

Расходиться в тот вечер не хотелось никому, до того весело и хорошо сидели! Да и чувство этой последней встречи тяготело над каждым и заставляло сердце сжиматься от тоски, но, тем не менее, первой из-за стола поднялась Марина Викторовна. Часы показывали половину первого: так долго в гостях у княгини не засиживались никогда прежде, но сегодня случай был особенный, и генеральша попросила мадам Воробьёву задержаться ещё ненадолго.

Та сослалась на ранний подъём завтра поутру - она собиралась шестичасовым экспрессом ехать в пригород, в бывшую больницу Викентия Иннокентьевича, чтобы забрать вещи из своего кабинета, а заодно и проверить, как идут дела у новых хозяев. И все к этому объяснению отнеслись с пониманием, и уже собрались отпустить Воробьёвых с миром, но вмешался всё тот же Алексей.

- Вам нет нужны уходить так рано, когда веселье только начинается, - сказал он Марине с обольстительной улыбкой, будто и не стесняясь вовсе её присутствовавшего здесь же мужа. - Поедемте завтра вместе, я отвезу вас на своей карете, но только, пожалуйста, ближе к обеду - я ненавижу просыпаться ни свет ни заря!

Саша собралась, было, озадачиться - за какой такой надобностью собрался князь в их сельскую глушь? Но потом поняла, поняла прежде, чем успела довести до конца собственную мысль - по голосу его поняла, по печальным голубым глазам… И, вскинув голову, посмотрела на отрывной календарь на стене.

Завтра исполнится ровно год со дня смерти Катерины Михайловны. А Саша, замучившись со своей больницей, и переживаниями за мать с братом, едва не забыла об этом! А вот Алексей помнил… Этот бесчеловечный ублюдок, для которого не существовало ничего святого - помнил, и специально взял отпуск на эти дни, чтобы приехать домой, и сходить на могилу к любимой племяннице! А она, Сашенька, такая хорошая и добрая, защитница слабых и поборница справедливости, начисто забыла о Катерине Михайловне, Боже, какой позор! Она едва ли не напросилась с ними, но, вовремя представив, что придётся провести пару часов в узком пространстве кареты с этим монстром, быстро переменила своё решение. Лучше она сходит в церковь завтра поутру, помолится о душе бедной Катюши, и поставит свечку ей за упокой. Так будет правильно. Да и потом, Саша не хотела смотреть на руины Большого дома. Пусть он останется в её памяти таким, каким она его знала всегда: роскошной барской усадьбой с мраморным львом на фронтоне. Она до сих пор помнила тот день, когда Мишель привёл её туда впервые - и как дивно пахло вокруг черничными пирожками, и как загадочно смотрел на неё тогда молодой князь….

Тряхнув волосами, Саша стала слушать, как Алексей с Адрианом в два голоса упрашивают Марину остаться, и та, под конец, со смехом сдаётся, и садится обратно за стол, выставив руки ладонями вперёд.

- Убедили, убедили, Алексей Николаевич! Умеете найти ключик к женскому сердцу! - Подмигнув, сказала Воробьёва, а полковник в долгу не остался и подмигнул в ответ.

- Тем и славен, Марина Викторовна, тем и славен!

И рассмеялись оба, бессовестные.

Прощались ближе к четырём утра, на такой же жизнерадостной ноте, а Дружинина и вовсе не отпустили, убедив переночевать в бывшей спальне Катерины, чтобы не выходить из дома в такую пору одному. И вот, когда все разошлись, в столовой остались только Саша да дворецкий Аркадий. Он убирал со стола, а она всё собиралась ему помочь, но от усталости так и не смогла подняться, и осталась сидеть, уронив голову на руки. Аркадий что-то говорил, говорил, пытался развлечь взгрустнувшую девушку, но вскоре понял, что это бесполезно, и притих. А потом вернулась генеральша, и, кутаясь в тёплую шаль, встала в дверях и стала смотреть на уныло сидящую среди остатков пиршества Сашу. Та, почувствовав на себе её взгляд, подняла голову.

- Я ещё нужна вам? Приготовить отвар для сна?

- Смотрела ли ты на часы? Скоро утро, какой отвар! Ступай отдыхать, на тебе лица нет.

- Я всё равно не усну. Лучше помогу Аркадию, пока есть силы…

- Что случилось на этот раз? - Заранее нахмурившись, спросила княгиня, и подошла к Саше поближе. - Если это из-за Алексея, то можешь не беспокоиться, в твою спальню он этой ночью не придёт.

- Князь здесь совершенно не причём, - отозвалась Саша, массируя виски, что начали противно и надсадно ныть ещё с полчаса назад. - Просто я расстроилась из-за отъезда Владислава Павловича. Это было так неожиданно, и… я хочу сказать, мы ведь с ним больше никогда не увидимся, если он уедет? Стыдно, наверное, признаваться в моей к нему привязанности, но… он почти заменил мне отца за эти годы! Или заботливого дядюшку, которого у меня никогда не было.

- А мне он как ещё один сын, - с грустью сказала княгиня. И, облокотившись о стол, стала смотреть на тёмное небо за окном. - И мне тоже очень горько из-за его отъезда. Но это его выбор, и мы не можем его за это судить. Зато можем помолиться за него, и пожелать ему счастья!

- Да, да, безусловно! Но всё же… Господи, как это грустно! В последнее время я замечаю всё чаще: все люди, к которым я привязываюсь, неизменно покидают меня. Сначала мой папа, затем Владислав Павлович, Марина Викторовна с Викентием Иннокентьевичем, и даже вы…

Озвучивать свои симпатии к княгине, может быть, и не стоило, зная её категорическую нетерпимость к разного рода сантиментам, однако сказанного не вернуть. Саша, на всякий случай, подняла глаза и посмотрела, какую реакцию произвели эти слова. И не ошиблась: княгиня, и впрямь, выглядела слегка удивлённой.

Однако вовсе не из-за того, что Саша призналась в тёплых чувствах к ней.

- Что значит - я? - Спросила она, изогнув брови. - По-твоему, я поеду в Софию одна? Ха-ха, девочка моя, как только тебе в голову пришла подобная глупость! Ты едешь со мной, Саша, а иначе и быть не может! Неужели ты подумала, что я брошу тебя?

Она так ласково назвала её “Сашей”, но Александра этого даже не заметила, во все глаза глядя на старую княгиню и не веря собственным ушам.



» 16 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Когда Мишель отвернулся от окрылённого победой Володи, то увидел, что к нему со всех ног спешит Филипп Аверин, придерживая фуражку, чтобы не слетела на бегу.

- Ваше превосходительство! - Воскликнул он, притормозив у плетня, но его командир понял всё без лишних слов, увидев, как поручик Беспутников выводит из сарая, что неподалёку, пленного Илью Васильева.

- Уже вижу, - ответил Мишель, и Аверин, обернувшись через плечо, тяжко выдохнул. – С моей стороны, конечно, наивно будет надеяться, что его ведут на расстрел?

- Увы, - Филипп покачал головой. - На очную ставку с Константиновым.

- Вот как? И чья же это была гениальная идея?

- Э-э… - Аверин замялся и, не называя имён, кивнул в сторону Владимира Петровича, который по-прежнему стоял на крылечке в компании Александры. – А ещё господин ротмистр настаивал, чтобы именно вы присутствовали при допросе.

А вот это Мишелю показалось уже самым настоящим произволом, и желание стереть Владимирцева с лица земли усилилось вдвое.

- Да? А что же не он сам?!

- Э-э… хм… - Сняв фуражку, Аверин почесал кучерявую голову и, пожав плечами, предположил: - Вероятно, у него имеются дела поважнее! Уж больно барышня хороша, а, ваше превосходительство? То-то наш ротмистр и растаял!

- Хороша, - не стал спорить Мишель, но ответ его прозвучал всё равно недружелюбно. Аверин вздохнул вдругорядь и рискнул продолжить беседу, невзирая на то, что командир был явно не в духе:

- Может статься, не так всё и безнадёжно с этой затеей, ваше превосходительство? Хуже-то от этой беседы тет-а-тет точно никому не станет! В крайнем случае, эти двое заявят, что впервые в жизни видят друг друга, вот и всё!

- Филипп, ну хоть ты не будь таким наивным! Этот Васильев - хитроумный сукин сын, готовый на всё для победы Красной армии. Разумеется, он с первых же секунд скажет, что Константинов - предатель, ничтожество и подлец, и охотно поделится, какой-нибудь страшной тайной о том, что наш полковник ест сердца младенцев на ужин. Ему главное – внести раздор в наши ряды, заставить нас подозревать друг друга, а ещё лучше казнить Константинова, чтобы другим было неповадно!

- А я бы и слова не сказал, если бы вы отдали такой приказ, - между делом обронил Аверин. - Мы с покойным Гришей Роговцевым были лучшими друзьями, а он, получается, погиб по воле этого ублю… - Спохватившись, Филипп прикусил язык, а затем перебил сам себя, увидев спешащую в их сторону Марью Николаевну. - Господи, ну а ей-то что опять от нас нужно?!

Мишель перевёл взгляд на мадемуазель Константинову и для начала кивнул ей в знак приветствия - приличия-то, кажется, никто не отменял? Вот только Маше было совершенно не до них, потому она, прямо с ходу, не успев остановиться, принялась выражать своё безграничное возмущение:

- Что вы задумали в очередной раз, будьте вы прокляты?! Свести моего пожилого отца с этим… с этим… с этим выродком! Да он же убьёт его, голыми руками задушит, это же прирождённый убийца!

Мишель даже и не знал, с чего начать ответную речь: с того, что один на один беззащитного и закованного в цепи полковника с вооружённым до зубов Васильевым оставлять уж точно никто не собирается, или - с того, что, вообще-то, идея была Володина, стало быть, все претензии к нему? Поразмыслив немного, Мишель решил и вовсе не отвечать. Ясно же, что Марья Николаевна в запале его и не услышит, какие доводы ни приводи.

- Да вы же ещё хуже, чем я думала, если допускаете такое! - Не унималась она. - Я вам не позволю, слышите, не позволю! Вы сейчас впустите убийцу к моему отцу, а потом скажете с сожалением, что всё случилось само собой, и вас не накажут за его смерть! Какой чудесный способ отомстить и выйти сухим из воды! Вы - коварный и расчётливый мерзавец, я ненавижу, ненавижу вас!

“Господи, ну опять!”, с раздражением подумал Мишель и перевёл взгляд на самого Васильева, которого уже подвели совсем близко. - И почему всё это должен выслушивать я, а не автор сей почётной задумки, наш человеколюбивый Владимирцев…?”

Вовремя вмешался Аверин, уставший слушать, как командира поливает грязью сия глубоко заблуждающаяся мадемуазель, а потому, подойдя к Марье Николаевне, он осторожно взял её под локоток и отвёл в сторону.

- Барышня, тише, пожалуйста, не надо так кричать! Не мешайте расследованию, будьте любезны. Позвольте, я провожу вас?

- Уберите от меня руки! Гордеевская шайка, чёрт бы вас побрал, вы все здесь точно такие же, как этот бездушный мерзавец, да я… - Увы, Марья Николаевна так и не договорила.

Дальнейшее произошло в считанные секунды, правда, ей самой показалось, что растянулись они на целую вечность. Время словно замерло: она отчётливо видела, как пленный Васильев вырывается из цепкой хватки поручика и стремительной тенью бросается к ним, в одно мимолётное движение вынимает нож из-за пояса Филиппа Аверина, а затем резко кидается на неё саму. Марья Николаевна успела подумать в тот момент, что её ребёнок, похоже, уже никогда не появится на свет, да так она и не узнает - мальчик это был или девочка? Зажмурившись от страха, Маша приготовилась встретить смерть, но, как ни странно, ничего не произошло.

А всё потому, что тот, кого она называла бездушным мерзавцем и обвиняла во всех смертных грехах с полминуты назад, не пожалев собственной жизни закрыл её собой в самый последний момент. Мишель тоже видел молниеносные движения Васильева, а реакция у него была не хуже - вовремя успел, принял единственное возможное в данной ситуации решение.

Поэтому удар, который должен был положить конец жизни Марьи Николаевны, пришёлся в него самого. Резко, сильно, безумно болезненно охотничий нож Филиппа Аверина вошёл в левое плечо по самую рукоятку. Ещё секунда полнейших безмолвия и бездействия, а затем Мишель, поморщившись, вытянул нож одним простым и быстрым движением - так, словно это было не его плечо вовсе, а чьё-то чужое. Какого-то другого, постороннего человека, который не в состоянии чувствовать боль. По-прежнему ни говоря не слова, он что было сил нанёс ответный удар, всадив этот же злополучный нож в плечо самого Васильева. Тот не успел увернуться и закричал от боли, а в следующую секунду от испуга завизжала пронзительно Марья Николаевна. И запоздало отскочила назад, всё ещё боясь, что ей могут причинить вред.

- О, простите великодушно, мадемуазель Константинова! - Издевательски сказал Мишель, зажимая здоровой рукой плечо, из которого теперь нещадно хлестала кровь. - Что-то я увлёкся, едва не убил человека на ваших глазах! Вы были правы, я бездушное чудовище, но что же взять с такого как я?

- Ваше превосходительство, вы в порядке? - Перепуганный до смерти Аверин кинулся к нему, не зная, чем помочь, а когда Мишель кивнул, унтер вдруг развернулся и, бросившись к упавшему на колени Васильеву, повалил того в пыль и принялся с ожесточением пинать.

Марья Николаевна закрыла лицо руками и заплакала, почему-то так и не додумавшись уйти, чтобы не видеть всего этого. Подоспевший поручик Беспутников стал оттаскивать разъярившегося не на шутку Аверина от пленного красноармейца, но если б это было так просто! Хорошо Владимирцев помог, они с Сашей прибежали почти одновременно, но она, правда, чуточку быстрее.

- О, Господи, ваше величество, как вы?! - Побледневшими губами прошептала она, и неуверенно остановилась рядом с Мишелем, заметив его недобрый, холодный взгляд. Ну, он не специально, скажем сразу, получилось это само собой! Просто ему было очень больно, а ещё он до последнего не был уверен, к кому Саша подойдёт в первую очередь - к нему, или всё же к бедняжке Васильеву, который “тоже человек”?

Разумеется, на её вопрос он ответил молчанием, да и что он мог сказать? Он не Владимирцев, чтобы, притворяясь больным, привлекать к себе внимание, и добиваться сострадания и жалости… Какая низость!

- Нужно остановить кровь, - сказала Александра, сделав ещё один шаг и протянув руку, но Мишель отстранился, причём отстранился демонстративно. - Ваше величество, да вас же серьёзно ранили, перестаньте упрямиться! От потери крови можно и умереть, если рану не перевязать вовремя!

- Вот, пускай Ксения и перевяжет, - отозвался Мишель, вспоминая Сашины сегодняшние слова. - Она же так хороша в медицине, все её хвалят! К тому же, - тут он понизил голос, и добавил в него столько яда, сколько мог, - мне не привыкать перед ней раздеваться, как ты сама очень правильно заметила!

- Ваше величество, я прошу вас! - Простонала Саша, кусая губы от отчаяния. - При всех своих достоинствах она всё-таки не врач! Дайте мне взглянуть, пожалуйста!

Всё ещё не теряя надежды, она протянула к нему руки, но Мишель пресёк Сашины благородные порывы, и отстранил её от себя.

- Оставь меня в покое.

Так и сказал! Саша едва ли не разрыдалась - от отчаяния и досады на саму себя: Господи, она опять всё испортила! Ведь так чудесно начинался этот день! А теперь она лишена даже шанса помочь ему! А вдруг… боже, а вдруг что-то серьёзное? Рана ведь глубокая, и требует должного внимания - ну какая Ксения, о чём он?! Будто не понимает, что здесь нужен настоящий доктор! Да он же умереть может, чёртов упрямец!

Пока она сокрушалась, Мишель успел уйти к ступеням предбанника. Правда, уходил он медленно, но это не из-за желания выглядеть эффектно, а попросту из-за того, что во всём теле появилась пугающая слабость, а голова понемногу кружилась, да и с координацией было что-то явно не так. Филипп Аверин, которого Володя с Беспутниковым в четыре руки всё же оттащили от Васильева, нагнал его на ступенях, и предложил помощь.

- Позови Ксению Митрофанову, - попросил Мишель. И это было единственное, что он сказал. Аверин послушно кивнул и бегом бросился на поиски вышеуказанной барышни, боясь потерять драгоценные секунды.

Владимирцев, поставив на ноги пленника, и вновь вверив его Беспутникову, окликнул Мишеля у дверей, но тот даже не обернулся, не испытывая ни малейшего желания разговаривать с этим человеком.

Он ушёл гордо, с высоко поднятой головой - так, как уходят победители, несмотря на то, что сам едва держался на ногах. И когда Владимирцев увидел, какими глазами Саша смотрит ему вслед, он понял, что, похоже, поторопился с выводами. Глядя на неё, с трудом сдерживающую слёзы, Володя впервые задумался о том, что и впрямь может проиграть Мишелю - проиграть, не дойдя до финиша.

И это будет самый крупный проигрыш в его жизни.



» 16 (тогда)

Москва, зима 1917 г.

Как и обещал, Алексей Николаевич заехал за Мариной Воробьёвой ближе к обеду, и в пригород они отправились вместе. На этот раз полковник уже не был таким разговорчивым, да и Марина всю дорогу больше молчала, замкнувшись в себе. Несмотря на то, что маленькую княжну она считала избалованным ребёнком и образцом чистейшего эгоизма во плоти, девочку было жалко до слёз. Никто не заслуживал такой страшной участи, а тем более она – юный, невинный цветок…

Вот и Алексей молчал, думая о том же самом, и чем ближе они подъезжали к городу, тем мрачнее делалось его обычно такое весёлое лицо. Возле поворота к мосту Марина попросила высадить её, не испытывая ни малейшего желания ехать к развалинам Большого дома и видеть то, что ныне осталось от некогда величественной усадьбы. Почему-то ей показалось, что именно сегодня, накануне переезда, она этого попросту не вынесет. На душе и так скребли кошки, а усугублять ситуацию Марина Викторовна хотела меньше всего.

Потому к Большому дому Алексей Волконский приехал один. Впрочем, «к Большому дому» - это ещё громко сказано. Дальше берёзовой рощи за старой часовней проехать оказалось невозможно, старательные слуги больше не чистили дорогу в ожидании приезда хозяев, и привычный парадный подъезд к имению оказался завален сугробами. Алексей спрыгнул прямо в снег, утонув в нём едва ли не по пояс, но решимости своей от этого не растерял – всё равно он доберётся до усадьбы во что бы то ни стало! К тому же, в зарослях неподалёку он увидел узенькую тропку, ведущую прямо к Большому дому. Протоптали её либо охотники, либо другие желающие поближе поглядеть на развалины старой усадьбы – и когда Алексей добрался-таки до того места, где раньше были ворота, он понял, что не ошибся в своих догадках.

Во дворе у разбитого фонтана, ныне заметённого снегом, стоял какой-то вихрастый парень в рваном овчинном тулупе и, комкая в руках помятый картуз, с невероятной тоской глядел на то, что когда-то было фамильной усадьбой Волконских. Алексей остановился в двух шагах, но незваный гость до того ушёл в себя, что даже не слышал, как скрипит снег под сапогами полковника – всё смотрел и смотрел на дом, не отводя взгляда. С удивлением Алексей заметил, что по щекам парня бегут слёзы, и тогда всё разом встало на свои места. Наверняка это сын или муж кого-то из тех слуг, что погибли год назад вместе с Катериной, пытаясь отстоять честь Большого дома… Алексей, в полной мере разделяя скорбь этого кучерявого русоволосого парня, подошёл ближе и, намекая на своё присутствие, негромко покашлял.

Незнакомец испуганно обернулся, никак не ожидая быть застигнутым врасплох здесь, в этой непроходимой глуши, но когда увидел, кто нарушил его уединение, разом успокоился. С почтением он поклонился барину, ни слова при этом не сказав. А затем снова встал в прежнюю позу, боком к фонтану, к дому лицом, и стал вглядываться в припорошенные снегом останки некогда величественных мраморных колонн, что поддерживали балкон, где любила отдыхать после обеда княгиня Юлия Николаевна.

Алексей встал рядом и тоже, ни слова не говоря, стал бездумно смотреть на белый снег, прикрывающий обгоревшие чёрные стены, и – вспоминать, вспоминать… До тех пор, пока незнакомый паренёк не отвлёк его своей сбивчивой, быстрой речью.

- Сегодня ровно год с того дня, когда всё случилось. Целый год уж прошёл, а я всё никак не могу забыть! Это я во всём виноват, ваше благородие! Я один. У вас револьвер, я вижу? Так пристрелите меня! Пристрелите, ибо заслужил!

Он рухнул на колени прямо в снег, спрятал лицо в ладонях и разрыдался. Алексея такое зрелище покоробило, однако убивать парня по его же просьбе полковник, разумеется, не стал. Для начала неплохо бы выслушать.

- Меня зовут Яков Савенков, - сказал паренёк, будто это имя полковнику что-то объясняло. – Я брат Анны Савенковой.

А-а, серьёзно? А кто такая Анна Савенкова, чёрт бы тебя побрал?! Алексей нахмурился, глядя на всё ещё стоявшего на коленях молодого мужчину, и подумал, что надо бы его хорошенько встряхнуть да отхлестать по щекам, чтобы прошла истерика. И уж когда он начнёт говорить внятно, тогда и порасспросить, что он имел в виду, говоря о своей вине в случившемся. Насколько знал Алексей Николаевич, все виновники трагедии в Большом доме уже давно плавали в Москве-реке, а ещё парочка развевалась над полями в виде пепла и пыли, подгоняемые ветерком. И как же это всё понимать?

Что ж, таинственный Яков Савенков объяснил.

- Я – бывший кучер в усадьбе Авдеевых, что неподалёку. Сам местный, из городка за рекой. А моя Аня работала у вас, в Большом доме, личной горничной Катерины Михайловны – летом, а зимой, когда никого не было, помогала Марье на кухне.

Так-так, теперь, кажется, стало чуть яснее. Алексей Николаевич согласно кивнул, но всё равно нахмурился – чисто интуитивно. Ну, не понравилось ему упоминание об Авдееве, что теперь поделаешь? И, как оказалось, не зря.

- В тот день Сергей Константинович велел запрягать карету, чтобы ехать в Большой дом, мириться с Катериной Михайловной. Он боялся вашего приезда, он не хотел, чтобы вы знали о разладе, что случился меж ними. Мы были уже около моста, когда увидели толпу… всё было ясно с самого начала, понимаете? Они шли к Большому дому и никуда больше, потому что, будь проклята моя трусость, никаких других поселений в округе попросту нет! Я хотел ехать им наперерез, чтобы успеть забрать мою Анечку, да и Катерину Михайловну заодно, но…

И вот после того, как он замолчал на этом самом «но», Алексей сразу же всё понял. И рука его, действительно, потянулась к кобуре – сама собой потянулась, интуитивно. Вот только не Яшу Савенкова полковник захотел убить.

- Сергей Константинович велел поворачивать назад, к имению, - договорил-таки этот несчастный человек. – Он всё прекрасно видел и понимал, ваше благородие! А я… я такой же ничтожный, как и он! Такая же трусливая сволочь, да даже ещё хуже! Потому что ему Катерина Михайловна была ему женой всего пару месяцев, а Аня была мне единокровной сестрой целых восемнадцать лет! Я, старший брат, должен был заботиться о ней, защищать… А я?! Бросил её на милость этим иродам! Понадеялся, что слуг-то, вроде, трогать не должны – к чему их обижать, они же такой же простой и угнетённый народ, как те бедные крестьяне! И пока я так думал, погоняя карету назад, эти чудовища насиловали и убивали мою сестру! И… вашу племянницу.

Закончив свою речь, Яков Савенков посмотрел на полковника снизу вверх, но взгляд его вовсе не требовал сострадания или милосердия. Нет. Он, похоже, всерьёз рассказал Алексею всё это в надежде на то, что лютый и скорый на расправу Волконский одним выстрелом положит конец его страданиям.

И, наверное, правильно сделает? Или нет?

- Я взял расчёт в тот день, когда похоронил мою Анютку, - добавил он, когда заметил, что Алексей почему-то не спешит никого убивать. – Работу в нынешнее время найти практически невозможно, а на фронт мне нельзя: родители умерли в прошлом году, на мне ещё четверо младших сестёр, помимо покойной уже Анютки. Что с ними станет без меня? А, впрочем, уже неважно. Есть нам всё равно нечего, ещё с позавчерашнего дня – и так уже продали всё, что только было возможно. Так что – убейте, ваше благородие, лучше убейте! Не могу я так больше жить!

Алексей Николаевич подумал-подумал и, решительно подойдя к несчастному Якову, рывком поднял его на ноги. И даже отряхнуться помог.

- Вставай, со мной пойдёшь, - сказал он, впервые подав голос за долгое время молчания.

- Куда? – Удивлённо спросил Яша, надевая на свои кудри измятый картуз.

- В церковь, для начала. Я ещё не ставил свечи.

- Э-э…

- Скажи мне вот что, Яков Савенков, - усмехнувшись, произнёс Алексей. – Ежели твои дела так плохи, что тебе нечем кормить сестёр: отчего ты к Авдееву не вернулся?

Он спрашивал это только лишь ради подтверждения своих догадок – на самом же деле, ответ полковнику был известен. А иначе его глаза не блестели бы так задорно и почти весело, невзирая на тягостную атмосферу этого печального места.

Как и ожидалось, Яков ответил:

- Ваше благородие, как можно?! Да я к этому ублюдку даже близко не подойду, чтоб он издох в страшных мучениях, проклятый сукин сын!

- Издох в страшных мучениях, говоришь? – Теперь уже в открытую улыбаясь, переспросил Алексей. – Что ж, это можно легко устроить! И ты себе не представляешь, с каким удовольствием я это сделаю…!



» 17 (сейчас)

Хутор Георгиевский, 1919 г.

Ксения явилась по первому зову – бледная и до смерти перепуганная. Руки её тряслись так сильно, что Мишель всерьёз усомнился в её возможной полезности в качестве доктора.

- Миша! Миша, боже мой, как же это случилось?! Покажи, покажи мне скорее свою рану, я… О, боже мой, сколько крови! – Подняв на Мишеля обеспокоенный взгляд, Ксения нервно облизнула губы и неуверенно предположила: - Может, лучше всё же позвать док…

Под хмурым его взглядом она даже не договорила, и, бросившись к столу, где стоял докторский дорожный несессер, стала готовить всё необходимое. Воду над очагом Мишель уже успел нагреть, пока дожидался Ксению, так что дело оставалось за малым.

- Только, пожалуйста, не умирай! Я ведь тоже погибну без тебя, Миша… – Прошептала она, опустившись на колени перед его ложем, и принялась осторожно смывать кровь, то и дело морщась – так, словно больно было ей самой, а не ему. Мишель и тот проявлял больше терпения, хотя, признаться, сознание вот-вот грозилось оставить его из-за нестерпимой боли и кровопотери. Но справилась Ксения на отлично, недаром её так хвалили, рука у неё и впрямь оказалась лёгкая, а движения уверенными, несмотря на ощутимую дрожь в пальцах.

Закончив перевязку, она обняла Мишеля за плечи и осторожно уложила на матрац. Лишь на несколько секунд она задержалась прежде, чем подняться, и в эти короткие мгновения просто смотрела на него. Молча смотрела, без ненужных слов, вспоминая их прошлое, и то, как хорошо им было вместе когда-то давным-давно.

Поддавшись порыву, Ксения протянула руку и отвела длинную тёмную прядь с его лица, а Мишель в ответ на эту нежность улыбнулся. Почти как раньше. Почти. Ксения тоже улыбнулась и, склонившись ещё ниже, поцеловала его в лоб, по-сестрински, очень ласково.

- Держись, Миша. Только, пожалуйста, держись! Ты сильный, я знаю, ты справишься. Ты со всем всегда справляешься, так уж повелось. – Тяжело вздохнув, она задумалась ненадолго, а затем, решившись, аккуратно улеглась рядышком. Положив руку на его обнажённую грудь, и, закрыв глаза, Ксения спросила: - Зачем ты это сделал, Миша?

- Что именно?

- Ты закрыл собой дочку полковника Константинова. Зачем?

Ах, да, вот она о чём! Мишель, кажется, уже совсем перестал соображать из-за этой непривычной слабости и не проходящей, ноющей боли в плече. А к ней, как по команде, подключились недавно полученные ранения на спине и на животе, и Мишель почувствовал себя одним сплошным сгустком боли и нервов. Хорошо, что рядом была Ксения! С её холодным спокойствием и молчаливой сдержанностью так просто и легко иметь дело! Уж точно легче, чем с теми, кто в последнее время то и делал, что старательно выводил Мишеля из себя!

- Миша? – Повторила Ксения, спустя несколько секунд молчания. И, приподнявшись на локтях, взглянула на него – отчего не отвечает? Уснул? Потерял сознание? Но нет, колдовские зелёные глаза всё так же загадочно поблёскивали в неровном свете пылающего очага. – Ты же мог погибнуть, Миша! И всё это ради женщины, которая ненавидит тебя и желает тебе смерти! Неужто стоило так рисковать?! Да я готова спорить, что эта неблагодарная даже простого спасибо тебе не скажет! А ты… господи, а обо мне ты подумал?!

Нет, не подумал, по правде говоря. Ни о ней, ни об Александре, как ни прискорбно было это признать. В тот момент Мишель вообще ни о чём не думал, он лишь знал, что должен во что бы то ни стало защитить эту женщину – беременную, между прочим, женщину! – от предательского удара убийцы. Только и всего.

- Что стало бы со мной, если б тебя убили? – Продолжала сокрушаться Ксения, склонив голову на его здоровое плечо. – Да этот Алиханов сегодня едва ли не уволок меня в лес, и это средь бела дня, в присутствии целого госпиталя! И никто не вступился, ни одна трусливая сволочь не осмелилась ему перечить! Никто, кроме твоей Александры. Если бы не эта воинственная девчонка, и не влюблённый в неё до безумия Владимирцев – меня бы сейчас уже не было здесь, рядом с тобой. Понимаешь, Миша? Я никому не нужна, кроме тебя, никому! А ты… ты такой жестокий, боже, какой ты жестокий! Не рискуй так больше, пожалуйста, я умоляю тебя, не нужно, не нужно!

Дальше говорить она не могла, расплакалась. А Мишель постарался отыскать в себе силы, чтобы её обнять. Ксюша улыбнулась сквозь слёзы, поуютнее устроилась на его плече, и принялась гладить его руку, вновь думая о чём-то своём, вновь вспоминать, как хорошо им было вместе когда-то.

Мишель, в свою очередь, размышлял вовсе не об этой трогательной и романтической сцене, а о вещах куда более насущных и жизненных. Он и до этих Ксюшиных слов прекрасно понимал, что той опасно находиться в лагере без присмотра, но, право, не настолько же опасно! Алиханов, конечно, конченый человек, но чтобы средь бела дня, никого не стесняясь…

Впрочем, он наверняка прикрывался приказом Владимирцева, который, как обычно «хотел как лучше», но для Ксении этот допрос однозначно не закончился бы ничем хорошим, тут и гадать нечего. А вот Александра молодец! Вступилась, не дала в обиду Ксению, о, да, в этом вся она!

- Ты весь горишь, - прошептала Ксения обеспокоенно и, коснувшись рукой его лба, озадаченно покачала головой. – Миша, у тебя жар! О, только не это! Я сейчас приготовлю компресс, тебе должно стать легче… Сильно болит? Господи, ну что за глупости я говорю, разумеется, сильно! Миша, я сейчас сбегаю к Александре за лекарством – у неё, кажется, ещё оставалось обезболивающее! Тебе сразу станет легче, ты сможешь заснуть, а во сне боль уйдёт, вот увидишь!

Она собралась, было, и впрямь пойти, но Мишель остановил её, взяв за руку, да так и не дал подняться с их ложа.

- Не надо, пожалуйста, никуда ходить. Я уж лучше умру в мучениях, чем попрошу о помощи её, - мрачно произнёс он, и, перехватив укоризненный взгляд Ксении, вздохнул и произнёс как можно более проникновенно: - Сделаешь для меня кое-что? Пожалуйста, побудь со мной. Не уходи. Я не хочу оставаться один.

На самом деле, против одиночества Мишель как раз и не был – более того, он жаждал уединения как никогда прежде, дабы в тишине и покое подумать хорошенько, разобраться в себе и в случившемся. Но позволить Ксении уйти он не мог. Мишелю так и виделся на каждом шагу кровожадный Алиханов, одержимый идеей отомстить ему за свою цыганскую любовь по имени Рада. А Ксения для этого случая подходила как нельзя кстати: невеста Мишеля во-первых, и красноармейская пленница во-вторых. Нужно быть идиотом, чтобы не сложить одно с другим, а Алиханов, увы, идиотом не был.

Поэтому пришлось вовсю изображать из себя раненого, замученного, слабого и потерянного человека, испытывающего жуткий страх перед одиночеством. Правда, Мишель подозревал, что Ксения ему не поверит – слишком хорошо она знала его! – но в тот момент Ксюше было не до тонкостей, она сама была напугана и что угодно готова была сделать по просьбе Мишеля. И она осталась с ним, правда, холодный компресс всё же сделала, несмотря на протесты.

А потом их милое уединение нарушила Александра.

Но прежде она миновала серьёзное препятствие в лице Филиппа Аверина, которому было велено ни в коем случае её не впускать, а ещё раньше – и вовсе непреодолимое препятствие в виде собственной гордости. Что ж, с Авериным оказалось проще: только и требовалось, что подговорить Аглаю позвать его на ужин, а от таких замечательных перспектив кто же откажется?

С гордостью же Саша решила уладить вопрос как-нибудь в другой раз, на досуге, а сама, зажимая в руке склянку с опиумной настойкой, решительно постучала в дверь предбанника. Открыла ей, конечно же, Ксения. И сказала печально:

- Боюсь, он не хочет тебя видеть.

Что ж, Саша и не ожидала, что Мишель от радости позабудет про своё плечо и примется носить её на руках уже за одно то, что решилась прийти. Сглотнув ком, подкативший к горлу, она кивнула и спросила:

- Как он?

- Рана глубокая, потерял много крови. На счёт осложнений сказать не могу, это будет ясно к завтрашнему утру, но… тебе бы, конечно, взглянуть самой – ты в этом понимаешь больше моего, но он этого категорически не желает. Спорить с ним бесполезно, сама знаешь, какой он у нас упрямый!

«У нас». Ну-ну. Саша тяжело вздохнула, и, не поднимая взгляда, решительно протянула Ксении лекарство.

- Вот, возьмите, передайте ему. Это всё, что есть. Я берегла для крайнего случая, и вот, похоже, он наступил.

- Большое спасибо, - ответила Ксения проникновенно, и, всё же изловчившись перехватить Сашин взгляд, попробовала ей улыбнуться. Саша выдавила из себя ответную улыбку, но получилось до того жалко, что она не удержалась от вздоха. Понуро опустив голову, она поплелась назад, к своей избушке. А Ксения с тоской смотрела ей вслед, зажимая в руках спасительную склянку с обезболивающим.

Затем, спохватившись, она вернулась обратно, очень надеясь, что Мишель уже успел задремать или лишиться сознания и не слышал их разговора. Тогда можно было попробовать незаметно подмешать лекарство в еду, и…

- Мне ничего от неё не нужно, - сказал Мишель прежде, чем Ксения успела перешагнуть через порог. И тон его мало по малу начал выводить её из себя – именно сейчас Ксюше вдруг вспомнилась ещё одна неотъемлемая часть их общего прошлого: горячие ссоры, то и дело возникавшие у них из-за одинаково испорченных характеров.

На этот раз смолчать она не могла.

- Ах, вот как?! И кому же ты делаешь хуже? Ей?! Девчонка вся извелась, чёрт возьми, переживает из-за тебя и места себе не находит, а что делаешь ты?! Да разве можно так вести себя, Миша? Отчего не впустить её, раз она так рвётся? И не только сюда, в эту чёртову баню, но и в своё сердце, если оно у тебя вообще есть! Думаешь, я не вижу, как она на тебя смотрит?

- Она не на меня смотрит, а на Владимирцева, - отозвался Мишель, невольно улыбнувшись Ксюшиной запальчивости. Она была такая забавная, когда ругалась!

- И правильно делает, чёрт возьми! Владимирцев хорошо воспитан и неприлично красив, грех на такого не посмотреть! Дождёшься, Миша, он уведёт её прямо у тебя из-под носа! И, знаешь что? Я тебе в таком случае даже не посочувствую! Потому что ты сам виноват! – Не придумав, что к этому добавить, Ксения упрямо подняла подбородок и подытожила: - Вот так-то!

- Хорошо, давай по-другому, - уже и не думая скрывать улыбки, ответил Мишель. – У нас в госпитале хватает тех, кому эти обезболивающие нужны больше, чем мне. Скажешь, не так? Взять того же Скворцова, мучается бессонницей из-за страшных болей в ноге! Так отдай это лекарство ему, Ксения. Его дела в любом случае хуже, чем мои, а парень пускай поспит здоровым сном хотя бы одну ночь! Сделай ему этот подарок.

- Миша, - одними губами прошептала Ксения и, вздохнув, подошла к нему и вновь уселась рядом, и обняла крепко-крепко. – Хочешь, я открою тебе один секрет? Я ещё четыре года назад узнала – помнишь, когда Катерина упала с лошади, и повредила руку? Ты тогда был так взволнован, так переживал за неё. И снял с себя пиджак, чтобы укрыть её, когда она замёрзла… В тот момент я поняла, Миша, что у тебя очень доброе сердце, в этом и есть твой секрет! Несмотря на всю жесткость натуры и отвратительный характер, ты всё же один из самых добрых людей, которых я когда-либо знавала! И совершенно напрасно тебя называют чудовищем. Они просто не знают, какой ты на самом деле!

Кажется, она снова плакала, но Мишель уже этого не видел. Он обнял её, зарылся в её волосы и наконец-то провалился в неспокойную, горячечную бессознательность. Ксюша ещё несколько минут лежала рядом, грустно улыбаясь сквозь слёзы. Господи, только бы выкарабкался, только бы с ним всё было в порядке! Посмотрев на лекарство, что принесла Саша, она вздохнула и убрала его в карман.

Ладно, бог с ним, с лекарством – есть же и другие проверенные способы, как облегчить мучения больного! А опиумная настойка, и впрямь, может и нужнее тому же Скворцову, которому вот уже столько времени не даёт покоя больная нога.

Поэтому для начала Ксения сменила компресс на новый, на ходу вспоминая, что когда шла к обрыву, видела за лесом целую полянку с цветущим пустырником!* (Лекарственное растение, полезные свойства которого известны ещё со средних веков. Используется в народной медицине как успокоительное средство. Период цветения длится всё лето, с июня по август)

И спасительная душица там тоже, кажется, была? Ксюша тогда ещё подумала: отчего сюда никто не ходит, ведь из этих трав при должных умениях может получиться замечательное лекарство или успокоительное! Да и тому же Скворцову, если постараться, можно устроить вторую по счёту ночь здорового сна!

Закончив с компрессом, Ксения ещё немного посидела подле Мишеля, наблюдая за его неспокойным сном. Затем, поцеловав его в щёку, вышла в предбанник, где отыскала небольшую, но удобную корзину, как нельзя кстати подходящую для её затеи.

Когда она вышла на улицу, то первым делом взглянула в сторону реки, где заходило уже тёплое августовское солнце – близился вечер, нужно бы поторопиться! Ксения, хоть и была барышней не робкого десятка, но по темноте предпочитала не гулять, а уж от одной мысли о встрече с Алихановым, да ещё и в сумерках, и вовсе бросало в дрожь.

Однако долг оказался важнее всего, и Ксюша решительно зашагала в сторону леса. Правда, на самой окраине хутора её всё же остановили – маленький десятилетний паренёк по прозвищу Сыч, лузгавший семечки прямо из увесистого подсолнечника, крепко зажатого в тощих, немытых ручонках.

- Не ходили бы в ту сторону на ночь глядя, барышня, - сказал он назидательно, изображая из себя взрослого и заботливого мужчину. – А ну волки? С голоду совсем дурные стали, к человечьим поселениям не боятся подходить!

- Ничего страшного, милый, я далеко не пойду.

- А корзинка зачем? По грибы собрались? Э-э, барышня, сразу видно – из благородных! Ибо любая деревенская девка знает – по грибы с утра лучше ходить, к вечеру они все по своим норкам разбегаются! – И он расхохотался, демонстрируя щербатый рот. Ксюша улыбнулась его шутке, а мальчонка, спрыгнув с забора, на котором восседал, подошёл к ней, в щедром жесте протягивая ополовиненный подсолнух. – Будете? У Рощиных такого добра навалом, я ещё украду… э-э… то есть, одолжу, я хотел сказать! Им всё равно не жалко, посчитай даром пропадают. Будете?

- Нет, спасибо, милый, я не голодна, - смеясь, ответила Ксения. Потрепав мальчика по грязным белокурым волосам, она продолжила свой путь в лес.

- Как хотите, - отозвался Сыч, возвращаясь на прежнее место на заборе. – Вот потому и худенькая такая, аж ветром шатает, что не кушаете как следует! У меня хлеба буханка есть, у Аглашкиного отца с мельницы спёр, покуда там ещё разведчики не обосновались – хотите дам? Может, и не свежая, но зато какая вкусная!

Ксения, рассмеявшись в голос, покачала головой и поблагодарила за заботу, а Сыч всё продолжал и продолжал перечислять своё «позаимствованное» богатство, глядя ей вслед. Впрочем, вскоре он о ней забыл, когда «худенькая барышня» скрылась в лесной чаще. Да и Ксения, признаться, улыбалась недолго, и тоже позабыла о забавном добром мальчишке – в тот момент, когда прямо на неё из сумеречной лесной чащи вышел Руслан Алиханов собственной персоной. За ним, точно тени, маячили те самые два парня, что приходили сегодня в госпиталь, и Ксения поняла, что попала в ловушку.

Она закричала бы, вот только голос не слушался.



» 17 (тогда)

Москва, зима 1917 г.

Алексей Волконский обещание своё сдержал. Но для начала они с Савенковым всё же съездили в церковь, и поставили две свечи за упокой княжне Катерине и её верной горничной Аннушке. А потом с чистой совестью отправились убивать.

Никогда прежде Алексей не испытывал такого сатанинского удовольствия, забирая чью-то жизнь! Это было сродни какому-то помешательству, однако он не чувствовал себя сумасшедшим. Разве что, кровь бежала по жилам быстрее обычного?

А началось всё ещё с городской площади, где Яков приметил знакомую авдеевскую карету. Вот и пожалуйста: ещё двух часов не провёл он при Алексее, а Волконский уже не пожалел, что взял паренька с собой. Сам он, например, проехал бы мимо – он понятия не имел, на каких каретах ездили обычно Авдеевы, а уж Яша-то ошибиться не мог, ведь сам он правил этой каретой долгих восемь лет! Да он из тысячи узнал бы её, с закрытыми глазами узнал бы!

А потому Алексей решился на хитрость – своему кучеру он вручил горсть монет, и велел разыскать госпожу Воробьёву, чтобы предупредить, что у полковника возникли неотложные дела и придётя задержаться на полчаса, но не более. Алексей не хотел быть невежливым, да и Воробьёва ему всегда нравилась – пускай посидит в тепле со своими больничными коллегами, всё лучше, чем ждать его на морозе! А вместо своего кучера он, разумеется, посадил Яшу – лишние свидетели никому не нужны, не так ли?

И как только карета Сергея Авдеева тронулась по дороге за город, следом за ними поехал выезд Алексея Волконского – не приближаясь, чтобы Сергей Константинович, не дай бог, не разглядел знакомых вензелей на дверях и крыше, но, в то же время, не теряя дистанции. Однако Авдееву ни малейшего дела до преследователей не было, куда больше его занимала пышнотелая мадемуазель, за которой он, видимо, и приезжал в город. Яков Савенков узнал в ней бывшую школьную учительницу – но школу закрыли ещё в прошлом году, а другой работы девушка себе так и не нашла, и вот…

«Как это всё низко!», подумал Алексей, полируя до блеска узорчатую рукоять своего револьвера. Низко, грязно, как раз в духе этого ублюдка! Похоже, он и не вспомнил о том, что сегодня ровно год с того дня, как погибла его молодая жена – судя по весёлому женскому визгу из кареты, подобные мелочи Сергея Константиновича ни в коей мере не тревожили.

Но ничего. Совсем скоро он раскается.

Карета Волконских поравнялась с ними у моста. Поначалу Яков предложил устроить несчастный случай и утопить Авдеева в ледяной реке, но Алексею такая смерть показалась слишком быстрой и недостаточно мучительной. Нет-нет, он придумает кое-что похуже и пострашнее, он заставит этого ублюдка мучиться не меньше, чем мучилась бедная Катерина!

Поэтому, для начала он убил учительницу. Эта-то, в самом деле, пока ещё ничем не провинилась, её мучить Алексей не собирался. За что бы? Пускай умрёт быстро. Во-первых, потому что торговать собой недостойно женщины, а во-вторых, и, в самых главных, Алексею попросту не нужны были свидетели. Поэтому кучера он тоже убил, а вот Авдеева оставил на сладкое.

Лошади рванули вперёд, напуганные звуком выстрела не меньше чем сам Авдеев, когда весёлый смех его любовницы оборвался ни с того ни с сего. Карета понеслась вперёд, но далеко не уехала – лошади со страху не заметили развилки, налево ведущей к Большому дому, а направо – к усадьбе Авдеевых, и рванули прямо, по нечищеным сугробам. И увязли по самые уши после первых же трёх шагов, а с ними и карета. Авдеев оказался запертым в плену, вместе с трупом собственной любовницы, а сквозь разбитое окно в карету потихоньку просыпался снег, рискуя засыпать Сергея Константиновича с головой.

- Оставим его там? – Предложил Яша, которому эти крики своего бывшего хозяина были словно бальзам на душу.

Оставить? Что ж, идея хорошая. Но у Алексея имелась получше.

- Его могут спасти, - сказал он, кивнув на ещё одну развилку, уходящей от дороги к авдеевской усадьбе в сторону московского тракта. – Случайная карета или экипаж… мимо никто не проедет, обязательно выйдут посмотреть. Нет, Яков, действовать надо наверняка. Запомни. Это первое правило.

Усмехнувшись, Алексей Николаевич зашагал к карете Авдеева, на ходу поигрывая револьвером. Яша Савенков, подумав немного, спрыгнул с козел и последовал за ним. Пропускать такое зрелище он не хотел, а если удастся поучаствовать, то он будет благодарен князю до конца жизни!

Волконский тем временем подошёл к опрокинувшейся карете, проваливаясь в снег по самую грудь, и рывком дёрнул дверцу. Сергей Константинович, который, было, обрадовался своему спасению, закричал в ужасе, когда увидел обезображенное злобой лицо полковника.

- Оставьте, оставьте меня в покое! – Ну, и что-то ещё подобное кричал он, но Волконский остался глух к его мольбам, за шкирку вытащил его из кареты, и швырнул прямо в снег. Это было весьма нежелательно для Авдеева, потому что он в любовном запале уже успел разоблачиться, и оставался теперь лишь в одной нательной сорочке и брюках, а на звенящем февральском морозе это не сулило ничего хорошего. Но Алексею и на это было плевать. Лишь бы не издох раньше времени, паршивец!

- Отпусти лошадей, - сказал он, обернувшись к Савенкову. – Они не заслужили того, чтобы умирать вместе с ним!

А ни в чём не повинный кучер и проститутка – стало быть, заслужили? Определённо, понятия о человечности у Алексея Николаевича были весьма и весьма странные! Впрочем, судить его не нам.

Яша поспешил исполнить поручение своего нового хозяина: лошадей он любил, и позволить им мучиться в снежном плену не мог ну никак! Освобождая их из упряжки, он встал так, чтобы видеть разыгравшуюся напротив сцену возмездия, и, ни в коем случае, никакой детали не пропустить.

- Ну что, щенок? – Хмыкнул Волконский, играя револьвером. – Страшно?

Мог бы и не спрашивать. Авдеева трясло от ужаса ещё сильнее, чем от мороза, и он всё силился отползти назад, но добился лишь того, что ещё глубже увяз в снегу. Он даже на ноги подняться не мог, до чего силён был его страх! И холода бедный Серёжа тоже не чувствовал. Для него в тот момент не существовало уже никакой реальности, кроме этого озлобленного мужчины с ледяными голубыми глазами, полными ненависти.

- Не убивайте меня! – Закричал он. – Не убивайте, ради всего святого!

- О-о, как мы заговорили! Да разве для тебя осталось что-то святое, Авдеев? Вот уж ни за что не поверю!

- Я не хотел! Я не хотел, клянусь вам, я… - И только потом он увидел Яшу, который по-прежнему отвязывал лошадей, и глядел с ненавистью. И понял, что это конец. Вновь переведя взгляд на Алексея, Авдеев затряс головой из стороны в сторону. – Я умоляю вас, не убивайте, не убивайте меня!

Пожалуй, за этой сценой Алексей мог наблюдать вечно. Страдания Авдеева успокаивали его, успокаивали ещё больше даже, чем страдания тех четырнадцати человек, что он убил за Катерину в прошлом году. Но Сергея Авдеева – особенно.

Жаль, что не лето на дворе: летом можно было бы помучить его подольше, но сейчас Серёжа и впрямь рисковал окоченеть от холода прежде, чем Алексей спустит курок. А лишать себя такого изысканного удовольствия полковник ни в коем случае не хотел. Потому, подойдя к Авдееву, он взял его за грудки и рывком поднял на ноги, проникновенно заглядывая в перепуганные глаза.

- Думаю, и моя Катерина так же умоляла не трогать её в свои последние минуты. Как тебе кажется, Авдеев? Но её, однако, не пожалели, как и я не пожалею тебя! Ты мог её спасти, чёртов сукин сын, но не стал! Ты намеренно дал ей погибнуть!

Имело ли смысл отрицать, когда Яков Савенков стоял у Алексея за спиной, и усмехался с выражением полнейшего триумфа на лице? Сергей подумал, что нет. Да даже если бы и захотел, сказать он всё равно ничего уже не мог, только замычал от ужаса.

- Прощай, Авдеев, - сказал Алексей тогда, и, оттолкнув его, сам сделал шаг назад, а затем выстрелил.

Кровавое пятно в мгновение стало расползаться по Серёжиной груди, тёплые алые струйки текли по белоснежной сорочке, падали на снег… Авдеев захрипел и упал на колени, зажимая обеими руками простреленную грудь, и стал ловить ртом воздух. Он задыхался.

- Лёгкое пробили! – Воскликнул Яков, качая головой. – Ваше превосходительство, вот это выстрел!

Ну а как же! Не наугад ведь он стрелял, а вполне конкретно, хоть и целился не дольше трёх секунд. Да, что ни говори, но вышло эффектно. Теперь это ничтожество ещё помучается, прежде чем умереть, помучается так, что все кошмары ада для него покажутся райскими садами…

И никакого расстройства Алексей по этому поводу не испытывал.

- Лошадей куда прикажете? – Спросил Яша по-деловому, старательно убирая довольную улыбку с лица. – Можно я себе заберу?

- Тебе-то они на кой сдались? – Устало спросил Алексей.

- Как же это? Одна в хозяйство, никогда лишней не будет, вторая на убой! Я же говорю: мы с сестрёнками уже неделю с хлеба на воду перебиваемся, и…

- Отпусти их, глядишь, сами в имение вернутся. Мы же не воры, в конце концов, нам чужое добро ни к чему. А тебе с твоими девочками больше голодовать не придётся. Считай, что с сегодняшнего дня ты поступил ко мне на службу. Поедешь в Петербург и будешь следить за моими лошадьми, пока я не вернусь с войны. Семью можешь взять с собой.

От такой щедрости Яшка буквально прирос к месту, не веря в собственную удачу. А уж как отрадно было выслушивать такое предложение под аккомпанемент предсмертных хрипов Сергея Авдеева!

- Спасибо, ваше благородие! Век не забуду такой доброты! – С сердцем произнёс Савенков, стащив с кучерявой головы свой мятый картуз. В глазах поблёскивали слезинки радости, а Алексей, как и все Волконские, к эмоциям несклонный, лишь вздохнул в ответ. Обернувшись на лежащего в окровавленном снегу Авдеева, он спросил с тоской:

- Знаешь, что плохо, Яша?

Что это очень не по-христиански - отобрать человеческую жизнь? Ах, простите, не одну, а целых три? Но что-то подсказывало Савенкову, что полковник имел в виду вовсе не это.

- Что же, ваше благородие? – Осторожно спросил он.

- Плохо, что у этого ублюдка не было сестры, - хмыкнул Алексей, взглянув на Якова со значением. – Или племянницы, на худой конец. Без этого наша месть кажется мне какой-то неполноценной!

Мы уже говорили, что Алексей в первые же часы общения убедился, что не зря взял Яшу Савенкова под своё крыло? Что ж, это был второй раз, когда полковник понял, что не пожалеет о своём решении. Потому что Яков, загадочно блеснув глазами, подсказал:

- Так-то оно так, сестры нет, но зато есть мать…

А что? – подумал Алексей, и улыбнулся. Это мысль!



» 17 (тогда) продолжение главы

***

Он сказал, первое правило - действовать наверняка? А сам своей же заповеди не последовал. Когда Яков увёз Алексея назад в город, Сергей Авдеев был ещё жив. Он по-прежнему с трудом дышал, дрожа от холода, но молодой организм изо всех сил боролся, отчаянно не желая умирать.

А бойкое ржание лошадей, доносящееся со стороны московского тракта, вселяло в Серёжу надежду. А вдруг ещё не поздно? Вдруг его спасут? Вот только подняться он, увы, не мог – но того и не потребовалось. Сани, выехавшие из леса, остановились после громкого гиканья извозчика, который увидел опрокинувшуюся карету на перекрёстке.

- Господи Иисусе! – Пробасил тот. – Вот угораздило же! Спьяну, что ли, мимо дороги уехали? А лошади где же? Ох, как же хорошо, что у нас доктор! Воистину – сама судьба!

Сама судьба, это он точно сказал.

Сергей даже порадоваться успел, но ровно до того момента, пока извозчик не добавил:

- Марина Викторовна, посмотрите, Христа ради, может, там помощь кому нужна?

Авдееву захотелось кричать, на чём свет стоит проклинать своё невезение. Да разве могло ему так не повезти два раза подряд?! Ну почему, почему, Господи, это оказалось именно она?! Или… совпадение? Верилось слабо, поскольку докторов в их городке было всего двое, а уж женщина-доктор точно одна, и звали её как раз Марина Викторовна.

Должно быть, ездила на срочный вызов к купчихе Захаровой, которая живёт как раз в той стороне. У неё всегда случались острые приступы какой-нибудь смертельной болезни, каждый раз новой, когда Воробьёва приезжала в город. На самом деле это был лишний повод привлечь к себе внимание – пожилые женщины это любят, а особенно такие, как Захарова. Да и кучер этот басистый, наверняка Осип Павленко, известный на весь город драчун и задавака, а так же по совместительству и любовник купчихи.

Скрип снега под валенками, шелест юбок, противный запах нафталина и больницы – от этой ведьмы Марины всегда пахло именно так! Затем её короткое: «Боже мой!», когда она поняла, кто перед ней, перевернув Сергея на спину.

Он открыл глаза, но кроме тающего на ресницах снега и голубого неба не увидел ничего. И хорошо, потому что в последние секунды своей жизни созерцать ненавистную мадам Воробьёву ему не хотелось. А та как на грех склонилась над ним, осмотрела его ранение, и…

…поняла, что Авдеев не так уж безнадёжен. Парню задели лёгкое, отсюда эти страшные хрипы, но его ещё можно попробовать спасти! Будь у неё рабочая обстановка, острый скальпель, обезболивающее, да верная Сашенька в помощницах – несомненно, они вытащили бы Авдеева с того света, получи он хоть с десяток таких ранений! Ну, ладно, не с десяток, но одну-то пулю в четыре руки они извлекли бы враз! А уж рядом с Сашей любой, даже самый безнадёжный больной, поправился бы несомненно.

Вот только Марина отчего-то не спешила помогать. Особенно когда заметила гильзу у себя под ногами. Не заметить было невозможно – она ярко выделялась тёмным пятном на белом снегу. Какая-то догадка мелькнула тогда у мадам Воробьёвой, и та, нагнувшись, подняла эту гильзу, повертела в пальцах, рассматривая повнимательней. И усмехнулась.

Фланцевая гильза с вырезанным клеймом в виде готической буквы «А», где-то Марина Викторовна уже слышала о такой, и ведь совсем недавно! Не далее, чем вчера вечером, если уж быть точной. А ещё она слышала – но это, правда, в прошлом году – что Авдеевы искали кучера, потому что прежний ушёл из-за какого-то низкого поступка Сергея Константиновича, затаив на него смертельную обиду. Ещё тогда, впервые услышав эти сплетни, Марина подумала, что всему причиной – трагедия в Большом доме. Яшу Савенкова Марина знала с детских лет, а его сестру Анечку принимала у их матери сама, когда бедняжка мучилась с затяжными родами, а потом ещё и крестила в церкви. Надо ли говорить, в какой ужас пришла Марина Викторовна, узнав о её страшной гибели вместе с Катериной? Яша от Авдеевых сразу после того случая и ушёл – так что же, совпадение ли?

И гильза эта, с витиеватой «А» - тоже совпадение?

Что ж, ну тогда и то, что Марина Викторовна развернулась и ушла прочь – тоже можно считать совпадением, третьим по счёту.

- Мы ему уже ничем не поможем, - сказала она обеспокоенному кучеру. – Он мёртв.

Так они и уехали, оставив Сергея Авдеева, ещё живого, но смертельно раненого, замерзать в снегу. В полицию, разумеется, сообщили в первую очередь – не подлецы же они какие, а вполне добропорядочные граждане! Вот толь