» Итальянский роман [ Завершено ]

ПИЛР. Обычная авторская фантазия из времен итальянского средневековья. Англия уже оскомину набила, как будто в других странах любви не было. Gun

Ужасов инквизиции не будет, начало немного в стиле садо-мазо, но дальше ничего такого не планируется.

Будут эротика, сцена насилия, всё довольно мягко.



1.

Глухой стон раздался в подземелье, за ним еще один… Где-то капала вода, скреблись и пищали крысы. Запахи плесени, крови и пота, чад факелов, вонь испражнений, густо перемешиваясь, наполняли глубокий подвал, и попавший сюда, вдохнув этот смрад и услышав эти звуки, сразу ощущал ужас.

Но тот, кто сидел в кресле, закутавшись в черный плащ, будто ничего не слышал и не чувствовал этих жутких запахов. Последнее, впрочем, было понятно, так как он прижимал к лицу надушенный платок. Палач, в красном одеянии, стоял в ногах дыбы, на которой было растянуто полуобнаженное тело, и медленно поворачивал колесо. И вновь раздался стон. Палач шагнул к изголовью и осмотрел руки того, кого пытал.

- Еще немного – и суставы разорвутся.

Человек в плаще молча сделал жест рукой, показывая: «Хватит».

Палач привел колесо в действие, крутя его в обратную сторону; но это причинило новые невыносимые страдания пленнику, и он, вновь застонав, лишился чувств.

- Сознание потерял, - сказал палач.

Голос, глухо зазвучавший из-под платка, но, несомненно, молодой, принадлежал, как ни странно, женщине:

- Ты не перестарался? – Она отняла платок от лица, и стало видно, что на ней черная, украшенная понизу бахромой, полумаска. В глазах в узких прорезях сверкнул опасный огонек. - Я же предупреждала: побольше боли, но никаких увечий!

- Я помню, синьора. Клянусь, я был очень осторожен. Не беспокойтесь: он очнется и завтра будет таким же здоровым, каким попал сюда сегодня.

- Хорошо. Врач ждет наверху, сходишь за ним, чтобы он спустился, и оставишь нас вдвоем. – Она на какое-то время замерла, будто задумавшись о чем-то, затем сказала: –Если это правда, что этот человек невредим, у меня будет к тебе еще одно поручение.

- Я весь внимание, синьора.

- Когда он придет в себя… через какое-то время ему понадобится женщина. Очень понадобится, – странно добавила она. – Врач будет присматривать за ним. А ты найдешь девицу. Но не легкого поведения, а из какой-нибудь почтенной семьи, и обязательно девственницу. – Палач открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она перебила его: - Я понимаю, что это будет нелегко. Но я заплачу хорошие деньги. Сотню золотых. Вот задаток, здесь двадцать цехинов, - она порылась в складках плаща и достала довольно увесистый парчовый кошель. - Девица должна отдаться узнику.

- Не понимаю…

- Ты и не должен ничего понимать, кретин! – зло перебила она его. – Твое дело – выполнять мои приказы, и всё! Найди девицу. Мой врач осмотрит ее до и после, чтобы не было никакого обмана. Когда всё произойдет, пленник крепко уснет. Возьмешь его и отвезешь в Джудекку*. Оставишь возле дверей какого-нибудь монастыря. А я приду утром и допрошу девушку, как все прошло… Да, и найди какую-нибудь пострашнее. Чем уродливей будет – тем лучше. Ну, не стой же, как столб, иди за врачом!

Палач, низко поклонившись ей, отправился наверх по довольно крутой винтовой лестнице, бормоча про себя озадаченно:

- Ну и задала же мне синьора работенку… И где я эту невинную девицу искать буду?



Оставшись одна, женщина вновь приблизилась к по-прежнему лежавшему в обмороке пленнику и, наклонившись над ним, сняла повязку, которой были завязаны его глаза, и провела рукой по мертвенно-бледному лицу.

- Красавец, - сказала она с восхищением. – Жаль, что ты отказался от моего предложения. Но ты пожалеешь об этом, или я буду не Фульвия Градениго! Значит, у тебя есть невеста? И ты собираешься быть ей верен? Посмотрим, посмотрим, дорогой!

Раздались шаги на лестнице, и она оглянулась.

- А, вот и вы, синьор врач. Принесли то, что я заказывала?

- Да, синьора. – Медик с поклоном передал ей небольшую пузатую склянку, оплетенную кожаным ремешком. Женщина с интересом повертела ее в руках.

- Вы уверены, что оно подействует так, как мне нужно?

- В медицине, синьора, ни в чем нельзя быть уверенным.

- Вот как?

- Конечно. Здесь все смешано в должных пропорциях, не сомневайтесь; но многое зависит не столько от этого декокта*, сколько от пациента, которому он предназначен: от его телосложения, возраста, болезней.

- Он перед тобой, - она указала на распростертое на дыбе тело. – Осмотрите его.

Врач занялся пленником, а она села в то же кресло и наблюдала за ними, все так же продолжая рассеянно вертеть в руках флакон. Наконец, медик выпрямился.

- Он без сознания, но я не вижу никаких серьезных внешних и внутренних повреждений. Физически он крепок, хотя и несколько истощен. Очевидно, обморок вызван просто сильной болью.

- Это хорошо. Значит, если привести его в чувство и дать ему напиток…

- Думаю, все будет, как вы хотите, синьора. Декокт оказывает, помимо основного действия, еще и обезболивающее и, хотя вашего пленника пытали, он не будет чувствовать боли.

- Отлично, - она встала и передала ему склянку. – Вы уверены, что он нас сейчас не слышит?

Медик приподнял веко лежащего и покачал головой:

- Пока нет. Но скоро он придет в себя.

- Тогда не будем терять времени. Скажите, как скоро отвар начнет действовать?

- Приблизительно через полчаса, а наибольшей силы достигнет где-то через час.

- Палач должен найти ему девицу. Осмотришь ее до и после. Когда пленник очнется, и она будет здесь, смешаешь жидкость с водой и дашь ему выпить. Потом, когда настанет нужное время, приведешь девицу к нему.

- Слушаюсь, синьора.

- Это все, - она царственно кивнула ему и направилась к лестнице. Поднимаясь по ней, она думала: «Как жаль, что я не смогу увидеть все, что произойдет здесь, и насладиться этим зрелищем! Ну, ничего, зато скоро я отомщу сполна, и он еще пожалеет тысячу раз, что отверг меня!»



*Джудекка — самый широкий и ближайший к Венеции остров, отделенный от неё каналом; в средние века на острове было семь монастырей.

*Декокт (лат.) - отвар



» Итальянский роман-7,8

Уважаемые леди, всем спасибо. Flowers



7.

- Опять ты грустишь, Летти? Ну же, отложи эту противную книгу и поведай мне о том, что тебя печалит!

- Ничего, Элла. Что может печалить меня здесь, когда я рядом с тобой, рядом с мамой и папой?

- Не знаю. Но вижу, что ты скрываешь что-то. Расскажи мне, ведь я твоя сестра!

Летиция рассмеялась, встала и обняла сестру.

- Глупышка, мне нечего скрывать! Что может скрывать девушка, всю жизнь проведшая в монастыре?

- Однако, это так, - настаивала Мирелла.

Летиция в ответ поцеловала ее в щеку и усадила рядом с собою. Миреллу невозможно было не поцеловать, она была прелестным созданием. Личико у нее было безупречно овальное, и на нем почти всегда цвел нежный персиковый румянец. Огромные темно-карие глаза искрились, тоже почти всегда, задором и смехом. Пухлые губки были улыбчивы и, приоткрываясь, являли взору два ряда жемчужных ровных зубов, будто искусно подобранных и нанизанных на нитку вплотную друг к дружке неведомым ювелиром. Мелко вьющимся золотистым волосам их обладательница обычно давала свободно падать на плечи, считая, и не без оснований, что это только подчеркивает их красоту.

Как и старшая сестра, она была невысока ростом, но телосложение Миреллы было скорее хрупким, и трудно было, не зная ее близко, поверить, что эта девушка обожает охоту и верховую езду, что она - бесстрашная наездница и неутомимая танцовщица на любом балу.

Прелестное создание это, увы, обладало не слишком приятным характером. Мирелла была своенравна, эгоистична, вспыльчива, хотя и отходчива, и обидчива. Она считала, что всегда и во всем права, и ее очень раздражало, если оказывалось, что она ошибалась.

Но старшая сестра, которая очень быстро поняла натуру Миреллы, старалась закрывать глаза на эти недостатки характера, объясняя их юностью и избалованностью любящими родителями.

…В саду благоухали цветы и деревья, пели птицы. Порой ветерок доносил соленый запах и мерный шум волн, - сад ступенями спускался к морю, и отсюда, из беседки, сквозь верхушки кипарисов, был виден синий сверкающий полукруг Неаполитанского залива.

- Как здесь красиво! – вздохнула Летиция, прикрывая глаза и с наслаждением вдыхая напоенный ароматами воздух. – Ты, верно, очень любишь эту загородную виллу, сестричка?

Но Миреллу не так-то просто было сбить с начатой ею темы.

- Слушай, Летти, - сказала она, - я хочу знать про тебя все-все-все! Обещаю взамен: ты тоже все про меня узнаешь. Я поделюсь с тобой самыми сокровенными тайнами!

- А у тебя они есть?

- Конечно! И я готова рассказать тебе их. Я даже хочу этого! У меня нет близких подруг. Только приятельницы, но все они пустые болтушки и ужасные сплетницы, а ты не такая. Я так рада, что ты вернулась к нам! Теперь ты станешь моей подругой. Это твой долг, Летти! Разве сестры не должны быть лучшими подругами?

- У тебя могут быть тайны, Элла: ты живешь в большом красивом городе и ведешь светскую жизнь. А я? Я с рождения и до недавнего времени жила в монастыре, не видя вокруг никого, кроме добрых сестер-монахинь и матери-настоятельницы…

- Но отчего же ты иногда так странно ведешь себя? Я заметила: ты часто задумываешься о чем-то, и у тебя становится такой странный вид!

- Какой же?

- Печальный. Даже скорбный. Будто ты потеряла кого-то, очень близкого… Ну, вот, ты и опять стала грустной! Смотри, у тебя даже слезы в глазах!

- Тебе показалось.

- Ну, уж нет! Вовсе не показалось!

- Что ж, ты права. В монастыре была одна монахиня… которая была мне словно мать. И вот недавно, совсем недавно, она скончалась.

- Понимаю… Мне очень жаль, Летти! Но это еще не все, что я заметила в тебе. Например, ты иногда не откликаешься на свое имя. Будто оно для тебя чужое.

- Это тоже объяснимо, сестренка. В монастыре ко мне обращались обычно «дочь моя», и я порою даже забывала, как меня зовут.

- Ну, хорошо. Допустим. А что ты скажешь о своих кошмарах?

- Каких кошмарах, Элла?

- Каких? Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я! Да, мне известно, что они тебе снятся! Ведь наши спальни соседствуют. И я слышала – и не один раз – как ты кричала во сне.

- Быть может… Но я не помню этого.

- Ты побледнела, значит, прекрасно помнишь! Что могло тебе сниться такого жуткого?

- Я кое-чего боюсь, Мирелла. Пауков, например. Возможно, они мне и снились…

- Ты лжешь. Я вижу. Почему ты обманываешь меня? – Мирелла встала. Румянец ярче заиграл на ее щеках, карие глаза засверкали обидой и негодованием, губки негодующе сжались.

Летиция лишь вздохнула. Да и что она могла ответить сестре, если с головы до ног была опутана паутиной лжи?..



8.

…Не случись с ней того, что случилось, Ариенна, конечно, не отправилась бы в Неаполь. Не бросила бы все, не сбежала бы от Клаудио. Последнее причиняло ей особую боль: она любила его всем сердцем, он был другом ее детства, ее женихом… Но отныне она не могла ни прямо смотреть ему в глаза, ни мечтать о совместном с ним будущем.

Он хотел, чтобы они немедленно поженились, несмотря на ее траур: она ведь осталась совсем одна. Дядю Августо в расчет нельзя было брать: при его страшном ремесле он был склонен к очень замкнутому образу жизни и, хоть и искренно был привязан к Ариенне, сразу сказал, что молодой девушке жить с палачом, пусть и родным дядей, – это хуже, чем с чужим мужчиной.

И Ариенна сбежала. Она продала свой домишко соседям, второпях, за гроши, но на эти деньги все же можно было добраться до Неаполя.

Она никому ничего не сказала, но для Клаудио и для дяди оставила по записке у соседки. Оба они умели читать; правда, жених Ариенны справлялся с этим нелегким делом не без труда, с грехом пополам.

В письме к дяде Ариенна сообщала, что уезжает в другой город, где хочет начать новую жизнь, что беспокоиться о ней и искать ее не стоит.

Записку к Клаудио написать было гораздо труднее. Она измарала пером несколько дорогих листов хорошей бумаги, пытаясь подобрать нужные слова, объясняющие ее внезапное бегство.

Сначала она решила быть с Клаудио полностью честной, и поведать ему о своем грехопадении. Но, представив лицо любимого, когда он прочтет роковые строки, она тут же в смятении разорвала лист, на котором написала свое признание.

В конце концов, Ариенна решила быть краткой и ничего не объяснять. Возможно, подумалось ей, это обидит и даже оскорбит Клаудио, но оно и к лучшему: обиженный и оскорбленный, он не станет искать ее и пытаться вернуть.

Она написала ему почти то же, что и дяде, прибавив в конце, что освобождает Клаудио от связывающего их слова, и надеется, что он найдет себе невесту, более достойную, нежели она, Ариенна.

Она пролила над этим листом бумаги немало горьких слез, и ей стоило больших трудов взять себя в руки. Она разрывала этими двумя письмами последние нити, связывающие ее с прошлым, счастливым и безоблачным.

Но так было нужно. Те, кому предназначались записки, скоро забудут о ней. Дядя Августо угрюм и нелюдим, он привык к жестокости и чужим страданиям, и ему будет нетрудно выкинуть ее из головы. Клаудио… Клаудио молод и хорош собой, на него вешается немало венецианских красоток. Он найдет ей замену и утешится в объятиях другой.

Это разрывало ей сердце, но иного выхода она не видела. Она стала шлюхой, и не могла после этого принадлежать Клаудио. Она продалась за деньги. Для спасения жизни матери… но это не меняло ужасной истины.

Ариенна подумала о монастыре, где могла скрыться навсегда со своим позором; но эта мысль пришла и ушла. С тех пор, как она узнала, что Нерина Нетте – не ее родная мать, она страстно захотела увидеть своих настоящих родных. Маму, отца, сестру… Быть может, воссоединение с ними поможет ей забыть прошлое, начать новую жизнь.

Было и еще одно, что объясняло ее бегство. Безумец с остановившимся взглядом, похитивший ее честь. Чем дальше будет она от него, тем лучше.

…И вот – Ариенна была в Неаполе. Она не надеялась на скорую встречу с близкими, но сама судьба пошла ей навстречу.

В день своего приезда в Неаполь Ариенна первым делом решила посетить храм, помолиться за ту, кого до недавнего времени считала матерью, и попробовать еще раз замолить свой страшный грех. В огромном светлом кафедральном соборе Святого Януария было на удивление пусто. Ариенна опустилась на колени в правом нефе, перед ларцом с кровью святого, и начала истово молиться.

Но, как и в Венеции, молитва не приносила ей облегчения, и девушка не погружалась полностью в тот священный экстаз, который охватывал ее прежде в подобных местах. Поэтому она заметила краем глаза женщину в темной накидке, которая, преклонив колени неподалеку от нее, также погрузилась в молитву.

Свет из окна озарял лицо этой женщины, и Ариенна поразилась его красоте и одухотворенности черт. Неожиданно до слуха девушки донесся голос незнакомки, которая, позабыв обо всем на свете, тихо говорила вслух: «Господи и все святые, защитите ото всех бед мою девочку. Верните мне ее живой и здоровой, молю вас! Столько лет я оплакиваю ее исчезновение, сжальтесь над моими слезами, пошлите мне встречу с ней!» И рыдания сотрясли ее тело.

Ариенна вдруг вздрогнула. Что-то в словах, голосе и лице этой женщины было такое, что ее неудержимо повлекло к ней. Заговорить с нею, попытаться утешить. Она подождала, пока женщина закончила молиться, встала и приблизилась к незнакомке.

Та подняла на нее глаза, вдруг покачнулась – и Ариенна едва успела подхватить ее…

Оказалось, что мать сразу узнала ее – и по лицу, и по распятию, которое увидела в вырезе платья Ариенны.

Так состоялась их встреча. Но, как ни была взволнована ею мама, она довольно быстро сообразила, что незаконнорожденной дочери нельзя так вдруг появиться в их доме. Что сначала надо придумать правдоподобную историю, которая объясняла бы, почему Ариенна не жила все это время с родителями, и которую можно бы было преподнести всем знакомым, друзьям и близким.

«Я посоветуюсь с твоим отцом, и мы все решим. Ты же возьми вот эти деньги, доченька, они тебе пригодятся. Остановись пока в хорошей гостинице, - она дала Ариенне адрес и сказала название, - там я найду тебя».

В тот же вечер в гостиницу пришли и мать Ариенны, и ее отец. Счастье всех троих трудно было описать. Но, когда первые восторги поутихли, маркиз Ферранте предложил дочери следующую версию, которую уже одобрила ее мать.

Ариенна будет считаться родившейся на год позже, в законном браке. Как раз тогда маркиз и Бьянка ездили по Европе, и никто из знакомых не удивится, что не заметил беременности маркизы. «Мы скажем, что моя жена родила в Венеции, но такую слабую и болезненную девочку, что везти ее в Неаполь было опасно, - сказал отец. – И мы оставили ее на попечение в тамошнем женском монастыре. Это обычно так и делается, и это тоже никого не удивит, а также объяснит твой венецианский выговор. Мы скажем всем, что девочка долго болела и, когда выздоровела, мы решили с Бьянкой, что она останется там уже до совершеннолетия, получив должное воспитание и образование. Я довольно часто бываю в разъездах, и мы скажем, что я часто навещал тебя в монастыре».

Это был наилучший выход, хотя и имевший некоторые слабые стороны, и Ариенна поддержала эту идею.

«Имя, я думаю, тебе надо все же поменять, - сказал затем отец. – Мы назовем тебя Летицией, как, впрочем, и хотела назвать тебя Бьянка».

С этим Ариенна тоже согласилась. Чем меньше связей с прошлым, тем лучше. А новое имя – это еще одна оборванная с Венецией нить.

«Мы уже сообщили твоей сестре, что едем навстречу тебе, - продолжал маркиз. – И она с огромным нетерпением ждет встречи, дитя мое».

«Я тоже больше всего на свете хочу увидеть Миреллу! – с жаром воскликнула Ариенна. - Но как вы объяснили моей сестре, что, ни разу за столько лет, не упоминали обо мне?» – спросила она с беспокойством.

«Мы сказали, что здоровье твое много лет было под угрозой, мы боялись худшего и поэтому не говорили о тебе Мирелле. Чтобы, если бы случилось непоправимое, и ты бы ушла от нас, для нее это не стало ударом».

Все было решено. Отец и мать поведали Ариенне о своей жизни, чтобы она имела представление о том, что ее ждет в родном доме: ведь якобы, живя в монастыре, она не только виделась изредка с отцом, но и получала от родителей письма.

Родители рассказали, как долгие годы они пытались разыскать ее. Как потрясло их известие о том, что некая женщина, как раз на следующий день после бегства Нерины, покончила с собой на глазах многих, прыгнув с обрыва в море с новорожденным ребенком на руках. По облику и возрасту эта женщина была очень похожа на служанку вдовы графа Андзони и, казалось, надежд на то, что Нерина и ребенок остались живы, нет.

Изуродованное до неузнаваемости распухшее женское тело было найдено, действительно, через месяц; море отдало одну свою жертву; но вторую – новорожденного ребенка – не вернуло.

Однако, через некоторое время, уже после брака с маркизом Ферранте, его жене начали сниться странные сны, в которых она видела свою девочку живой и здоровой. И вновь надежда вспыхнула в материнском сердце. Был отдан приказ слугам обыскать все побережье в окрестностях Неаполя в поисках ребенка.

Увы, все было тщетно. Новорожденная дочка маркизы как в воду канула. Но, несмотря на это, маркиза умоляла мужа везде, куда бы он ни поехал, искать их старшую дочь. У синьора Ферранте давно не осталось надежд, он добросовестно выполнял желание супруги, и в каждом городе или деревне, где бывал, осторожно, но тщательно наводил нужные справки. И, хотя результаты поисков были неутешительны, все эти годы мать Ариенны лелеяла в своем сердце надежду обнять когда-нибудь старшую дочь…

Ариенне же пришлось рассказать родителям подробнее историю своей жизни, и она сделала это. Она не рассказала лишь о Клаудио, боясь оскорбить чувства отца и матери тем, что их дочь собиралась замуж за простого гондольера, о ремесле дяди Августо - и, конечно, о том, что произошло с нею в подземелье. Об этом она не могла сказать никому, у нее не поворачивался язык.

Узнав, что Ариенна воспитывалась вместе с дочерью графа Андзони и была с нею очень близка, отец встревожился.

- Что, если в Неаполе появится кто-то, кто мог видеть тебя в доме графа? Или сама Клариче, которую ты называешь своей подругой, приедет сюда – и узнает тебя?

- Дорогой мой, - вмешалась его жена, - это едва ли случится. Но, если даже и так, - все можно объяснить просто сходством; ведь такое редко, но бывает.

Ариенна, - вернее, теперь уже Летиция, - поддержала мать. Венеция так далеко от Неаполя! Едва ли болезненная хромая Клариче решится без особо важной причины совершить столь дальнее путешествие. К тому же, в доме Андзони, из-за хвори графской дочери, очень редко бывали гости; и вряд ли они смогут узнать виденную мельком дочку няньки.



… На следующее утро маркиз и Ариенна приехали на загородную виллу Ферранте, довольно скромную снаружи, но роскошную внутри. Тут состоялась встреча Летиции с Миреллой, встреча бурная и радостная.

Обе девушки мгновенно прониклись симпатией друг к другу, и сразу сделались почти неразлучны. Не будь у Ариенны столько тайн, она и не желала бы ничего другого; но их было слишком много, и все они тяготили ее. Она слишком часто думала о Клаудио, и сердце ее сжималось; ей было совестно перед сестрой и даже слугами за постоянную ложь; горько и больно за невозможность ни перед кем полностью раскрыть душу, стыдно за то, что она, продавшая свою честь за деньги, - живет в одном доме с чистой невинной девушкой. Даже на исповедь она боялась идти, боялась сказать священнику о своем несмываемом позоре.

Так прошло несколько дней с момента ее появления в родной семье…



» Главы 9,10



9.

- Я тебя не обманываю, дорогая сестренка, - промолвила, наконец, Летиция. – Прости меня, если я показалась тебе неискренней. Просто я всю жизнь провела в монастыре, мало знаю о жизни, мне многое кажется чужим, я многого боюсь. Мир только начал открываться мне, и мне так нужны помощь, поддержка и сочувствие!

Мирелла сразу смягчилась, так неподдельно было чувство, сквозившее в словах сестры. Она обвила руками ее шею и воскликнула:

- Конечно, я помогу тебе! Прости меня за мои сомнения, Летти! Я больше не буду. Правда-правда! И свой секрет тебе расскажу. Хотя это, вообще-то, вовсе и не секрет. Просто ты еще не знаешь об этом. Знаешь, я влюблена.

- Я догадывалась об этом, милая Элла.

- В самом деле?

- Да. У тебя глаза светятся, и улыбка не сходит с уст.

- Ты очень догадлива, сестричка. Это так удивительно для монастырской воспитанницы! Но, если ты что-то и угадала, то далеко не всё. Он тоже меня любит!

- О, я не сомневаюсь! Тебя невозможно не любить.

- Не подсмеивайся. Он, правда, любит меня, и мы обручены!

- Это уже серьезно. - На лицо Летиции наползло облачко: она вновь вспомнила о своем женихе, Клаудио. - Надеюсь, не тайно?

- Нет, конечно. На самом деле, нас обручили еще в детстве: мне был годик, а ему десять лет.

Летиция тихо вздохнула и, наклонившись, чтобы скрыть свои чувства, начала срывать росшие в траве цветы. Вновь лицо Клаудио – красивое грубоватой, но мужественной красотой, возникло перед ней. Ей слышался его голос – чистый, сильный и удивительно высокий, виделась его улыбка, задорная и обворожительная одновременно.

Вспомнилось, каким он был беспечным и веселым, как умел рассмешить ее, как сорил деньгами, если случалось заработать их. Как однажды он принес в их с мамой, - в воспоминаниях Нерина Нетте все еще оставалась для нее мамой, - маленький домик охапку цветов невиданной красоты, объявив, что купил их за целых тридцать золотых у торговца с востока.

Он рассыпал их у ног невесты, потом крепко обнял и прижал к себе. Мама сердилась и говорила, что он слишком мало думает о деньгах, чтобы стать хорошим мужем; целых тридцать золотых, это ведь целое состояние!

«Ничего, синьора мне еще даст, а, может, и побольше!» - отвечал хвастливо Клаудио.

«Что за синьора?»– заинтересовалась тогда Ариенна. Клаудио как будто смутился, но ненадолго.

«Она заплатила мне за то, что я целую ночь возил ее в моей гондоле с синьором, который не был ее мужем».

Потом, когда он ушел, мама произнесла: «Он шалопай и ветреник, доченька. Подумай хорошенько, стоит ли связывать с ним свою жизнь».

«Мама, ты не права, я уверена, Клаудио изменится, когда мы поженимся».

«Ах, милая, я молюсь ежедневно, чтоб так и было! Но он так красив, а при такой работе вокруг него столько соблазнов…»

«Мама, милая, неужели ты намекаешь, что он будет изменять мне? Нет, нет, он на это не способен! Он всегда будет верен мне! Я не хочу даже слушать такое про моего Клаудио!»

«Доченька, любимая, прости меня. Я только желаю тебе счастья, поэтому так сказала…»

Летиция вздрогнула, цветы выпали из разжавшихся пальцев. Мирелла трясла ее за плечо и спрашивала:

- Летти, что с тобой? Какое странное у тебя лицо! Почему ты так погрустнела? Уж не завидуешь ли ты мне?

- Нисколько. Просто я только познакомилась с тобою; а, если ты выйдешь замуж, нам вновь предстоит разлука.

- Он неаполитанец, и его особняк совсем неподалеку от палаццо наших родителей. Так что, когда я обвенчаюсь с Део и перееду к нему, мы с тобой будем видеться очень часто, милая Летти.

- Расскажи о нем. Как его зовут, каков он собою?

- Его зовут Део Сант-Анджело.

- Део? Странное имя.

- Это сокращенное от Амедео. Он граф, из старинного богатого рода. Он очень красив, храбр и благороден!.. А как он владеет шпагой! Как никто в Неаполе!

В течение следующего получаса Летиция выслушивала бесконечные хвалы графу Сант-Анджело. Она узнала, что жених Миреллы был морским офицером неаполитанского флота, что он три года назад попал в плен к туркам и едва выбрался оттуда живым, вначале просидев полгода в стамбульской тюрьме, а затем проведя еще полтора года рабом на галере. Но он сбежал, после долгих злоключений и опасностей, вернулся на родину и вышел в отставку…

- Его уже никто не ждал, кроме меня и его лучшего друга. Даже его мать уверилась, что он погиб. А я вот была убеждена, что Део жив и вернется! – с гордостью говорила Мирелла. Летиция подумала, что любовь сестры к жениху очень сильна, раз пережила столь длительную разлуку. «Кто бы мог подумать, ведь Мирелла во всем такая легкомысленная, непостоянная!»

Из рассказа сестры Летиция заключила, что жених той – очень отважный и достойный человек, и она искренне порадовалась этому, сказав, когда Мирелла закончила:

- Если он таков, как ты говоришь, то я счастлива за тебя.

- Правда? Но в твоем голосе нет радости. Послушай, Летти: по-моему, ты расстроена тем, что я пойду под венец раньше тебя! А ведь ты старшая сестра.

- Глупости, дорогая. Знаешь, я вообще не собираюсь выходить замуж.

На самом деле, Летиция не только решила не выходить замуж, но дала себе слово, что ни один мужчина больше не дотронется до нее. С нее хватит ее горького опыта.

- Не собираешься?.. Все так говорят! – вскричала со смехом Мирелла. - Послушать моих знакомых девушек – так каждая относится к замужеству, как к какой-то каторге. Но, стоит на их горизонте появиться подходящему жениху… Кстати, для тебя я такого уже нашла. Так что, возможно, мы вступим в брак одновременно! Это наш дальний родственник и друг Део. Он, правда, не так блестящ и умен, но тоже весьма выгодная партия и очень привлекательный мужчина, к тому же, добрый и благородный.

- Нет, Элла. Будь он первым красавцем Неаполя и обладай всеми добродетелями Катона*, – я не пойду за него.

- Как странно ты это сказала! Нет, положительно, ты от меня что-то скрываешь, сестрица. И я буду не я, если не выведаю твою тайну!.. Но кто это там? Ах, моя служанка! Аннализа, что тебе нужно?

Запыхавшаяся девушка, присев, произнесла:

- Ваш жених вернулся, синьорина.

- Откуда ты знаешь?

- Кухарка была на рынке в городе и слыхала об этом. Его сиятельство вернулся и, думаю, непременно вас сегодня навестит!

- Ты слышала? – с сияющими глазами обернулась Мирелла к Летиции. – Мой Део! Он скоро будет здесь!.. Как хорошо, что мама с папой уехали к друзьям в Сорренто! Я смогу увидеться с ним без них! – Она снова повернулась к служанке: - Немедленно приготовь мое новое платье! Я сейчас приду.

Когда Аннализа убежала, Мирелла схватила сестру за руку:

- Идем же, Летти! Ты должна непременно с ним познакомиться! То-то он удивится, когда увидит тебя и узнает, кто ты!

- Иду, конечно, иду, сестренка! Мне самой не терпится увидеть твоего жениха! – отвечала Летиция, и они, рука об руку, смеясь, побежали по обсаженной миртами тропинке к дому…



* В поэме «Фарсалия» римский поэт Лукан воспевает государственного деятеля древнего Рима Катона как олицетворение добродетели.



10.

Мирелла в сотый раз расправила складки на элегантном платье из блестящего бледно-розового шелка и приняла изысканную позу, взяв в руки начатое вышивание.

- Как я выгляжу, Летти? – спросила она снова.

- Великолепно, милая Элла, - искренне ответила Летиция.

- Ты тоже неплохо выглядишь, - сказала Мирелла, оценивающе посмотрев на скромное бордовое платье сестры, - вот только ты всегда носишь темное. Пора бы тебе уже оставить эти монастырские привычки.

- Мне не очень нравятся светлые цвета.

- Неужели?.. Ах, право, все равно! – Мирелла отшвырнула рукоделье и в который раз подошла к окну. – Его все нет. Когда же он приедет? – И она возбужденно заметалась по комнате.

Сидящая в уголке тетушка Камилла, дальняя родственница, которая присматривала за нею, а также отныне и за Летицией, в отсутствие родителей, - пухленькая старушка, глуховатая и подслеповатая, которая, по словам Миреллы, умела только две вещи: кушать и спать, причем последнему могла предаться совершенно в любом месте, и разбудить ее могло лишь нечто грандиозное, вроде извержения Везувия или чувства проснувшегося голода, - громко всхрапнула и засвистела носом в унисон шелесту платья своей младшей поднадзорной.

За этот час Мирелла извелась сама и извела и сестру. Она хваталась то за книгу, то за лютню, то за вышивание, но тут же отбрасывала их от себя. Она не могла усидеть на месте: то выглядывала в окно, то беспокойно мерила шагами гостиную.

- Что, по-твоему, могло его задержать? – И этот вопрос она задала сестре уже в пятидесятый раз, и Летиция смогла только пожать плечами в ответ. – Ах, подожди!.. – Мирелла замерла на месте. – Кажется, стук копыт по аллее. Да, точно! слышишь?

- Я слышу, дорогая.

- Это он! Он! – Она рванулась было к окну, но остановилась. – Нет, не буду смотреть. Вдруг он увидит меня? Подумает еще, что я его уж очень жду.

Она уселась на диванчик и опять взяла в руки вышивание. Но не выдержала и прошептала умоляюще:

- Посмотри ты, Летти! Это он?..

- Посмотрю с удовольствием, - сказала Летиция. – Но, право, узнаю ли я его?

- Как же не узнаешь? Я же тебе его описала, и очень подробно!

- О, да, но я поняла из твоих слов только одно - что он самый красивый мужчина в мире, - Летиция с улыбкой приблизилась к окну. – Это не совсем похоже на описание, не находишь? - Она посмотрела на крыльцо и подъездную дорожку к нему. – Я вижу всадника. Он уже близко, - сказала она. – Судя по богатой одежде, это дворянин. Вот он уже совсем рядом… спрыгивает с лошади…

- Это он? Он? – подскакивая на диване от нетерпения, спрашивала Мирелла.

- Да, похоже, он. Очень хорош собой.

- Это точно он!

- У него прекрасная фигура, он высок и строен…

- О, мой Део!

- У него благородные черты…

- Он! Конечно, он!

… – и красивые усики.

- Он что, усы отрастил? – недовольно сморщившись, воскликнула Мирелла.

Но тут дверь распахнулась, и гость вступил в комнату. Летиция увидела, как разом потухло радостно возбужденное лицо сестры, погасли сияющие глаза, улыбка сползла с губ.

- Кузен Массимо… – пробормотала она разочарованно. – Мы вам очень рады. – И она холодно кивнула головой и нехотя протянула руку для поцелуя вошедшему молодому человеку.

- Кузина Мирелла, - он отдал поклон безмятежно спящей тете Камилле, склонился над рукой Миреллы, а затем обернулся к ее сестре и поклонился и ей, - кузина Летиция. Я по-родственному, без доклада; надеюсь, вы не сочтете это нарушающим приличия.

Он поцеловал руку Летиции и слегка улыбнулся:

- Вы, я вижу, не узнаете меня, хотя меня знакомили с вами, когда родители представляли вас ко двору.

- О, да, - честно призналась девушка, - на том приеме было столько народа и, оказывается, у меня столько родственников… Простите.

- Не просите прощения, прошу вас. Я все понимаю. И готов вновь представиться вам: маркиз Массимо Пьетро де Сангро, но для вас – просто Массимо, милая кузина. На самом деле родство между нами более отдаленное, но так вышло, что семьи моя и ваша крепко дружат очень давно, и кузину Миреллу я знаю с колыбели. – Он улыбнулся ей снова. Она вдруг подумала, что в глубине его синих очей затаилась какая-то печаль. Он был очень хорош собою: темно-русые густые кудри обрамляли узкое, немного бледное лицо, на котором сапфирами сверкали осененные необыкновенно длинными ресницами глаза. Тонкие усы изящно изгибались над мягко очерченным ртом с добрыми складками в уголках.

- Не правда ли, Летти – настоящая красавица, кузен? – спросила довольно бесцеремонно Мирелла.

- О, да, - тотчас согласился он, - но другою она и не могла быть… – Он словно пожалел, что сказал лишнее, и слегка прикусил губу.

- Что вы имеете в виду? – тотчас заинтересовалась Мирелла.

Он видимо смутился.

- Мне кажется, кузен сделал тебе комплимент, Мирелла, намекнув, что ты очень красива, и я, как твоя родная сестра, должна быть тоже хороша собой, - сказала Летиция.

- О, дражайший синьор, вы меня удивили! - деланно рассмеялась Мирелла. – Представь, Летти, - это первый комплимент в моей взрослой жизни, которым кузен меня награждает! Когда я была маленькой девочкой, он меня очень любил, играл со мной, дарил игрушки, называл принцессой и красавицей… Не знаю, что изменилось теперь, - неужели я так подурнела?

Массимо, будто желая отвлечь ее и сменить тему разговора, оглянулся вокруг:

- А где же Део? Я знаю, что он вернулся. Думал, он уже у вас, и ехал, чтоб не только повидаться с вами, но и поприветствовать его.

- Ваш друг, кузен, не слишком торопится навестить меня после столь долгой разлуки, - излишне резко, будто это он был виноват в отсутствии ее жениха, сказала Мирелла, вставая. Летиция заметила, что Массимо слегка покраснел, вероятно, от бестактности младшей сестры.

- Он, верно, сразу отправился к матери, - высказал предположение ее кузен, - ведь он ездил по семейным делам, и должен отчитаться перед ней и выразить ей свое почтение.

Мирелла фыркнула, в этом коротком звуке выразив все свое отношение к сыновней почтительности жениха.

– Да и вы хороши, - продолжала она, с досадой комкая свое вышивание. – Могли бы навещать нас почаще, ведь знаете, как мне скучно, пока Део нет в Неаполе.

Краска еще сильнее выступила на щеках Массимо, он пробормотал что-то неразборчивое в свое оправдание. Летиция сочла нужным вмешаться и не дать сестре допустить еще какую-нибудь неделикатность. Она предложила маркизу присесть, колокольчиком позвала слугу и приказала тому принести вино, фрукты и закуски.

Мирелла, предоставив старшей сестре заниматься гостем, вновь отбросила рукоделие, отошла к окну и уставилась в него, окончательно забыв о правилах вежливости.

Когда были принесены еда и напитки, Летиция завела с Массимо разговор, который он легко подхватил, вскоре забыв о неловком положении, в котором пребывал недавно по вине Миреллы. Он оказался приятным собеседником; Летиция же очень надеялась, что и ему приятна беседа с нею: она все еще чувствовала себя не совсем в своей тарелке, общаясь с незнакомыми людьми знатного происхождения. Она боялась порой сделать или сказать что-то не то, что могло выдать ее.

Она заметила, что, разговаривая с ней, Массимо несколько раз бросал на по-прежнему стоящую к ним спиной Миреллу странные взгляды. «Что это с ним? В этом явно что-то есть!» Она только решила обдумать это на досуге, как Мирелла обернулась к ним и заявила, как обычно, безапелляционным тоном:

- Кузен, вам следует жениться, да и давно пора. Почему бы вам не выбрать Летти? Вы, как никто другой, подходите ей. Я это чувствую. Не успели вы познакомиться с ней поближе, а уже воркуете, как два голубка. Со мной вы так свободно никогда не говорили. Уверена, из вас получится прекрасная пара.

- Мирелла! – воскликнула укоризненно Летиция. Массимо же улыбнулся и произнес:

- Возможно, кузина, я так и сделаю. Ваша сестра прекрасна.

- И умна, - добавила Мирелла. – Она гораздо умнее меня, кузен. Вот, пожалуй, за что можно быть благодарной монастырскому воспитанию. Но пока ей не хватает светского лоска и утонченности. И эти ее темные платья! Молодой девушке не пристало одеваться так мрачно.

- Уверен, под вашим руководством кузина Летиция быстро наверстает упущенное, - сказал Массимо.

- Неужели снова комплимент? – засмеялась Мирелла. – Право, вы делаете успехи в науке галантности, синьор!.. Но вот не знаю, как быть с одним затруднением: Летти постоянно говорит, что не выйдет замуж.

- Я действительно не хочу, - твердо ответила Летиция. – Что в этом странного? Ты вот хочешь замуж, Элла, а я хочу всю жизнь прожить рядом с папой и мамой, быть им радостью, опорой и утешением.

- Маме с папой гораздо большим утешением будет знать, что ты – жена достойного человека. А радость им доставят внуки, которых ты и твой муж им подарите! Не правда ли, кузен Массимо? Наконец, ты забыла, – кроме всего прочего, что говорит в пользу брака, существует еще любовь!

- Любовь – это прекрасно, сестричка. Но если только двое любят, не имея друг от друга никаких тайн…

- Как странно ты это произнесла! – сказала Мирелла.

- Я согласен с кузиной Миреллой, - серьезно вмешался Массимо, - брак – это необходимость, которой мы раньше или позже подчиняемся, - по зову ли сердца, или по велению рассудка, или по решению родителей. Брак – таинство, освященное церковью, и грешно прожить жизнь, не продолжив свой род. Но и кузина Летиция права – тайны гибельны для любви, любящие не должны ничего скрывать друг от друга…

Но тут Мирелла перебила его, воскликнув:

- Я слышу стук копыт! Это он!

Она выглянула в окно и тут же отступила назад.

- Да, точно он! – Она повернулась к старшей сестре: - Я ухожу. Мне надо… привести себя в порядок. Встреть его, сестричка. Я скоро вернусь. – И она выпорхнула из комнаты, прежде чем Летиция успела задержать ее. Летиция прекрасно поняла этот маневр Миреллы: истомившись долгим ожиданием, та решила заставить помучиться тем же и своего жениха.

Она вздохнула и посмотрела вначале на по-прежнему мирно сопящую в уголке тетушку, затем на Массимо. В глазах его она увидела такое же понимание поведения своей сестры, и порадовалась, что ей не придется встречать одной, - ибо тетю явно можно было не брать в расчет, - блестящего графа Амедео Сант-Анджело.



11.

Вошедший лакей объявил:

- Его сиятельство граф Сант-Анджело!

- Просите, - сказала Летиция.

Она отчего-то почувствовала странное волнение, услышав за дверью решительные широкие шаги и позвякивание шпор. «Почему я волнуюсь? Он – жених моей сестры, он любит ее, она – его. Он скоро станет моим родственником, и я, конечно, полюблю его, как родного брата!»

Двустворчатая дверь распахнулась, и граф вступил в гостиную. Летиция с приветливой улыбкой сделала шаг ему навстречу… и замерла. Будто могильный холод сковал ее члены, улыбка осталась на губах, но превратилась в гримасу ужаса.

…То был призрак, призрак ее насильника, жуткого безумца из подвала в Венеции!.. Повторялся кошмар, который она видела с тех пор почти каждую ночь.

Тошнота - извечный спутник страха, - отвратительная, мерзкая, подступила к горлу. Голова закружилась, перед глазами все поплыло. Летиция задохнулась, прижала руку ко рту, изо всех сил пытаясь сдержаться, но поняла: это неотвратимо.

И тогда, громадным напряжением воли сбросив оцепенение, она бросилась бежать. Она пролетела мимо ошарашенного Массимо, мимо ужасного призрака безумца, - который, выказав истинно военную сноровку, вовремя отступил в сторону, пропуская её, - выскочила за дверь и понеслась в сад.

Она, шатаясь и нелепо взмахивая руками, - ей казалось, будто она продиралась сквозь густой липкий туман, - добежала до какого-то дерева, упала на колени, наклонила голову, – и ее вытошнило в густую траву.

Летиция стояла на коленях, дрожа, мокрая, как уличная кошка, на которую вылили помои, вытирая рот трясущейся рукой. В голове постепенно прояснялось, и девушка начала понимать: ОН - не призрак, а живой человек. Он - граф Сант-Анджело, ее насильник, безумец из Венеции… и жених Миреллы!

Она застонала, прижалась пылающей головой к стволу дерева, испытав некоторое облегчение от его прохлады. И вздрогнула, услышав сзади незнакомый низкий, мягкий голос:

- Синьорина Ферранте, что с вами? Вам помочь?

«Это ОН. ОН!! Не оборачиваться. Иначе… это опять случится со мной!»

- Синьорина. Давайте я помогу вам, - голос изменился, стал повелительнее. Сильные руки подхватили ее, легко, будто она ничего не весила, - и подняли в воздух. Его руки на ее теле!.. А не она ли обещала себе, что ни один мужчина больше никогда не коснется ее? И вот – это не просто мужчина, а тот самый, кто забрал ее честь, украл все надежды на счастье, на любовь!..

- Нет… нет, - только и пробормотала она, не сопротивляясь, но закрывая глаза и отворачиваясь, чтобы не видеть его страшное лицо. «Если не открывать глаз и не смотреть… я, может быть, смогу это выдержать».

- Не бойтесь, я отнесу вас домой, там вам помогут, - сказал он и понес ее быстрым твердым шагом.



- Господи, Летти, как ты всех напугала! – ворвавшаяся в гостиную Мирелла бросилась к полулежащей на диване больной. За Миреллой вошел Массимо; когда граф принес Летицию из сада, он поспешил за младшей кузиной и сообщил ей неприятное известие о внезапном недомогании сестры. – Как ты дорогая? – Она опустилась на колени около ложа и нежно взяла Летицию за руку.

- Я немедленно съезжу в Неаполь за вашим семейным врачом, - сказал Массимо.

- Вы очень любезны, кузен! – даже не оборачиваясь к нему, бросила Мирелла. Он повернулся и вышел. – Так как ты, Летти?

- Уже лучше, - слабо улыбнулась сестре Летиция. – Все почти прошло. Надеюсь, все это… не разбудило тетушку? – Она старалась, как могла, не смотреть вправо и немного назад, где у ее изголовья находился граф Сант-Анджело. Но сама мысль, что он тут, совсем рядом, лишала сил и мутила голову.

«Он узнал меня? Или нет? Если узнал… все кончено. А если нет? Боже, я сейчас лишусь рассудка!..»

- О, нет. Она спит по-прежнему, - сказала Мирелла. - Но что произошло? Тебя что-то напугало? Кузен сказал – ты вдруг стала бледнее простыни, и вдруг побежала сломя голову…

- Н-ничего. Со мной это бывает. Внезапный приступ…

- Это твоя болезнь, которой ты начала страдать еще в детстве, да?

- Н-нет. У меня просто неожиданно заболела голова…

- О, моя дорогая! Ну, ничего, наш кузен скоро привезет врача, и тот осмотрит тебя.

- Мне кажется… - О, этот голос!.. Летиция невольно вздрогнула и съежилась, когда он зазвучал так близко от нее. - …мне кажется, ваша сестра, Мирелла, испугалась моего появления.

«Ему кажется?! Если б он помнил, он бы так не сказал! Или он притворяется?..»

- Вот как? Летти, это правда? Тебя напугало появление Део?

- О, нет. Это никак не связано. Просто совпадение, - поспешно, даже излишне поспешно, возразила Летиция. Сестра внимательно вглядывалась в ее лицо. – Но твоя рука дрогнула, когда сейчас он заговорил. Да ты вся дрожишь!.. Ты что, боишься его?

- Н-нет. Конечно, нет. Почему я должна его бояться?

Он вдруг выступил из-за дивана и встал прямо перед ней, и Летиция едва сдержала крик ужаса.

- Мы же не могли видеться с вами раньше, синьорина Ферранте? – поинтересовался он, и у нее замерло сердце. В его голосе были недоумение и задумчивость, будто он пытался вспомнить что-то. Она, чтобы избежать его взгляда, уставилась на пуговицы его камзола.

- Летти с рождения жила и воспитывалась в монастыре в Венеции, - ответила Мирелла, по-прежнему нежно сжимающая руку сестры. – Вы никак не могли с ней встречаться, Део.

- Ах, вот как… В Венеции… – Он произнес это опять с той же интонацией. Летиция вздрогнула. Возможно, он и не помнит… но может вспомнить в любой момент.

Но вдруг она ошибается, и это – не он? Нет ли у графа брата-близнеца? Нет; Мирелла говорила, что у него есть только младшая сестра. А если там, в Венеции, был просто очень похожий на него мужчина? Как это проверить?

Боже! Ведь она же ТОГДА укусила его… и расцарапала ему грудь и щеку. Следа укуса она не сможет увидеть, его руки утопают в кружевах; но вот царапины на щеке скрыть невозможно, если только они уже не зажили.

И, будто желая помочь Летиции убедиться в ее предположении, жених Миреллы слегка повернул голову. И она увидела на его щеке то, что и ожидала, и страшилась увидеть, - правда, от царапин остались всего две узенькие, похожие на темные нити, полоски, и они были едва заметны, но все же они были!

«Да, это он, сомнений нет! Но он, похоже, правда ничего не помнит… Надо что-то придумать, ведь он же прекрасно видел, что я испугалась именно его!»

Она сделала над собой гигантское усилие и подняла взгляд. Ее глаза встретились с его, и она снова задрожала. Она помнила эти глаза, налитые кровью, безумные… Тогда она даже их цвет не запомнила. Теперь она увидела, что у него зеленовато-голубые глаза, светлые и удивительно прозрачные, - что-то они вдруг мимолетно напомнили Летиции.

- Я, действительно, немного испугалась, - сказала она, стараясь не отвести взгляда, - потому что… потому что в нашем монастыре, в капелле, была одна картина.

- Картина? – озадаченно спросил он.

- Да. На ней был изображен… святой Себастьян. Его лицо очень похоже на ваше. Поэтому я так поразилась, увидев вас. А тут еще этот приступ головной боли…

- Я полагаю, Део, - вмешалась Мирелла, - что следует дать Летиции отдохнуть.

- Вы правы, - сказал граф, - ей нужен покой. Я ухожу, Мирелла.

- О, Део!.. – разочарованно воскликнула та, вскакивая. – Подождите! Ведь мы столько не виделись с вами!

- Но ваша сестра плохо себя чувствует. Вы должны быть рядом с ней до приезда врача.

«Он будто не хочет оставаться здесь… Или – не хочет быть наедине с Миреллой?» - мелькнуло у Летиции. Она произнесла:

- Элла, мне гораздо лучше, и я вполне могу побыть одна. Да я и не одна – со мною останется наша тетя. Ты столько не виделась с… женихом, вам, конечно, надо о многом поговорить.

- Вы слышите, Део? – сказала Мирелла. – Летти позволяет! Идемте, мне, правда, надо столько сказать вам!

- Будет лучше, если вы все же останетесь с сестрой, Мирелла. Завтра, когда ей станет лучше, я снова навещу вас. А сейчас я вынужден откланяться. – Он говорил спокойно, но так твердо, что его невеста сдалась. Испустив тяжкий вздох, она снова встала на колени рядом с ложем Летиции.

- Хорошо, граф. До завтра, - холодно промолвила она.

А он снова устремил пристальный взгляд на Летицию. Она отвернулась, закрыла глаза. «Господи, пусть он, наконец, уйдет! Это невыносимо! Я не выдержу!»

К ее огромному облегчению, ее желание исполнилось. Граф попрощался и удалился.



12.

Део и Массимо сидели на террасе небольшой харчевни с красивым видом на море. Маркиз заказал утку и кувшин вина. Но, когда им принесли обед, Део едва дотронулся до мяса.

- Ты ничего не съел, - заметил ему Массимо, с удовольствием поглощая угощение.

- С меня довольно, - граф равнодушно отодвинул тарелку и медленно выпил стакан вина.

Его друг ничего не сказал, но подумал, что Део все еще выглядит изможденным; вернувшись четыре месяца назад из плена, он, вероятно, по причине укоренившейся привычки к голоду, едва притрагивался к пище.

Массимо вспомнил, каким Део был раньше, до того, как пошел служить во флот: румяным, плотным юношей с копной мелко вьющихся черных кудрей, любителем выпивки и карт. Служба на море изменила его, он постройнел, в движениях появились уверенность и быстрота, голос огрубел и стал ниже. Играть и пить он не бросил, потому что офицеры флота предавались этому частенько, но в игре стал расчетливее, а в выпивке умереннее.

Когда же Део вернулся из турецкого плена, Массимо едва его узнал: он загорел до черноты, но загар этот был нездоровым, и отощал почти как скелет.

И сейчас в сидящем перед ним худощавом мужчине с замкнутым лицом и решительно сжатым ртом маркиз не видел ничего от того пухлого жизнерадостного юноши, каким Део был когда-то. Даже мелко вьющиеся в юности кудри графа стали почти прямыми, будто и их веселая кудрявость исчезла в турецком рабстве.

- Как прошла твоя поездка? – спросил Массимо после довольно продолжительного молчания. Он видел, что друг чем-то озабочен и выглядит рассеянным и недовольным.

«Вероятно, из-за того, что случилось в доме Ферранте, - подумал маркиз, которому от Део уже было довольно подробно известно, что произошло на вилле после того, как он уехал за врачом. - Ведь он даже не поговорил с Миреллой, и это после целого месяца разлуки». Но этой темы Массимо по некоторым причинам предпочел не касаться, поэтому спросил о поездке Део.

- Все, что хотел, я сделал, - ответил граф, чуть сдвинув брови, словно вопрос Массимо был ему почему-то неприятен, и осушая второй стакан вина. – В Венеции, как тебе известно, я был по делам. Потом отправился во Флоренцию к сестре, повидаться с ней и моими племянницами и поздравить ее с рождением очередной дочери.

- Да, четвертая девочка за пять лет брака… Как она назвала её?

- Розабелла.

- Очень мило.

- Катарина очень переживала, что мать не приехала со мной навестить ее. А мать сказала, что Катарина – никчемная дочь, если рожает одних девчонок. И что она всегда была такой. – Губы Део едва заметно искривились, словно он попробовал что-то кислое.

Маркиз ничего не сказал. Он знал, что Део не слишком любит свою мать, да и сам считал синьору Сант-Анджело женщиной недалекой и вздорной. Но предпочитал держать свое мнение при себе.

Он откинулся на спинку стула и, поглаживая усы, внимательно посмотрел на друга. Нет, решительно, тот был мрачнее, чем обычно. «Его что-то гложет. Спросить или нет?»

- Послушай, - не выдержал маркиз, - говори, что у тебя там случилось.

- Не понимаю, о чем ты.

- Я же вижу, с тобой что-то не так.

Део снова криво усмехнулся и выпил третий стакан.

- Ты очень проницателен, друг мой. Пожалуй, я расскажу. Это вино… Помнишь, какой болтун я был в юности, когда напивался? Кажется, и сейчас вино развязало мне язык. И почему бы и не поделиться с тобой? Торопиться нам, кажется, некуда.

- Я готов слушать, - Массимо махнул рукой мальчишке-подавальщику и заказал еще один кувшин. – Ну, начинай же.



- Это было в Венеции, - начал Део. – Я поехал туда по денежным делам, и первым шагом в этом незнакомом мне городе был визит к венецианскому дожу Марио Градениго, к которому я имел рекомендательное письмо от своего дяди. Дож оказался человеком в летах, но очень благородной наружности. Он принял меня весьма благосклонно, обещал посодействовать в моем деле и, более того, предложил остановиться в его роскошном палаццо, причем с таким чистосердечным радушием, что я не смог отказаться.

За обедом дож представил меня своей жене Фульвии, оказавшейся необычайной красавицей, вполне в венецианском духе: рыжеволосой и синеглазой. Ты знаешь, как мне всегда нравились женщины с такой внешностью. («Ну, да», - только и пробормотал на это Массимо). Ее имя необыкновенно шло ей*. Она произвела на меня большое впечатление, но, к некоторой моей досаде, не обратила на меня никакого внимания и едва обменялась со мной парой ничего не значащих вежливых фраз. К концу обеда я решил, что это самая высокомерная и холодная синьора из всех, кого я знал. Ее надменность, вероятно, объяснялась просто: она была женой дожа, и какой-то неаполитанский граф казался ей фигурой совершенно неинтересной.

Оно было и к лучшему, конечно; я приехал в Венецию по делам, и затевать интрижку, да еще в доме, где остановился, было бы и глупо, и низко. Но все же не могу не признаться, что равнодушие ко мне Фульвии меня задело…

- Так, так, - сказал заинтересованный Массимо, - продолжай.

- Я занимался тем, для чего приехал в Венецию; а, между тем, город готовился к очередному карнавалу, все вокруг бурлило в ожидании. К моему хозяину и его жене приходили ювелиры, портные, которым были заказаны маскарадные костюмы, - в общем, всюду царило предпраздничное настроение.

Как раз накануне карнавальной недели я закончил свои дела и решил, что достаточно побеспокоил дожа своим присутствием в его доме; я начал готовиться к отъезду.

Неожиданно синьор Градениго пожаловал в отведенные мне покои и сообщил, что вынужден отправиться дней на десять в Рим. Он заметил сборы, и его удивило мое стремление уехать. «Вы в первый раз в городе, никогда не видели карнавала – и хотите покинуть Венецию именно сейчас? Уверяю вас, вы должны остаться еще на неделю!»

Я начал возражать, но мой хозяин так настаивал, что я готов был уступить. Единственным остававшимся у меня аргументом был тот, что я не имею маскарадного костюма. «Не беда; наденете мой, у нас с вами почти одинаковые фигуры, портной подгонит его под вас», - любезно сказал мне дож, - и я согласился воспользоваться его гостеприимством еще на неделю.



*Фульвия – (итал.) – рыжая, темно-желтая



13.

- Наступил первый день карнавала. Зрелище, действительно, было впечатляющее, и я радовался, что решил остаться. Вообще, меня охватило чувство, какого я не испытывал уже очень давно. С делами было покончено, я мог спокойно веселиться, наслаждаться жизнью. Естественно, в таком состоянии мне захотелось еще чего-то…

- Догадываюсь, чего, – вставил Массимо, слегка нахмурившись.

- О, ничего серьезного! Чего-то, ни к чему не обязывающего, какой-нибудь легкой интрижки. Вижу, вижу, как ты супишь брови! И знаю, что ты думаешь.

- Что же?

- Что у меня есть невеста, что недостойно благородного человека чуть не накануне свадьбы вести себя подобным образом… Ну что, разве не это ты думаешь обо мне?

- По чести, да. Мирелла не заслужила такого отношения.

- Господи всемогущий, ты всегда был образчиком добродетели по сравнению со мной, а сейчас просто превзошел самое себя! – рассмеялся Део, но смех его был несколько принужденным. – Если бы ты знал, что двигало мною, возможно, ты был бы ко мне снисходительнее.

- Что же могло двигать тобой? Желание развлечься. Сластолюбие. Я тебя неплохо знаю, так же как и ты меня, и помню твои прежние похождения.

- Увы, Массимо, увы, - печально сказал граф. – Мной двигало нечто прямо противоположное.

- Не понимаю…

- Об этом обычно не делятся даже с лучшими друзьями. Но я тебе скажу, и к черту тех, кто предпочитает молчать о таких вещах!.. Три года я был в плену. И три года не прикасался к женщине. В тюрьме было тяжело переносить воздержание; на галерах изнурительный труд подавлял всё, там вообще ничего не хотелось, кроме как спать и есть.

Когда я вернулся, ты помнишь, каким я был. Ходячий скелет. Потом жизнь стала потихоньку возвращаться ко мне. Однажды я шел по улице и увидел двух шлюшек, с которыми раньше развлекался в неком веселом заведении. Одна из них умудрилась меня узнать, - впрочем, о моем бегстве из плена тогда говорил весь город.

«О, граф Сант-Анджело! – сказала она весело, приближаясь ко мне и кладя мне руку на плечо. – С возвращением! Не хотите ли повеселиться с вашими старыми приятельницами?»

Я ответил довольно грубо, что у меня нет времени. Она изменилась за эти годы, стала потасканной и вызвала во мне лишь отвращение. Вероятно, это чувство отразилось на моем лице, она заметила это и отступила, сказав со смехом приятельнице: «Пойдем, милочка. Видно, граф в турецком плену стал евнухом. Бедняжка!»

Они ушли, хихикая. Я же стоял и думал: «А что, если и впрямь со мной что-то не так?»

В тот день вечером был бал. Мирелла приглашала меня на него, но я отказался, сославшись на все еще мучившую меня временами слабость. Но после встречи с теми девицами я решился - и пошел туда. Сначала я танцевал с Миреллой. Наверное, она подумала обо мне невесть что, так откровенно я смотрел в вырез ее платья…

- Не смотрел, а пялился, как говорят в простонародье, - резко перебил его Массимо.

– Так ты видел?

- Еще бы. Было трудно не заметить. Это было… непристойно.

- Не потому ли ты вдруг исчез с того бала так внезапно, дружище? – засмеялся Део. – Тебя-то чем это могло оскорбить?

- Конечно, ничем, - будто спохватившись, быстро произнес маркиз. – И я вовсе не потому ушел. У меня просто было назначено свидание, о котором я забыл, а потом вспомнил.

- Какая-нибудь красотка, не так ли?

Массимо пробормотал что-то неразборчивое, и граф снова засмеялся. Он уже сильно опьянел, на щеках появился румянец, глаза посветлели и стали почти прозрачными.

- Ладно, ладно, дружище, не хочешь говорить – не надо. А я скажу все до конца. Я, как ты удачно выразился, пялился в грудь моей невесты, но это было бесполезно. Увы! – я ничего не чувствовал.

Тогда, вызвав страшное неудовольствие Миреллы, я протанцевал три танца подряд еще с тремя дамами – первыми красавицами Неаполя. С тем же результатом. Меня прошиб холодный пот. Ни одна из этих женщин не вызвала во мне желания! А ведь раньше я воспламенялся мгновенно от любой мелочи – аромата волос, поворота головы, легкой улыбки…

- Уверен, - немного смущенно промолвил маркиз, - это было всего лишь временное явление. Ты был еще, как сам сказал, слаб…

- Не настолько, - ответил, снова мрачнея, Део. - Теперь представь себе мои мысли: через месяц у меня свадьба, и вот в брачную ночь я оказываюсь в самом плачевном для мужчины состоянии. Представь реакцию моей молодой жены…

Массимо сделал большой глоток из стакана и провел невольно дрогнувшей рукой по усам.

- Део, ты преувеличиваешь и напрасно мучаешь себя сомнениями. Всё, – он откашлялся, - будет в порядке. В конце концов… если даже случится такая… временная неприятность… Мирелла… она поймет.

- Да? – Брови Део саркастически изогнулись над неестественно блестящими глазами. – И промолчит, по-твоему? Очень сомневаюсь. Даже готов побиться с тобой об заклад: уже к полудню весь Неаполь будет судачить о моей несостоятельности.

- Черт тебя побери! – вскричал Массимо. – Так-то ты думаешь о Мирелле?!

- Мне кажется, я изучил ее достаточно за то время, что вернулся.

- И каково же твое мнение? – Теперь уже и щеки маркиза пылали, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но уже достаточно пьяный Део не замечал этого.

- У нее много недостатков: она слишком капризна, не считается в желаниях с другими людьми, жадна до новых нарядов и драгоценностей, и чересчур упряма. Но, надеюсь, у меня всегда хватит денег, чтобы удовлетворять ее капризы и потакать ее самым прихотливым желаниям, и хватит характера, чтобы победить ее своеволие. Она обожает верховую езду, балы, охоту; я не страстный любитель всего этого, но не стану препятствовать ей в ее развлечениях, и тем самым сделаю нашу семейную жизнь вполне сносной. Мирелла будет заниматься тем, что ей нравится, - не переходя известные границы, естественно; я буду лишен сомнительного счастья слушать с утра до вечера пустую болтовню и притворяться, что мне это небезразлично… Вот какой я представляю нашу будущую жизнь, и какой я считаю свою невесту.

- Неправда! – горячо воскликнул маркиз. – Ты совсем ее не знаешь!

- Неужели?

- Она не такая! Ни с кем не считается, ты сказал? О, нет! Мирелла очень добра, а, если и вспылит когда и наговорит лишнего, быстро раскаивается и переживает. Ты назвал ее жадной до нарядов. Но это не жадность! Какая женщина не любит украшать себя и красиво одеваться? Капризна? Нет; она лишь умеет настоять на своем. Ну, а то, что ты называешь упрямством и своеволием, – свидетельство твердости характера.

- Как ты ее защищаешь! – усмехнулся Део. – Родной брат не был бы так красноречив и пылок!

Массимо резко откинулся на спинку стула.

- Ну, уж нет! Я предпочитаю оставаться дальним родственником, - буркнул он, кажется, уже жалея о своей вспышке. – Скажи-ка лучше: если ты такого низкого мнения о будущей жене, не лучше ли, пока не поздно, порвать с ней помолвку?

- Брось сердиться, - Део перегнулся через стол и хлопнул его по плечу. - Я начал с недостатков, но у Миреллы есть и бесспорные достоинства. Она красива, родовита и не совсем пустоголова. А, пожалуй, это все, что может требовать от хорошей супруги муж, не считая верности и плодовитости, конечно. Но и здесь, я надеюсь, дочь маркиза Ферранте оправдает мои надежды.

- Гм… – промычал Массимо; лицо его стало багровым при последних двух фразах друга.

- Знаешь, - спросил его друг задумчиво, - что стало одной из главных причин моего желания поступить во флот?

- Что?

- Даже не что, а кто. Моя невеста.

- Не понял.

- Сейчас объясню. Мне было десять, а ей год, как ты знаешь, когда нас помолвили. Таково было желание моей и ее матери. Я довольно хорошо помню это действо, помню, каким забавным мне казалось, что меня соединяют с младенцем, и как – о, я уже немного представлял себе, чем занимаются в постели муж и жена! - мне было смешно представить себе, что я буду когда-нибудь спать с этой розовощекой, сосущей палец девочкой и делать ей детей…

Время шло, я стал подростком, затем – юношей, познал утехи плотской любви и нашел, что это великолепно, особенно – когда занимаешься этим чуть не каждый день с новой избранницей. Но меня постоянно преследовала мысль о невесте, о связывающих нас узах. Да, она была еще по-прежнему ребенком, - но я был прикован к этому ребенку цепью, которую было не разорвать!

Это начало постепенно бесить меня. Я чувствовал себя пленником – и чьим? Маленькой ничтожной девчонки! Придет время, мне придется жениться на ней, - станет она красавицей или уродкой, будет ли добра и кротка или превратится в мегеру.

Тогда-то и зародилось во мне желание бежать куда-нибудь… от моего будущего брака. Тут, как ты помнишь, произошел еще тот случай с дуэлью, на которой я чуть не прикончил сына королевского прокурора… После этого я окончательно решился – и пошел офицером во флот.

Не знаю, что было бы дальше, не попади я в плен, и не изменись там многие мои мысли и чувства. Я мечтал, будучи морским офицером, о карьере адмирала, славе, подвигах во имя королевства… Невеста и мой брак отдалились, оставшись, в конце концов, на последнем месте.

Но в рабстве я понял: жениться и завести семью и наследников – вот главное предназначение мужчины. Подвиги… Слава… Кому все это будет нужно, кто будет гордиться этим после моей смерти? Только мои потомки. Но, если я не оставлю их после себя, - все это станет прахом, пылью.

Поэтому я решил: как только вернусь, женюсь. Я даже был рад, что выбор уже сделан, что невеста у меня уже есть… Если, конечно, она дождется меня.

- А она дождалась… - пробормотал словно в раздумье маркиз.

- Вот именно! И поэтому я стану мужем Миреллы.

- Все твои рассуждения, конечно, очень умны, - заметил Массимо, - но как же самое главное?

- Что?

- Ты не любишь ее.

- О, любовь! Да будет тебе, дружище. Разве недостаточно, что Мирелла меня обожает? А она мне, скажем так, небезразлична. Исходя из этого, наша семейная жизнь станет неплоха и без горячих чувств с моей стороны.

- Ну-ну, - кивнул Массимо. – Ладно, давай выпьем еще, и ты продолжишь свой рассказ.

- Наливай и слушай дальше. Итак: когда зашла речь о моей поездке в Венецию и Флоренцию, я обрадовался. И не только тому, что скоро увижу сестру и племянниц. Но и тому, что смогу в этом путешествии сделать еще попытку, - ты понимаешь, о чем я, – и не одну. И поэтому дожу не пришлось долго меня уговаривать остаться на карнавал, хотя я и мечтал обнять Катарину и ее детей.

Все было за меня: я был далеко от Неаполя, не имел знакомых в Венеции, никто не мог рассказать обо мне невесте. Если бы я потерпел неудачу, – маска надежно скрыла бы мое лицо, и мой позор остался бы при мне…

Итак, именно поэтому я хотел завести интрижку. В Венеции в карнавалы все предаются этому. А под маской я чувствовал себя совершенно свободно, мне было легко, я был… почти счастлив. Итак, я шел, сам не зная, куда, бросал в толпу засахаренные конфетти, заигрывал с ряжеными дамами… Но в один момент мне показалось, что за мною наблюдают. Я стал более внимательным, и вскоре заметил того, кто как будто преследовал меня, даже не стараясь особенно остаться незамеченным.

Это была женщина, в богатом маскарадном костюме из ярко-оранжевой парчи и усыпанной драгоценными камнями маске, оставляющей открытой только нижнюю часть лица.

Но, несмотря на маску, я сделал вывод, что она молода и знатна: у нее была великолепная фигура, двигалась она грациозно, имела гордую осанку и даже в том, как она обмахивалась веером, было что-то изящное и своеобразное. И она явно выделяла меня из толпы ряженых. Я был заинтригован, она возбудила во мне интерес; и, когда она взмахом веера пригласила меня в нарядную гондолу, ждущую ее, я, не раздумывая, поспешил за таинственной незнакомкой.

- Хм, я догадываюсь, в чем тут дело, - пробормотал Массимо.

- Мы прекрасно прокатились вдвоем, - не считая, конечно, гондольера, - продолжал граф. – Она была остроумна, шутила и смеялась, и я смеялся вместе с нею… Давно, очень давно я не чувствовал себя так хорошо и свободно. К концу нашей поездки я был уже совершенно очарован этой женщиной и стал настаивать на очередном свидании, которое было, после недолгих и, несомненно, притворных колебаний, мне назначено на следующий вечер в домике на окраине.

Мы расстались на набережной; я покинул ее гондолу, и единственно, о чем я жалел, - это о том, что так и не увидел ее лица; она ни за что не соглашалась снять маску.

Следующего вечера я ждал с большим нетерпением; я был почти уверен, что не потерплю фиаско; и вот вечер пришел. Я нанял гондолу, и меня отвезли к указанному незнакомкой домику. Итак, полный самых приятных предчувствий и отбросив прочь все сомнения и страхи, я отворил дверь, вошел… и увидел за столом, роскошно накрытым к ужину на двоих, - кого бы?

- Я догадываюсь, но скажи сам.

- Фульвию Градениго, жену дожа!

- Я так и думал, - кивнул Массимо, одним глотком осушая свой стакан.

- Значит, ты оказался дальновиднее меня. Я и не подозревал, что это окажется она!

Фульвия, естественно, увидела, что я изменился в лице. Она, наслаждаясь моим изумлением, сказала, что я с первого взгляда понравился ей, и что лишь опасение возбудить ярость в чересчур ревнивом супруге заставило ее изображать со мной холодность и безразличие. Что она продумала все заранее: узнала, какой наряд шьют для ее мужа; что с помощью каких-то связей с Римом сделала так, что его срочно вызвали туда; что она тонкими намеками убедила супруга попросить меня остаться на карнавал и отдать мне свой костюм.

Было мгновение, не скрою, когда мной овладело торжество победителя. Но чувство это быстро сменилось злостью и разочарованием. Пусть и кратковременная и ни к чему не обязывающая, связь между нами была невозможна: эта женщина была женой хозяина дома, где меня так гостеприимно приняли.

Она же подумала, видимо, что я испугался - быть застигнутым в этом месте вместе с нею, или чего-то в том же духе. Она начала уговаривать меня, убеждать, что никакой опасности нет: муж далеко, домик снят у надежных проверенных людей, и мы можем спокойно насладиться друг другом.

Из слов Фульвии я понял, что не я - первый приглашенный ею в этот домик, и тут мне стало совсем противно. Я высказал ей, довольно резко, все, что думаю о ее предложении, закончив, кажется, глупостью - тем, что у меня есть невеста, и я не собираюсь ей изменять…

- Вот уж, действительно, глупость! – в сердцах бросил Массимо. Но Део понял его злость иначе.

- Ты прав, этого говорить не стоило. В общем, она выслушала меня, пылая – едва ли стыдом, скорее, яростью. Удивительно, как изменилось в ту минуту ее красивое лицо, оно стало просто страшным, морковного цвета, и так исказилось… Но она быстро справилась с собой и довольно спокойно сказала, когда я закончил, что она понимает мои чувства, и что ее гондольер отвезет меня обратно в центр города. Я сел в гондолу и покинул этот дом.

- Хм, и поэтому ты так мрачен?

- Это еще далеко не все, - кинул Део, снова выпивая целый стакан. – Итак, карнавальная неделя продолжалась. Я выходил каждый вечер и бродил по веселящимся площадям, набережным, мостам. Но настроение мое было испорчено, а желание рассеялось, как дым; я больше не веселился и не отвечал на призывы замаскированных дам. Мне все казалось, что за мной следят, и везде мне мерещились ярко-синие глаза синьоры Градинего.

Ее я с того вечера не видел, и надеялся, что и не увижу. Если б не обещание, данное ее мужу, я бы в ту же ночь покинул город.



14.

- Так прошла та неделя; в последний день карнавала, утром, лакей подал мне записку. Я развернул ее, - она оказалась от Фульвии. В ней говорилось, что синьора просит меня о встрече, ровно в полночь, естественно, уже не в домике на окраине, но и не в палаццо Градинего, а на одной из площадей.

- Я бы хорошо подумал, прежде чем идти на такое свидание, - заметил Массимо.

- Я бы тоже. Но в конце была коварная приписка: «Не бойтесь; Вам ничто не угрожает, и Фульвия Градинего обещает Вам, что не покусится ни на Вашу жизнь, ни на Вашу честь».

Сам понимаешь, эти слова были вызовом и побудили меня пойти. Я не надел маску, но захватил с собой кинжал и шпагу, и отправился в нанятой лодке на указанную площадь. Пробило полночь; я увидел под уличным фонарем замаскированную даму, которую узнал, и с нею сопровождающего, пожилого синьора весьма почтенной наружности.

Дама – это была Фульвия – приблизилась ко мне и заговорила со мною. Она сказала, что просит прощения за маленький розыгрыш, который позволила себе в отношении меня. Что вовсе не была увлечена мною, а лишь хотела проверить, как она выразилась, «стойкость неаполитанских дворян».

Ее слова не убедили меня; но, щадя ее честь и достоинство, я сделал вид, что верю ей. Тут она произнесла: «Я хочу сделать маленький подарок вашей невесте, которую вы столь сильно любите. – И протянула мне коробочку, в которой лежало небольшое украшение – брошь, густо усыпанная аметистами. – Это очень редкая работа. Обещайте, что преподнесете ей это украшение в день вашего возвращения».

Я обещал, и встреча наша, к моему облегчению, закончилась. Синьора повернулась, сделала знак своему сопровождающему и направилась к ожидавшей ее гондоле. Я уже тоже собирался садиться в свою лодку, как вдруг Фульвия вскрикнула, и я услышал лязг металла и как будто звук падающего тела. Я оглянулся – неизвестно откуда взялись пятеро замаскированных мужчин, самого разбойничьего вида, и окружили жену дожа. Двое держали ее за руки, а ее спутник лежал на камнях, видимо, без чувств, если не убитый.

Я схватился за шпагу, но один из разбойников приставил к горлу Фульвии кинжал, блеснувший в лунном свете.

- Бросай оружие, или ей конец! – прохрипел негодяй. Фульвия снова испуганно вскрикнула. Я вынужден был швырнуть шпагу к ногам бандита; затем меня схватили и сняли пояс с кинжалом. Все это время Фульвию тоже продолжали держать.

Я надеялся, что это просто грабители, что они возьмут наши кошельки и исчезнут во мраке; но не тут-то было. Мне крепко связали руки и ноги и втолкнули в выскользнувшую из темноты гондолу; жена дожа осталась на берегу. Мне завязали глаза и бросили на дно лодки, и мы поплыли неизвестно куда…

- Черт побери, вот так приключение! – воскликнул Массимо. – И ты так спокойно об этом рассказываешь?!

- Я много чего повидал в своей жизни, друг, - криво улыбнулся Део. – Итак, я лежал на дне гондолы и раздумывал о своей участи и о том, кто мог сделать это со мной. Фульвия? Но она выглядела страшно испуганной и, возможно, ее судьба была не завиднее моей. Больше врагов у меня в Венеции не было; мелькнуло у меня, правда, еще одно предположение, но едва ли оно было возможно…

Значит, это, действительно, были разбойники. То, что они захватили меня с собой, объяснялось просто: они собирались продать меня туркам, чьи галеры, как всем известно, постоянно курсируют вдоль итальянских берегов.

- Да, избавиться от врага таким образом – дело несложное, если знать нужных людей, которые этим занимаются, - заметил Массимо. Део кивнул и продолжал:

- Перспектива снова оказаться в рабстве заставила меня приложить все силы, чтобы разорвать связывающие меня путы; но, увы, гондола достигла места своего назначения раньше, чем веревки поддались моим стараниям.

Меня выволокли из лодки и повели; шли мы недолго, затем начали спускаться, и спуск этот был крутой. Видимо, я очутился в подземелье; я слышал писк и возню мышей, звук падающих со стен капель…

С меня сорвали камзол и рубашку, но повязку с глаз не сняли. Затем уложили на что-то твердое, руки и ноги вытянули и привязали к чему-то, и я вдруг понял, что это дыба.

- Боже мой! – пробормотал Массимо, вытирая холодную испарину, выступившую на лбу.

- Друг мой, не переживай так, - улыбнулся Део. – как видишь, я сижу здесь с тобой, целый и невредимый. Однако, меня, действительно, пытали, хотя, видимо, главарь моих похитителей велел не калечить меня. Тем не менее, боль была невыносимая, а я ее, честно признаюсь, переношу плохо. Поэтому мой враг сполна насладился моими стонами…

- Ты не видел его, но слышал, наверное?

- Тот, кто отдавал приказы, делал это молча, и я не слышал его голоса, только голос палача. Не знаю, как долго длилась пытка; наконец, я потерял сознание. Потом, кажется, на короткое время пришел в себя, испытывая страшную жажду. Мне приподняли голову и дали выпить воды. И снова все оборвалось.

Очнулся я уже совершенно в монастыре в Джудекке, у ворот которого меня нашли на рассвете следующего дня. Шпагу почему-то негодяи мне оставили, но, конечно, ни кошеля – правда, денег там было немного, большая их часть находилась в моих комнатах в палаццо Градениго, - ни подарка Фульвии Градениго – броши с аметистами – не было. Все тело у меня страшно болело, и я провел у добрых монахов целых два дня, прежде чем смог более-менее нормально двигаться.



15.

Тогда я отправился, естественно, в палаццо Градениго. Мне навстречу выбежала Фульвия – живая и здоровая, но бледная и с расстроенным лицом. Увидев меня, она просияла и увлекла меня в свои покои. Там она начала расспрашивать меня о том, что со мной произошло. Я предпочел не говорить ей всю правду; сказал только, что разбойники ограбили и избили меня и бросили у стен монастыря.

Ее вид, слезы на глазах и неподдельное сочувствие почти убедили меня, что она была невиновна в том, что произошло; она сообщила мне, когда я закончил, что бандиты, бросив меня в гондолу, отпустили ее, и все уехали вместе со мной.

«Я поняла, что именно вы были им нужны, а я послужила лишь приманкой», - говорила Фульвия, и слезы текли по ее бледным щекам.

Я поинтересовался, остался ли жив ее сопровождающий, и она воскликнула: «Слава Господу, они не убили бедного старика, которого я брала с собой, а только оглушили!»

Я сказал ей о броши, которую она мне подарила для Миреллы, о том, что она украдена; Фульвия вскричала: «Канальи! Мерзкие воры!»; глаза ее горели; я и не ожидал, что она разгневается из-за такого пустяка.

Когда я спросил ее, подозревает ли она кого-то, она сказала, что уверена – это дело рук ее мужа. «Марио страшно ревнив. Пресвятая Дева, как подумаю, что он мог сделать с вами!..» - повторяла она.

Это подозрение возникало и у меня, но я отбрасывал его, как недостойное; дож был истинным дворянином, и не был, как мне казалось, способен на такую низость. К тому же, как сообщила Фульвия, он все еще не вернулся из Рима; «но он вполне мог приехать тайно, а люди для таких дел у каждого знатного венецианца имеются», - сказала она.

В конце концов, она меня почти убедила. Какое-то время я раздумывал, не обратиться ли мне к Совету Десяти* для расследования. Похищение, насилие, пытки – пусть я и неаполитанец, но дворянин, и Совет обязан был рассмотреть такое преступление.

Но меня остановили несколько слабых пунктов моего обвинения. Во-первых, я не мог ничего доказать, у меня были только предположения о том, кто был моим похитителем; во-вторых, на моем теле не было никаких свежих следов пыток; в-третьих, в деле была замешана женщина, и ее честь могла быть затронута, если б я потребовал расследования. Не говоря уже о том, что дож Градениго сам входил в Совет Десяти.

В общем, я решил оставить все, как есть, и немедленно покинуть Венецию. В конце концов, я не так уж пострадал, и это неприятное приключение могло лишь послужить мне уроком…

- Да уж, - пробормотал маркиз, наполняя стаканы. – Неплохой урок, видит Бог.

- Итак, в тот же день я простился с Фульвией, написал дожу Градениго письмо, в котором, скрепя сердце, со всей учтивостью благодарил его за оказанное мне гостеприимство, и уехал из Венеции во Флоренцию, к сестре.

- Что ж, выпьем, - предложил Массимо, - что было, то прошло; не думай об этом. Я понимаю, что твоя гордость задета, но ты ведь признал, что виноват и сам.

- Но это еще не всё, - сумрачно сказал граф.

- Как не всё? Неужели у твоей истории есть продолжение? – изумился Массимо.

- Не совсем так. Вернее, то, что я расскажу, покажется, наверное, вообще бредом…

- Расскажи и облегчи тем душу, сын мой, - проникновенным тоном исповедника сказал маркиз. Део засмеялся:

- Придется; может, ты дашь мне мудрый совет не хуже какого-нибудь святого отца! Так вот: я увидел сон.

- Сон?

- Да. Дело в том, что сны мне не снятся с детства. Если и снятся, я их не запоминаю. Знаешь, как было тяжело в турецком плену? Всем в тюрьме, на галерах снились родные места, лица близких… Они рассказывали об этом, лелеяли эти сновидения, как дарованные небесами сокровища. Мне – ничего не снилось. Ни разу. Я чувствовал себя нищим, лишенным даже такой малости.

Так вот, той ночью, в подземелье, мне приснился сон. Самое странное: что я будто забыл его, а потом начал вспоминать, то один фрагмент, то другой; но части эти никак не хотят складываться вместе. Странно и то, что, чем больше проходит времени с той ночи, тем отчетливей и реальнее становятся воспоминания… У тебя так бывает?

- Да вроде бы нет, - сказал Массимо. – Наоборот, обычно через два-три дня сновидение, самое яркое, забывается. Но расскажи подробнее, что именно тебе приснилось. Я же вижу, это важно для тебя.

- Возможно, ты будешь смеяться… Я и сам хотел бы отнестись к этому с юмором, но почему-то не получается. Так вот: в этом сне я вижу то подземелье так, будто на глазах нет повязки. Голые каменные стены, факелы. Открывается дверь, и входит женщина. Я хочу ее. Так хочу, что сдержаться нет никакой возможности, я вне себя от желания. Я бросаюсь на нее, валю на пол, разрываю на ней платье и овладеваю ею.

- Интересно… – пробормотал Массимо. – И что дальше?

- В общем, ничего, - Део откинулся на спинку стула и устремил задумчивый взор на море. – Всё? И что же в этом странного? Сон как сон.

- Я не помню ее лица.

- И это тебя мучит?

- Не совсем. Дело в том, что та женщина была девственница.

- Вот как? Ну и что?

- Я ее изнасиловал. Грубо, безжалостно. Против ее воли. Она сопротивлялась…

- Део, это же было во сне! Мало ли что мы делаем во сне! Летаем, например. Наяву же мы не летаем.

- Во сне? – задумчиво повторил граф. – Увы, мой друг. В этом-то я и не уверен.

- Почему?

- Есть причины. Например, - он дотронулся до царапин на щеке, - разве ты этого не заметил? Это появилось как раз в ту ночь, и я увидел эти царапины у себя на щеке, – они были очень глубокие, и до сих пор еще не прошли, - на следующее утро в монастыре.

- Я заметил. Ну и что? Это может быть от чего угодно: возможно, ты оцарапался о днище галеры, когда тебя бросили в нее, или…

- Или я чем-то не понравился какой-то кошке, когда лежал без чувств у ворот монастыря? – подхватил Део, саркастически улыбаясь.

- Почему бы и нет?

- Ну, хорошо, допустим. Но есть и еще следы, - он расстегнул камзол и рубашку и показал похожие, тоже уже почти зажившие, царапины на груди. – И вот, - он отогнул кружева и протянул руку; выше кисти был след укуса. – Это не кошачьи зубки, уверяю тебя.

- М-да… – протянул несколько растерянно маркиз. – Не похоже.

- Как не похоже и на укус мужчины. Заметь, зубы мелкие, и рот того, кто кусал, был невелик.

- Хм. У меня есть одно предположение.

- Какое?

- Может быть, если это и впрямь не было сном, - хотя я в этом далеко не уверен, и твои доказательства меня не убеждают, - ты провел ночь с Фульвией Градениго? Она чем-то опоила тебя, и…

- Ни в коем случае. Не забудь – эта девушка из сна была девственна, в отличие от красавицы Фульвии. И еще. Я сказал, что не помню ее лица. Но кое-что все-таки всплыло в памяти. Черные волосы, гладкие и блестящие… Родинка на скуле – очень милая, надо сказать. И ее шепот.

- Она что-то шептала?

- Поверь, не «Я люблю тебя!» - усмехнулся Део. - То было мужское имя. И я запомнил его.

- Какое?

- Клаудио.

- Хм… Ты никого не знаешь с таким именем? Какой-нибудь друг дожа Градениго, родственник его или его жены?

- Нет, мне это имя совершенно незнакомо.

- Ты сказал – родинка на скуле и черные волосы? – вдруг спросил, после минутного раздумья, Массимо. – Знаешь, это чем-то напоминает мне…

- А, ты тоже заметил!

- На мою кузину Летицию.

- И это удивительно, не правда ли? Знаешь, когда я ее увидел, то подумал: она похожа на девушку из моего сна! Однако, если б она повела себя со мной, как ведут себя при первой встрече с незнакомым человеком, я бы, наверное, очень скоро выбросил это сходство из головы. Но мы оба видели, как странно было ее поведение. Она была смертельно напугана!

- Она объяснила свой испуг.

- Не слишком убедительно.

- Я бы так не сказал. Знаешь, ты, с твоим изможденным лицом, и впрямь похож на какого-нибудь святого. И – что ты, наконец, подозреваешь? Что девушку из женского монастыря, знатную и благородного происхождения, привезли в подземелье и отдали тебе на съедение, как какому-то чудовищу? Это совершенно невозможно, сам подумай!

Но его слова не убедили Део, и он попросил друга:

- Расскажи мне о ней, все, что знаешь.

Когда Массимо закончил свой недолгий рассказ, Део задумчиво промолвил:

- Что-то есть странное в этом неожиданном появлении сестры Миреллы. Не находишь?

Маркиз пожал плечами:

- Такие истории, когда родители с младенчества отдают ребенка в монастырь, бывают.

- Бывают, - согласился граф. – Но мне кажется неестественным, что Мирелла ничего не знала о существовании родной сестры. Даже если у супругов Ферранте были опасения за жизнь Летиции…

- Хм, ты считаешь, что они что-то скрывают? Что? Уж не думаешь ли ты, что Летиция – не их дочь?

- Не думаю. Она очень похожа на своего отца. Но вот ее прошлое… Может, она вовсе не находилась в монастыре?

- Но то, что она жила именно в Венеции, очевидно, Део. Ее выговор выдает ее, я же провел в этом городе несколько лет, и знаю, как там говорят.

- Не спорю. Она жила в Венеции. Но, допустим, не в монастыре…

- А где? Что ты имеешь в виду? К чему эти подозрения?

- А если это все-таки была она?

- Да черт тебя побери, это был сон! Все смешалось в твоей голове после пытки, ты был измучен и обессилен, - вот откуда все то, что тебе привиделось! И что ты там запомнил? Там были только черные волосы и родинка! Почему ты решил, что это Летиция?

- Я еще ничего не решил, - сказал Део. – Но я должен все выяснить. Мой сон и Летиция как-то связаны, я в этом уверен… почти.

- Брось.

- Так твое мнение…

- Это был сон, Део, и ничего больше. И он даже не очень удивляет меня. Ты слишком много думал перед тем о своем… состоянии. И вот результат: во сне ты был с женщиной, ты желал ее и овладевал ею.

- Быть может, быть может, - задумчиво произнес граф.

- Забудь, - маркиз решительно рубанул воздух ребром ладони. – К чему предаваться пустым выдумкам? Как говорят испанцы, «еl sueño de la razón produce monstruos*».

Знаешь, тебе вообще не о сновидениях надо думать, а о яви. О невесте, например. И о вашей свадьбе. – Последние две фразы он произнес сквозь зубы, будто преодолевая некую боль.

- Возможно, ты и прав, - сказал Део. Вино расслабило его, затуманило сознание, делая то, что казалось таким важным, мелким вздором. «То было сновидение, и ничего больше. Царапины, след зубов… Да мало ли где меня могли поцарапать и укусить?»

Но лицо Летиции Ферранте вновь возникло перед ним, будя неясные сомнения…



*Совет Десяти - представлял из себя совершенно закрытый и самостоятельный орган и приобрел славу неумолимого судьи над всеми жителями Венеции. Членами Совета десяти становились обычно представители самых богатых и знатных венецианских родов.

*El sueño de la razón produce monstruos (исп.)– «Сон разума рождает чудовищ»



16.

Летиция рано ушла к себе в тот день; заботливость и желание помочь младшей сестры будили в ней чувство вины и угрызения совести и, вкупе с пережитым ею потрясением, делали ее совершенно разбитой и больной.

Ей хотелось одного – одиночества. Как жалела она, что не ушла в монастырь! Там она смогла бы навсегда укрыться от кошмаров, там ей не пришлось бы испытывать мук нечистой совести и, когда-нибудь, она бы обрела успокоение.

Приехавший с Массимо и осмотревший ее врач не нашел ничего серьезного: он объяснил состояние больной переутомлением и порекомендовал тетушке Камилле обеспечить Летиции только больше покоя, - что добрейшая родственница и сделала, сразу после его ухода погрузившись в глубокий сон в гостиной.



Семейный врач маркизов Ферранте был милым пухленьким бородатым старичком, чье добродушное лицо сразу внушило Летиции доверие. С той минуты, как она встретилась с графом Сант-Анджело, ее мучил некий вопрос, и она, не выдержав, задала его доктору, завуалировав, как могла.

- Синьор доктор, у меня была одна подруга в монастыре, из знатной семьи, ушедшая туда после очень страшного происшествия. Однажды вечером она шла по улице, и на нее набросился мужчина, с безумным взглядом и искаженным лицом. Он хотел обесчестить бедняжку, но та вырвалась и убежала. А вскоре встретила этого безумца, выглядевшего вполне здоровым, не где-нибудь, а на светском приеме… Представьте ее состояние! Ей показалось, что он не узнал ее, но как будто пытается вспомнить, где мог ее видеть. Это все так поразило ее, что она приняла постриг. Скажите, смог бы этот мужчина вспомнить все, что произошло между ним и моей подругой?

Старичок огладил бородку и ответил:

- Расстройства ума, синьорина, мало изучены. Но я имел дело с такими больными много раз. Могу сказать с уверенностью: после подобных приступов безумия люди ничего не помнят. Поэтому они считают себя полностью здоровыми, и убедить их, что они совершили то-то и то-то, практически невозможно.

Летиция вздохнула с некоторым облегчением, услышав эти слова. Значит, граф Сант-Анджело не сможет вспомнить ее! Однако его вопросы к ней и задумчивый вид явственно говорили, что, если он, действительно, не помнит, то пытается вспомнить.

«Мне придется лишь надеяться, что ему это никогда не удастся!» - сказала она себе.



Оставшись одна в своей спальне, Летиция не смогла лечь и заснуть. Стоило ей закрыть глаза, как лицо безумного насильника – жуткое лицо – возникало перед ее мысленным взором. И он, этот сумасшедший насильник, - здесь, в Неаполе, совсем рядом! Он в любую минуту может вспомнить ее, Летицию, и то, что случилось между ними! Более того – он – жених ее сестры, он должен скоро стать мужем Миреллы!

Она металась по комнате, ломая руки. Что делать? Как быть? В голове все перемешалось от страха, смятения, невозможности найти выход.

Наконец, она решила сначала кое-что выяснить, позвонила в колокольчик и, когда явилась горничная, попросила расчесать ей волосы. Сидя перед зеркалом, Летиция осторожно завела с девушкой разговор о женихе Миреллы и его семье. Наконец, она подошла к главному вопросу.

- Скажи, Марта, в роду графа Сант-Анджело, случайно, не было сумасшедших? – Она понимала, что вопрос может показаться девушке странным, но как иначе могла она выяснить то, что было ей необходимо узнать?

- А как же, синьорина, - тотчас отвечала Марта, - конечно, были, как во всякой порядочной неаполитанской семье.

И, когда ее госпожа изумленно посмотрела на нее, хихикнула:

- В Неаполе такая поговорка есть: «В хорошем роду обязательно должны быть кардинал, генерал и безумец». Так что и у жениха сестрицы вашей есть все трое.

- А кто именно в семье Сант-Анджело был сумасшедший?

- Ну, это у синьорины Миреллы лучше спросить, сама я не знаю. А вот в вашей семье бабушка вашего батюшки двоюродная была умалишенная, это точно. Я и портрет ее могу показать, в городском доме висит. Красивая синьора была, видит Бог, но, говорят, вечно сочиняла что-то такое, чего и нарочно не придумаешь. То ей кто-то из умерших родственников привидится, и она ходит по дому и с ним разговаривает, да еще складно так выходит, будто и впрямь не сама с собой. То вдруг объявит, что дворец должен король навестить, и велит всем слугам уборку делать, и попробуй кто скажи ей, что его величество далеко, и никак не сможет приехать, - выпороть прикажет. А, когда ей уже порядком лет было, вдруг заявила, что ее лишил чести, - хотя, вот вам крест, была она невинна, как младенец, до самой смерти, - один дворянин, красавец собою и из благороднейшей фамилии, который иногда бывал в гостях. Но всем было понятно, что он, если и прикасался к старушке, так разве что к ее ручке, когда здоровался или прощался!

Поняв, что больше ничего интересного Марта ей не скажет, Летиция отпустила горничную и снова осталась одна.

Она легла в постель и задумалась о графе Сант-Анджело. По словам Марты, в нем никогда не замечалось никаких странностей: обычный молодой человек, в юности – праздный гуляка, любитель выпивки и карт, с возрастом взявшийся за ум и ставший морским офицером.

«Несомненно, на него повлиял турецкий плен. Ужасы рабства пошатнули рассудок несчастного». Она представила, что пришлось ему пережить в рабстве, и неожиданно испытала новое чувство к графу: теперь она не только боялась его, но и жалела.

Она вспомнила подземелье, дядю Августо, врача, неизвестную синьору в черном. «Марта сказала, что он ездил в Венецию по делам. Как он попал в тот подвал, к моему дяде? За что синьора пытала его? Может, он и на нее набросился и изнасиловал? Наверное. Но почему она решила отдать ему меня… вернее, девушку, да еще и невинную?»

Но ответов на эти вопросы не было. Ясно было одно: жених Миреллы безумен, и не может жениться на ней. «Этого нельзя допустить! Надо помешать этому! Но каким образом? Рассказать о его болезни маме с папой?»

Летиция представила этот разговор. Но как, не поведав о своем грехопадении, открыть родителям тайну о недуге графа Сант-Анджело? Сказать, что он на ее глазах изнасиловал какую-то девушку? Мама с папой могут потребовать назвать имя несчастной, даже могут захотеть увидеться с ней. Убедит ли их просто рассказ дочери? Они начнут допытываться, когда это произошло, как, и каким образом при этом оказалась Летиция… Девушка вздрогнула, представив себе это. Она не сможет им лгать, во всяком случае, долго. Она и так опутана паутиной лжи. Она признается во всем, - и что ждет ее тогда?..

Еще она вспомнила рассказ Марты об умалишенной бабушке, и подумала, не примут ли и ее мама с папой за сумасшедшую, если она начнет настаивать на своем?

О том же, чтобы поведать все Мирелле, Летиция даже не помышляла. Каким ударом стало бы это для сестры!

Она долго ворочалась в постели, но, наконец, сон сморил измученную девушку. Уже засыпая, она вспомнила о Массимо и некоторых странностях, подмеченных ею в его поведении. «Массимо и Мирелла… Да… я завтра обдумаю это…» И она провалилась в сон.



Следующее утро началось весьма неприятно. Летиция никак не ожидала, что что-нибудь может поссорить ее с Миреллой; и была немало поражена, когда младшая сестра влетела в спальню, где она еще лежала в постели, и набросилась на нее с видом разъяренной кошки:

- Теперь я все поняла! Притворщица! Гнусная обманщица! Голова у нее заболела! Плохо ей стало! Нет, ты меня не проведешь!

- В чем дело? – Летиция моментально вскочила с кровати и шагнула к сестре, протягивая к ней руки. – Элла, да что с тобой? О чем ты?

- Не прикасайся ко мне! – прошипела Мирелла, отскакивая назад, и глаза ее сузились от ненависти. – Лицемерка! Лгунья! Я сразу почувствовала, что ты мне завидуешь! И была права! Ты показала себя во всей красе, чтобы привлечь его внимание! Чтобы он заинтересовался тобой!

Летиция без труда догадалась, о ком говорит Мирелла, но не могла понять, почему та с такой легкостью обвиняет ее.

- Элла, дорогая, мне, правда, стало плохо. Неужели ты могла подумать, что я хочу отнять у тебя твоего жениха?

- Да я это знаю наверняка! – взвизгнула младшая сестра. – Ладно, пусть ты не притворялась, когда при встрече с Део так внезапно почувствовала недомогание! Но тогда зачем ты весь вечер у Марты про него выспрашивала?

Летиция смутилась. Ее не удивило, что горничная проболталась о вчерашнем разговоре; удивило, что Мирелла так перевернула расспросы старшей сестры о графе в своей хорошенькой головке.

- О, Элла, это же была простая болтовня! Мне хотелось немного развлечься, пока Марта занималась моими волосами, вот и всё…

- Врешь, всё ты врешь! Ты хочешь отнять его у меня!

- Элла, послушай, - сказала Летиция, все-таки поймав руку сестры и прижав к своей груди, - дорогая моя сестричка, я клянусь тебе всеми святыми… распятием, которое ношу… жизнью наших родителей… что граф Амедео Сант-Анджело – последний мужчина в целом свете, который мне нужен!

Но Мирелла вырвала у нее руку:

- Так я тебе и поверила! Из-за тебя он вчера на меня не смотрел даже! Только на тебя! Я… я все расскажу маме и папе, когда они вернутся! – И, швырнув сестре эту «страшную» детскую угрозу, Мирелла выбежала вон.

Летиция прошлась по спальне, потирая заломившие от криков сестры виски. Идти за Миреллой, пытаться ее успокоить, переубедить?

И вдруг остановилась, озаренная внезапной идеей.

«А не к лучшему ли это? Пожалуй. Я смогу сделать так, что Мирелла сама порвет с женихом. И не надо будет никому ни в чем признаваться и ни о чем рассказывать».

Она возбужденно зашагала по комнате. «Конечно, это будет нелегко. Миреллу страшно жаль, она меня просто возненавидит. К тому же, я дала ей клятву, - и что она подумает обо мне, если я… – Она остановилась, прикусив губу, прижимая ладони к вдруг запылавшему лицу. - А я сама? Как я смогу, - после того, что ОН причинил мне? Как выдержу?.. О, пресвятая Дева, помоги мне, укрепи! Но я должна! Иного выхода нет!»



17.

Чтобы все обдумать, Летиция решила пойти к морю. Узнав, что Мирелла, не позавтракав, вскочила на своего гнедого и ускакала бешеным галопом, - она была прекрасной всадницей и любила столь быструю езду, что отец, когда-то настаивавший, чтобы его дочь сопровождали на верховых прогулках, вынужден был в конце концов смириться с тем, что ни один слуга не мог успеть за нею, и позволил ей ездить в одиночестве, - Летиция пошла в столовую и извинилась перед тетушкой, сказав, что ей тоже не хочется пока есть, и что она прогуляется к морю. Тетушка поинтересовалась здоровьем дорогой племянницы, затем спросила для вида, не нужна ли дорогой племяннице спутница и, услышав отрицательный ответ, благодушно взмахнула рукой, отпуская девушку, и преспокойно принялась за еду.

Летиция взяла с собою корзинку, куда кухарки положили свежеиспеченный хлеб, сыр, фрукты и бутылочку сладкого вина, и отправилась по извивающейся змейкой, выложенной белоснежными каменными плитами и обсаженной пиниями дорожке вниз, где сверкала в лучах солнца голубая чаша залива.

Спуск вначале был довольно пологим; затем, там, где начинался скалистый обрывистый берег, дорожку пересекала тропа, идущая вдоль него, по которой обычно ездила верхом Мирелла. Остановившись здесь, Летиция посмотрела в одну, затем в другую сторону, ища взглядом одинокую фигурку всадницы; не увидев сестру, девушка начала спускаться к морю.

Лестница, ведущая вниз, была довольно крутой и местами узкой; идти приходилось осторожно и не торопясь. Для удобства, вдоль ступенек с верха до самого низа была натянута по приказу маркиза Ферранте, крепкая цепь, за которую порой приходилось держаться.

Ступеней было сорок пять; Летиция пересчитала их однажды. Она приходила сюда всегда одна; крутой спуск грузной тетушке Камилле было не одолеть; и, хотя старушка говорила ей, чтобы на всякий случай она брала с собой хоть служанку, Летиция отвечала, что прекрасно обойдется без спутников.

Мирелла не ходила с сестрой; она не умела плавать, - в детстве когда-то чуть не утонула и с тех пор боялась воды. Поэтому узкая длинная полоска берега под скалами и море были в полном распоряжении Летиции.

Спустившись вниз, девушка повернула налево и, пройдя шагов тридцать вдоль кромки воды, расположилась под одной из скал, которая образовывала естественный навес над водою; она поставила корзинку и села в тени. Скалы живописно изрезали тихую лагуну, напоминая Летиции собравшихся на водопой животных – ящеров, медведей, собак; вон там – как будто голубь наклонил головку и пьет; а вон там – вообще какое-то диковинное существо, то ли лягушка, то ли присевшая кошка. Вдали курился дымком Везувий – словно, накрытый с головой бурым плащом, некий загадочный огнедышащий гигант улегся спать около моря, на боку, вытянув вперед руку.

Летиции нравились Неаполь и его окрестности. Здесь, в отличие от шумной, брызжущей весельем, как бутылка только что открытого игристого вина, Венеции, жизнь текла спокойно и умиротворенно. А девушке сейчас всё это было очень нужно – мир, тишина и спокойствие. И еще – забвение. Если б она могла все забыть! Родную для нее Венецию; ту, кого столько лет считала матерью; Клаудио, своего красивого, веселого и беспечного, как все гондольеры, жениха… И того, кто перевернул всю ее жизнь – графа Амедео Сант-Анджело.

Волн почти не было; солнце не шло - катилось по небу. Летиция видела, как быстро передвигается ее тень, скользя по белому песку, будто предлагая встать и поиграть с нею. Вскоре даже под скалой стало жарко. Думать о чем-то, тем более, важном, Летиции было трудно, - от жары мысли еле шевелились в голове, - зато очень захотелось искупаться.

Девушка встала, не без труда освободилась от верхнего, нового платья из бирюзового шелка, - ей до сих пор было тяжело привыкнуть к нарядам высокородной дамы, они казались жутко неудобными, - затем сняла нижнее платье, из тонкого льна, с длинными узкими рукавами, и вошла в море. У берега, где было мелко, вода была почти горячая, нагретая солнечными лучами; удивительно, как еще не сварились в ней мелкие рыбешки, снующие стайками туда-сюда; но, чем дальше Летиция заходила, тем она становилась холоднее. Девушка глубоко вздохнула – и нырнула с головой, долго плыла с открытыми глазами, любуясь загадочным подводным миром; потом, когда воздуха в легких почти не осталось, вынырнула и поплыла, как учил ее когда-то в детстве Клаудио – широко разгребая воду перед собою и ритмично сгибая и разгибая ноги, будто отталкиваясь от невидимой стены.

Плыть так Летиция могла долго: она хорошо держалась на воде; но перед глазами вдруг, укоряя за бездумный отдых, снова возникло разъяренное лицо Миреллы, и девушка повернула к берегу.

Она вышла из воды, снова села под скалой, но уже не в тени, а на солнце, и распустила косы. Выжимая волосы, она смотрела на волны, лениво лижущие белый песок, и суетящихся в них разноцветных рыбок. Цвет волн показался ей чем-то знакомым. Да, конечно; в детстве она с мамой, а часто и с Клаудио, ходила в лагуну с таким же белоснежным песком. Вода там имела такой же цвет - то зеленоватый, то голубой, в зависимости от освещения; а рыбки, плавающие в ней, сверкали в солнечных лучах, как редчайшие драгоценности. Сладкие, чистые, светлые воспоминания!..

Летиция со вздохом откинула волосы назад, и они свободно рассыпались по плечам и спине. Затем достала хлеб, сыр и фрукты и разложила на чистом полотне, которым была прикрыта корзинка.

Она уже поднесла ко рту хлеб, как вдруг вздрогнула и едва не вскрикнула. Она вспомнила! Цвет глаз графа Сант-Анджело – он же точно такой, как эта морская вода, на которую она любовалась!

Едва она вспомнила о нем – и о своем решении, - как ее замутило от страха. «Я не смогу! у меня ничего не получится! Должен быть другой выход!»

Летиция убрала снедь обратно в корзинку и задумалась. И тут неожиданно послышался скрип песка; кто-то шел по берегу. Шаги были явно не женские, – ступали решительно, твердо и, к великому ужасу Летиции, каждый из них сопровождался знакомым позвякиванием. «Шпоры! Это ОН! Опять ОН!! Он словно почувствовал, что я думала о нем!»



18.

В панике она вскочила и влезла в нижнее платье, благословляя небо за то, что уже почти высохла, что ткань не липла к телу, и этот процесс не был чересчур сложным. Верхнее платье она даже не пробовала надеть; она уже поняла, что сделала глупость, решив снять его и искупаться. До этого она надевала более свободное и удобное, а с этим, новым, ей одной справиться было явно не по силам. «Мне самой его теперь ни за что его не надеть!» - подумала Летиция, бросая смятенный взгляд на бирюзовый наряд, распластанный на камнях, будто русалочья кожа.

Она как раз затягивала тесемки на груди, когда из-за скалы появился граф Сант-Анджело. Как и вчера, он снова был в черном; этот цвет подчеркивал его худобу и придавал ему несколько зловещий вид.

Но – Летиция сама удивилась этому – сегодня он не так напугал ее, как вчера. Возможно, она понимала, что бояться его больше не стоит, - ведь самое большое зло, которое мужчина может причинить женщине, он уже причинил. К тому же, увидев его худое, со впалыми щеками, лицо, сдвинутые брови, твердо сжатые губы, она почувствовала, помимо вчерашнего страха, жалость к нему. «Он весь – словно преодоление боли; сколько он, наверное, вытерпел ее! Несчастный! Немудрено, что рассудок его не выдержал и помутился!»

А «несчастный» граф, к недоумению и даже испугу Летиции, слегка улыбнулся, увидев ее, как будто довольный их встречей. Девушка тут же вспомнила о том, что стоит перед ним в одной нижней рубашке; не над этим ли он решил посмеяться? Она гордо вскинула голову и смерила его вызывающим взором.

- Прошу прощения, синьорина Ферранте, я не хотел помешать вам, - сказал он, но в голосе его не было раскаяния.

- Я готова извинить вас, граф, если вы немедленно удалитесь, - бросила она, однако, отступая в самую тень под скалу, - платье было из очень тонкого полотна, и наверняка под ней можно было увидеть очертания тела. – К вашему сведению, Миреллы здесь нет.

- А она мне и не нужна. Я знаю, что она уехала на верховую прогулку. Нам с Массимо, едва мы приехали на вашу виллу, об этом сообщили. Я предпочел прогуляться пешком, а Массимо поскакал за Миреллой.

- Вот как? Но она же ваша невеста, а не маркиза!

Део пожал плечами.

- Увы, я слишком долго не сидел в седле, и всадник из меня никудышный. А Мирелла прекрасная наездница, и Массимо ей под стать. Он найдет ее, догонит и вернет домой. К тому же, есть еще одно обстоятельство, которое заставило меня предпочесть пешую прогулку.

- Какое же?

- Я хотел видеть вас. – Он все еще шел к ней, правда, медленно, и ей нестерпимо захотелось забиться в какую-нибудь щель. Она с трудом справилась со своей паникой. Он не должен заметить, как она его боится. Достаточно вчерашнего инцидента. – Я не отниму у вас много времени, синьорина Ферранте.

- Я вижу, вы начисто лишены уважения к женщине, граф. Я же сказала вам – уйдите.

- Мне жаль, если у вас сложилось такое мнение обо мне. Поверьте, я лишь хочу поговорить с вами наедине. И, если сейчас я не выполняю ваше желание, то лишь из-за опасения, что случая сделать это в другом месте может не представиться. – Он, наконец, остановился в нескольких шагах от Летиции, и она перевела дыхание. Его взгляд скользнул по бирюзовому платью.

- Вам трудно будет надеть его самой, - сказал он. – Наверное, с монастырской одеждой было легче?

- Что? Ах… Да, легче.

- Кстати, - он снова смотрел ей прямо в глаза, - синьорина Ферранте, – в каком монастыре в Венеции вы воспитывались?

Она немного успокоилась и ответила ему не менее прямым взглядом.

- Представьте себе, в женском.

Он засмеялся и скрестил руки на груди. Улыбка у него была неожиданно красивая, лицо сразу сделалось моложе по крайней мере на десять лет.

- А вы умеете отражать удар.

Она сделала удивленное лицо:

- А вы, оказывается, со мной фехтуете? Я-то думала, вы явились сюда просто поговорить.

- Разговор с женщиной – это всегда фехтование… Летиция. – Он впервые назвал ее по имени, и она слегка вздрогнула от неожиданности. Ее имя в его устах прозвучало как-то по-особому: мягко и нежно, и даже голос у него изменился, став чуть ниже. – Вот только, - он снова улыбнулся, - в этой дуэли вы часто побеждаете.

- Что ж, это уравновешивает мужчин и женщин. На вашей стороне – грубая сила, на нашей – ум.

- Скорее, не ум, а хитрость и изворотливость.

- Вы невысокого мнения о своем противнике.

- Увы, это так, - усмехнулся он. Летиция вспомнила о женщине в черном, которая неизвестно за что приказала его пытать. Но спросила она о сестре:

- А как же Мирелла? Ее вы тоже считаете хитрой и изворотливой?

- Она не является исключением, но, надеюсь, я сумею справиться с этими ее недостатками, - довольно небрежно произнес граф.

- Судя по вашему тону, вы не влюблены в нее без памяти…

- А, судя по вашему, – вас это ничуть не удивляет. Думаю, вам прекрасно известно, что мужчины не ценят то, что им навязывают, или что само плывет в руки. Они предпочитают то, что ускользает от них… например, девушек из снов.

Летиция почувствовала, как запылали ее щеки. Она поняла, что он имеет в виду. Неужели он считает ее сновиденьем?.. Но надо было срочно поменять тему.

- Так о чем вы хотели поговорить?

Но он ответил вопросом на вопрос:

- Вы купались?

- Да.

- Вы хорошо плаваете?

- Хорошо, - сказала она - и поняла, что снова совершила ошибку. Его бровь иронически поползла вверх:

- Неужели в монастырское обучение входили уроки плавания?

- Н-нет. Я здесь научилась, в Неаполе.

- За какие-то несколько дней?

- Да, за несколько дней.

- Сами?

- Сама. Синьор граф, не понимаю, к чему эти вопросы? Вы явились сюда, чтобы об этом меня спросить?

- В общем, нет. Меня интересует другое.

- Что же?

- Кто такой Клаудио? – быстро спросил он.

- К-кто? – Отступать ей было некуда, она вздрогнула и вжалась в камень. Он вспомнил! Вспомнил, как она называла там, в подземелье, имя Клаудио!

- Вы прекрасно слышали, кто, - резко сказал он, приближаясь к ней почти вплотную. – У вас лицо стало белое, как рубашка. Так кто такой Клаудио, Летиция?

Она опомнилась. Нет, если б он вспомнил всё, то не спрашивал бы! Она постаралась, чтобы голос не выдал обуревавших ее чувств:

- Я не собираюсь с вами больше ни о чем говорить, синьор! – Она не смогла предать память о Клаудио и отпираться, что не знает этого имени, - это было выше ее сил. И, так как граф навис над ней грозной тенью, прошептала севшим голосом: - Немедленно убирайтесь…

Какое-то мгновение ей казалось, что сейчас он схватит ее за плечи и начнет трясти, как спелую грушу, чтобы вытрясти из нее всю правду. Он выглядел злым, глаза его в тени стали темно-зелеными, почти черными.

Но он резко повернулся на каблуках и пошел прочь, кинув на ходу:

- Запомните, я все равно все узнаю, Летиция!

Она сползла по стене вниз, села на песок и перевела дух. Слава Всевышнему, он уходит! Но он почему-то свернул не направо, к лестнице, а налево, за скалу, под которой расположилась Летиция.

- Вы не туда идете! – машинально крикнула она, и услышала его насмешливый голос:

- Не вам одной захотелось искупаться.

Какое-то время она сидела неподвижно. Затем вскочила и начала судорожно влезать в бирюзовое платье. Вдруг она застыла: где-то над ее головой послышался какой-то глухой шум, затем в воду с края нависавшей над морем скалы скатились несколько камешков. «Это он. Он надо мною», - подумала Летиция, удивляясь, как быстро он туда забрался. «А если он сорвется? Скала такая крутая!»

Она вновь услышала глухой шум, уже ближе к краю навеса, посмотрела вперед – и увидела, как Део пролетел прямо перед ее глазами, и красиво, почти без брызг, вниз головой, ушел в воду. Несмотря на мгновенность этого полета, девушка успела заметить, что граф совершенно нагой.

Его так долго не было на поверхности, что Летиция не на шутку испугалась. Она выбежала из-под скалы и вошла по колено в воду, высматривая его. Наконец, его темная голова вынырнула неподалеку; он увидел девушку и взмахнул рукой, показывая, что все в порядке.

- Вы сумасшедший! Зачем вы полезли на скалу? Вы могли упасть и разбиться! – крикнула она ему.

- А вы бы стали обо мне сильно скорбеть, Летиция? – спросил он, подплывая ближе. Она тотчас отступила назад и выбралась на берег.

- Конечно, стала бы, - сказала она.

- Как о всяком существе, безвременно оставившем этот мир?

- Да, так. И как о человеке, которого любила моя сестра.

- Вы очень добры. Впрочем, это неудивительно. Ведь вы воспитывались в монастыре и плохо знаете жизнь. Что бы вы сказали, если бы узнали, что я вовсе не достоин вашей сестры? Что я жесток и бесчестен; что я, наконец, нисколько не люблю ее? Вы так же жалели бы меня?

- Наверное, - осторожно ответила она. – Но вы лжете; вы вовсе не такой.

- Именно такой! Представьте: я действительно не влюблен в Миреллу. Но даже не это главное. Я признаюсь вам, как на исповеди, Летиция: я – насильник.

Она вздрогнула.

- Ч-что?

- Я недавно был в Венеции и изнасиловал там девушку.

- Граф!..

- Да, да! Она была невинна, а я напал на нее и грубо лишил ее девственности.

Она покачивала головой и отступала все дальше, обратно под скалу.

- Это… неправда! Вы лжете!

Он вдруг расхохотался:

- Конечно, неправда! Это был сон! Но, Боже, как вы испугались, каким белым стало ваше лицо! Неужели я так ужаснул вас?

Он провоцировал ее, как же она этого не поняла! Она схватила горсть мелких камушков и запустила в его темную голову:

- Негодяй! Убирайтесь немедленно!.. С глаз моих! Прочь!

Он, по-прежнему хохоча, ушел под воду, и больше не появился, - вероятно, решила Летиция, вынырнул уже за скалой. Она вновь начала пытаться влезть в бирюзовое платье, но попытки ее не увенчались успехом. Что же делать? Она с досадой комкала в руках тонкую ткань. Не идти же домой в одном нижнем платье! Прислуга засмеет ее, а тетушка Камилла, чего доброго, упадет в обморок.

Она стояла в раздумье; и вдруг ей послышался в отдалении чей-то голос. Летиция вышла из-под скалы и посмотрела направо. Нет, на берегу никого не было. Ей просто послышалось.

Но тут вдруг голос раздался вновь. Он звал:

- Део! Летти!

Это была Мирелла. Летиция увидала ее: она стояла на верхних ступеньках лестницы. Летиция уже собралась ответить младшей сестре, как вдруг ее пронзила мысль о давешнем решении. Вот он, удобный случай!

Даже не удобный – удобнейший! Такого может больше не представиться! «О, Господи, помоги мне, дай мне силы сделать это!..»

- Летти! Део!

Мирелла начала спускаться вниз.

Летиция бросилась в пещеру, схватила платье, прижала его к груди и поспешила – но не навстречу сестре, направо, а налево, за скалу, куда так недавно повернул, чтобы раздеться перед купанием, граф Сант-Анджело.



19.

За час до этого Мирелла остановила всхрапывающего и роняющего с боков пену гнедого под сенью раскидистой пинии. Море тяжело билось о скалы внизу, в такт биению сердца всадницы. Щеки ее пылали, грудь тяжело вздымалась, мокрые волосы, с которых давно уже слетела шляпа, растрепались и спутанными прядями рассыпались по лицу, спине и груди. Мирелла положила на луку хлыст, стащила с рук перчатки, отбросила с лица влажные локоны и провела потными ладонями по пышной юбке.

Бешеная скачка обычно всегда успокаивала ее, если она была чем-то разозлена или раздражена. Но не сегодня. Сегодня это средство не помогало. Мирелла чувствовала себя такой же возбужденной и взвинченной, как и вначале поездки.

- Лживая лицемерка! – пробормотала она, вновь переживая утренний разговор с сестрой. - Я расскажу о тебе маме с папой! Все-все!

Она натянула перчатки и в который раз хлестнула несчастного гнедого.

- Вперед! Вперед!

Конь помчался вновь галопом. Впереди на тропе появилось поваленное дерево, но всадница не останавливала измученное животное, наоборот, руками, корпусом, шенкелями, хлыстом она заставляла его мчаться к препятствию все быстрее.

Мирелла была уже недалеко от дерева, когда вдруг услышала за собою дробный стук копыт; затем в одно мгновение, прежде чем она поняла, кто это, чья-то властная рука перехватила у нее на полном скаку поводья, перебросила их через голову гнедого и заставила его перейти сначала на легкую рысь, затем – на шаг, а затем и вовсе остановиться.

- Массимо! – воскликнула негодующе Мирелла, откидывая волосы с пылающего лица и разглядев того, кто помешал ей.

- Да, это я. Кто же еще мог остановить вас? – Он тоже тяжело дышал, глаза его светились особенно ярко на разгоряченном лице; но говорил он спокойно и даже властно.

- Отдайте повод, - сказала Мирелла. – Вы не смеете удерживать меня.

- Ну, уж нет, кузина. Вы хотели сделать глупость, и я обязан вмешаться.

- У вас нет на это никакого права! – воскликнула она разъяренно. Она была дивно хороша в этот миг, и он опустил глаза, но ответил твердо:

- Есть. Я ваш родственник.

- Не смешите! Вы мне никто! Ваша бабушка была двоюродной бабушкой моей – вот и все наше родство!

Странная грустная улыбка скользнула по его губам:

- Это верно, и при других обстоятельствах я был бы счастлив не являться вашим родственником. Но не при нынешних. Ваш конь еле жив, Мирелла, а вы хотите заставить его прыгать. Но он может не взять препятствие.

- Уверяю вас, он возьмет.

- Нет, кузина.

- Возьмет! Я докажу вам, - только отпустите повод!

- Будьте же благоразумны, кузина. Расскажите мне лучше, что случилось, почему вы в таком состоянии? – спросил он мягко.

- Не заговаривайте мне зубы, кузен. Пустите повод и дайте мне прыгнуть!

- Мирелла, я не дам вам сделать этого. Во всяком случае, пока вы не поделитесь со мной тем, что произошло.

- Это из-за Летти, - скороговоркой произнесла Мирелла.

- Из-за вашей сестры? В чем же дело?

- Она влюблена в Део и хочет отнять его у меня! Вот в чем!

Он вдруг откинул голову и рассмеялся.

- Что тут смешного? – воскликнула девушка, в бешенстве кусая губы.

- О, кузина! Ничего более невообразимого не могло прийти вам в голову! Почему вы это решили?

- Она задала кучу вопросов о нем вчера вечером, после того, как он ушел! Вопросы, расспросы… Она завидует моему счастью, тому, что такой красавец и герой достался мне, а не ей! И радуется, что привлекла его внимание. Она заинтересовала его, притворившись больной! Но я теперь уверена, что то была просто игра.

- Летиция расспрашивала о Део? – Массимо все еще улыбался, но в голосе появилась задумчивость. – Но я не вижу тут ничего странного, она его увидела вчера первый раз в жизни, вот ей и стало интересно, кто он.

- Она могла спросить об этом и у меня, - едко вставила Мирелла, - все-таки я его невеста. И я ей о нем много рассказывала! Но Летти предпочла задавать вопросы служанкам. И такие странные вопросы…

- Какие же? – на этот раз улыбка окончательно исчезла с лица маркиза, он пристально смотрел на девушку. Но она только буркнула:

- Всякие. Вам-то что? Я не хочу больше говорить о ней.

- Хорошо, оставим эту тему, - тотчас согласился Массимо. – И давайте вернемся на виллу. Ваша тетушка, должно быть, уже переживает за вас.

- Не смешите. Она спит себе преспокойно где-нибудь в уголке.

- Део тоже, наверное, обеспокоен, - выкинул главный козырь маркиз. – Он ведь приехал со мной.

- Део здесь? – вскричала Мирелла. – И вы молчали все это время??

- Здесь. Он, как вы знаете, неважный наездник, и поэтому послал меня за вами.

- Едем! Отдайте же мне повод! – сказала Мирелла. Он тотчас исполнил ее приказ, и она повернула гнедого к вилле.

- Он в хорошем настроении? – спросила она через некоторое время, пуская лошадь легким галопом. – Вчера мне показалось, он был не в духе.

- По-моему, он и вчера, и сегодня в одинаковом настроении, - осторожно отвечал маркиз, скача с нею рядом.

- Иногда мне кажется, что он совсем не любит меня!

- Это не так, кузина.

- Вы знаете это наверное? – Она остановила гнедого, и маркиз последовал ее примеру. Ее огромные карие глаза с мольбой смотрели в его синие. - Вы говорили с ним обо мне? Что он сказал вам? Да отвечайте же! Поймите, его чувства ко мне очень важны для меня!

- Я понимаю, - пробормотал он.

- Он любит меня?

- Мирелла, он перенес слишком много за последние несколько лет. Плен, страдания, боль, ужасы тюрьмы и галер. Все это запечатлелось в его душе, и пройдет не скоро. Не ждите, что он вдруг воспламенится безумной страстью; тот, кого окатили ведром ледяной воды, не загорится мгновенно. Но именно вы можете помочь ему, согреть теплом, растопить лед его сердца.

- Но как? – прошептала девушка. – Я стараюсь, как могу, но он будто лишь отдаляется от меня!

- Прежде всего, кузина: будьте самой собой. Вы прекрасны в своей естественности, когда говорите и двигаетесь свободно, без жеманства и надуманности; вы восхитительны, когда забываете о светских условностях.

Она улыбнулась:

- О, кузен, и снова комплименты, и какие милые!

Он сжал губы и ответил резко, чем ему хотелось:

- Я лишь ответил на ваш вопрос, кузина, ничего более.

Они тронули лошадей и снова поехали рядом. Вдруг она сказала задумчиво:

- Помните то время, когда судно Део потонуло в морском сражении, и судьба многих, кто плыл на нем, была неизвестна?.. Иногда я жалею, что, когда мы получили это страшное известие, вы так настойчиво убеждали меня, что Део не мог умереть, что он остался жив.

«Я тоже жалею», - чуть не вырвалось у Массимо, но он вовремя сдержался и произнес только:

- Но вы и сами, кузина, были уверена, что он жив.

- О, нет, - вздохнула девушка. – Не будь вас рядом в то время… Не говори мы все время о нем… Я бы, как и его мать, разуверилась и смирилась. И не было бы это лучше для меня? Вот он вернулся – и не проходит дня, чтобы я не мучилась. Я так страдаю из-за его холодности и отстраненности! Так переживаю, что он не любит меня, что я ему безразлична!

- Мирелла… – Голос его вдруг охрип, и ему пришлось откашляться, прежде чем продолжить, - Мирелла, не переживайте. Он полюбит вас, страстно полюбит… ибо вас невозможно не полюбить.

- Кузен, спасибо вам! Вы всегда умеете вдохнуть в меня мужество, вселить надежду! – Она доверчиво положила затянутую в перчатку руку на его локоть, и он невольно вздрогнул, хотя это прикосновение было почти невесомым. – Я так благодарна вам! – Но лоб ее снова прорезала маленькая складочка, и она убрала руку: - Скажите, а Део ничего не спрашивал о… моей сестре?

- Кое-что, - снова став предельно осторожным, сказал Массимо. Мирелла бросила на него тревожный взгляд.

- И что же?

- Кузина, успокойтесь, он просто не знал о ней ничего, и его вопросы были вполне естественны: откуда она взялась, где воспитывалась, почему вам о ней не было известно.

- Вам не показалось, что это был какой-то необычный интерес?

- Нет, - отрубил он. – Давайте прекратим, кузина. Как вы не хотите говорить о своей сестре, так я не хочу говорить о своем друге.

- Прекрасно! Давайте молчать. Но ваше нежелание обсуждать эту тему, кузен, сказало мне больше, чем сказало бы все ваше красноречие! – Мирелла яростно хлестнула гнедого и понеслась вперед, и Массимо, хотя его конь был куда свежее, догнал прекрасную всадницу лишь на подъездной аллее.



20.

Део натянул штаны и сапоги и взялся за рубашку, но тут же отшвырнул ее. Он повернулся к морю и, скрестив руки на груди, сощурившись от яркого солнца, устремил взор вдаль.

Но он не видел моря. Перед ним стояло бледное лицо Летиции, карие глаза, расширившиеся от страха, полураскрытые, будто готовые крикнуть: «Не надо!» губы.

Она была необыкновенно хороша. Он вспомнил, как она забилась в глубину пещеры, как смотрела на него и не отводила глаз. Загнанная в угол… но все равно смелая.

А какие роскошные у нее волосы! Они струятся черными волнами, гладкие, блестящие и… ароматные. Да, она вся пропитана каким-то ароматом. Део почувствовал его, даже не прикасаясь к ней. А, если б прикоснулся… Он вздрогнул и словно очнулся.

Черт побери, о чем он думает? Он прикусил губу, раздраженный, злой на самого себя. Вот что сейчас на первом месте: его отвратительное поведение с нею. Была ли она ТОЙ девушкой или нет, - а он все больше убеждался, что была, - он не смел быть так груб, не смел играть ее чувствами, не имел права доводить ее до того ужаса, который стоял в ее глазах.

Если то была ОНА, - о, он должен был пасть перед ней на колени и умолять о прощении! А он хохотал… глумился… Нет, он издевался не над Летицией, а над самим собой, - но она могла понять все иначе. В ее мнении он наверняка стал после этого последним негодяем.

- Негодяй! – сказал он вслух. – Мерзавец! Ты пойдешь и попросишь у нее прощения!

И тут Део напрягся. Потому что из-за скалы кто-то появился и начал приближаться к нему. Скрип песка, легкие, почти неслышные, шаги… Это вдруг напомнило ему бегство с галеры, многие изнурительные часы плавания до берега, затем долгие блуждания по нему в поисках людей и пристанища, опасения, что турки высадились и ищут его, страх снова оказаться в плену – и быть преданным за побег мучительной казни… На мгновение глаза заволокло туманом, - так реально было то, что он представил, и так это воспоминание было страшно.

Део усилием воли взял себя в руки, понимая, что сейчас опасности быть не может, и оглянулся. И остолбенел. К нему шла Летиция Ферранте. Део смотрел на нее, чувствуя, что не может даже дышать.

Солнечные лучи просвечивали сквозь ее нижнюю рубашку из тончайшего полотна; и он видел тело Летиции так отчетливо, словно она была нагая. Это тело поражало своим совершенством; оно будто бы струилось сверху вниз: длинная стройная шея мягко перетекала в линию плеч, не по-девичьи широких, красиво развернутых; высокая грудь, ничем не стиснутая, мягко колыхалась при каждом шаге; темно-розовые соски, упирающиеся в ткань, напоминали спелые ягоды малины – но они, конечно, были в сто раз слаще! Плоский живот и тонкая талия перетекали в бедра, узковатые, но необыкновенно изящно обрисованные, - они походили безупречностью линий на греческие амфоры; ноги, длинные и стройные, с узкими лодыжками и маленькими ступнями с высоким подъемом, переступали с величавой, божественной грацией.

Волосы она не заплела, просто забросила за спину; несколько прядей обрамляли лицо, служа ему очаровательной рамкой.

Вся фигура девушки, все ее движения напоминали зачарованному Део небожительницу, спустившуюся к смертному с небес. Его глаза жадно вбирали в себя каждую деталь; дрожь желания - давно забытое чувство, исчезновения которого он так боялся, - пробежала сверху вниз по позвоночнику.

Справиться с возбуждением ему помогла она сама; вернее, ее взгляд, печальный и полный сострадания, смотревший куда-то позади него. Он вдруг понял причину этого сострадания – и моментально разозлился.

- Ваша спина, - сказала она, приближаясь на расстояние нескольких шагов. – Это… ужасно.

- А вы думали, что на галерах рабов гладят по спинке? – бросил он грубо, хватая рубашку и надевая ее через голову. Но следующие слова Летиции еще больше обозлили его.

- Мне так жаль…

- Не стоит, синьорина Ферранте. Все давно зажило, и ничего не болит.

- Мне жаль вашу душу, - прошептала она, - она изранена… и эти шрамы заживут нескоро.

- Не беспокойтесь; ваша сестра сумеет залечить их! – Он внезапно понял, что совсем забыл о своем желании извиниться перед ней. О, черт, эта девушка умеет затуманить рассудок!

Но теперь просить прощения было глупо: он снова нагрубил ей, снова был зол… и полон желания, которое сдерживал лишь железной волей.

Когда он сказал последнюю фразу, она вдруг быстро оглянулась назад; а, когда повернулась, он с облегчением увидел, что выражение жалости исчезло с ее лица. Теперь на нем была странная улыбка.

- Синьор граф, а я ведь пришла сюда не просто так, - она указала рукой назад, и он увидел лежащее на камне в нескольких шагах позади нее бирюзовое платье. – Вы правы: мне самой не справиться с этим. Помогите мне, прошу вас.

- С удовольствием, - процедил он, подходя и беря в руки прохладный шелк. При мысли, что эта ткань облегала совсем недавно ее тело, у него снова потемнело в глазах. – Поднимите руки, - сказал он, едва не скрипя зубами, - вот так…

Когда-то Део нравилось раздевать и одевать своих любовниц. Белье, кружева, завязки, застежки, ленты, - в этом милом разнообразии женской одежды было нечто таинственное и влекущее. Но никогда он не испытывал такого до боли острого чувства, как сейчас, надевая платье на Летицию Ферранте.

Она послушно делала все, что он говорил; наконец, платье было надето, рукава пристегнуты; она повернулась к нему спиной и, слегка наклонив голову, начала затягивать шнуровку на корсаже.

На спине был треугольный вырез, подчеркивавший длинную шею девушки; черные волосы ее почти закрыли его, и Део нестерпимо захотелось откинуть их и прильнуть к ложбинке чуть ниже шеи, между лопаток. Он шагнул и встал сзади, почти вплотную к Летиции. Она вздрогнула и обернулась.



Летиция шла к нему, дрожа, борясь с обидой, которую он нанес ей и, одновременно, со страхом. Но, когда увидела его, стоявшего лицом к морю, когда увидела следы плети на его спине, - страх почти прошел, обида забылась; осталось лишь сочувствие перенесенным им страданиям.

Но она сразу поняла, что он не хочет, чтоб его жалели, и его резкость была ей понятна. Его слова о сестре прозвучали вовремя и напомнили Летиции то, зачем она пришла; она решила действовать, и немедленно. Мирелла не уйдет, пока не найдет их, - это было очевидно; она должна застать их сейчас, и тогда… тогда, возможно, она, Летиция, навсегда потеряет ее любовь и доверие… но их потеряет и сумасшедший граф Сант-Анджело!

Она чутко прислушивалась, но Мирелла больше не звала ни ее, ни Део; судя по виду графа, он не слышал голоса невесты, да это было и маловероятно: он находился слишком далеко от лестницы.

Однако, хотя Мирелла и не подавала голос, Летиция была уверена, что младшая сестра уже недалеко.

Ей было трудно вновь выдержать прикосновения графа к себе; по иронии судьбы, он касался ее уже вторично, и на этот раз сама она попросила его об этом. Она еле сдерживала дрожь и стиснула зубы, чтобы не вздрагивать и этим не выдать свои чувства. «Вдруг он снова превратится в чудовище и набросится на меня? - мелькнуло у нее в голове. – Он выглядит вполне нормальным, но, кто знает. Хотя, - вдруг подумала она, – если это и случится, будет, возможно, даже лучше. Мирелла увидит его таким, каким он был в подземелье, - и все поймет. Лишь бы он на нее не набросился… Но нет, такое открытие будет для нее чересчур тяжелым испытанием!»

Однако, платье было надето, и ничего ужасного не случилось. Не было и Миреллы. Быть может, она все же отказалась от поисков и ушла? Теперь это было, возможно, даже лучше; благоприятная минута была потеряна.

Летиция зашнуровывала корсаж, досадуя из-за того, что задумка сорвалась; и вдруг почувствовала, что Део стоит прямо за ее спиной. Она напряглась. Она почувствовала его теплое дыхание на своей шее, и по коже побежали мурашки, но не от страха, а от какого-то нового, неведомого чувства.

Неожиданно она уловила краем уха какой-то легкий шум, будто за скалой кто-то споткнулся о камень. Мирелла! Она идет сюда! Еще немного - и она появится здесь! Значит, не все потеряно!

Она стремительно обернулась и встретилась с Део взглядом. Он явно не слышал звуков шагов Миреллы. В его глазах был неутоленный голод, но они не были глазами безумца, - просто глазами мужчины, желающего женщину. Она шагнула вбок, так, чтобы он повернулся за ней и не увидел свою невесту. Руки ее вспорхнули ему на затылок, она притянула к себе его голову и слегка запрокинула свою, подставляя ему губы. Она закрыла глаза, тщетно стараясь отрешиться от происходящего и убедить себя в том, что то, что она делает – необходимо, и это единственный выход.

Она не ожидала того, что произошло дальше. Думала, что он тут же прижмет ее к себе и жадно вопьется в ее рот. Но, хотя он не противился ее рукам, которые соскользнули ему на шею, он не целовал ее. Она вдруг почувствовала, что под ее пальцами он весь дрожит мелкой дрожью.

Припадок?? Она, в страхе, открыла глаза и увидела, что он и правда выглядит больным: он побледнел как платок, на висках и на лбу выступили капли пота; руки его бессильно висели вдоль тела, и он не пытался обнять ее; зрачки глаз расширились, как бывает от сильной боли, и цвет радужки стал темно-зеленым.

- Что с вами? – испуганно прошептала она. – Вам нехорошо?

Странная улыбка скользнула по его бледным губам.

- Нет. Мне хорошо. Слишком хорошо…

Он поднял, наконец, руку и мягко провел по скуле Летиции.

- Эта родинка… – прошептал он, - она сводит меня с ума.

Он нагнул голову и нежно, почти благоговейно, коснулся щеки Летиции. Она вздрогнула. О, Боже, тот ли это человек, что был с ней в подземелье? Он ведет себя совсем, абсолютно не так, как должен!..

Его губы медленно переместились к ее рту, язык осторожно, почти робко обвел контуры сомкнутых губ.

- Летиция, - услышала она его шепот, - прошу тебя, дай мне поцеловать тебя.

Он все еще дрожал, голос его срывался и прозвучал почти как стон, и она вдруг поняла, как необходимы ему в этом момент ее согласие и доверие. И она разомкнула губы – и впустила его.

Она не ожидала и того, что будет дальше, - и не с ним, а с нею самой. Она забыла о сестре, забыла о том, что та уже близко, быть может - уже видит их. Потому что поцелуй Део захватил ее в свою власть, потому что вихрь неведомых дотоле ощущений подхватил и закружил ее так, что у нее подогнулись колени, и она начала дрожать так же сильно, как он…

Яростный вопль Миреллы, раздавшийся, казалось, у нее над ухом, разрушил те чары, которыми околдовал ее этот поцелуй. Летиция отшатнулась от графа так резко, что едва не упала, ошарашенная, как человек, которого резко пробуждают от глубоко сна.

- А!! Так вот вы чем здесь занимаетесь! – кричала Мирелла. – Я так и знала! Лгунья! Предательница! Воровка чужих женихов!

- Элла, подожди… Ты не так поняла… Я все объясню тебе! – лепетала Летиция, с трудом пытаясь восстановить дыхание. Но она понимала, что ничего не сможет объяснить, и что сестра в таком бешенстве, что, если б Летиция и попыталась рассказать ей правду, та не стала бы слушать.

- А вы, граф, - повернулась Мирелла к Део, который скрестил руки на груди и спокойно смотрел на свою невесту, - вы… Я так любила вас! Как вы могли так поступить? Низкий, подлый человек! У вас нет ни чести, ни совести! И я всем расскажу о вас обоих! Все узнают, какие вы оба подлые и бесчестные!

- Элла… - вновь начала Летиция, но сестра, с искаженным от злобы, пылающим лицом, повернулась и стрелой побежала прочь. «Ну, вот, кажется, и все, - мелькнуло у девушки. – Ты добилась, чего хотела. Помолвка наверняка будет расстроена».

Но эта мысль радости победы или хотя бы облегчения не принесла. Ей было невыносимо жаль Миреллу, было горько, больно, стыдно… и она ненавидела всеми фибрами души стоявшего рядом человека, который и так уже разрушил ее жизнь – и по чьей вине она сейчас, быть может, навеки рассорилась с родной сестрой и разбила ей сердце.

- Летиция, - сказал он, и она вздрогнула и оглянулась на него, пылая не меньшим гневом, чем ее сестра. Он шагнул к ней.

- Не приближайтесь, - голос ее стал низким и глухим, - прочь от меня!

- Летиция, послушайте…

- Негодяй! Я вас ненавижу! Ненавижу!

Он с недоумением смотрел на нее:

- Но вы же сами…

- Молчите! Она права! Вы подлец! У вас нет чести!

Он вдруг разозлился, глаза сверкнули нехорошим блеском:

- А я и не скрывал этого! И вам говорил об этом – не более как полчаса назад. Но вы сами явились сюда и предложили мне себя!

Он стремительно шагнул к ней и, как тогда, в пещере, навис над ней. Но на этот раз он схватил ее за плечи и тряхнул.

- Что за игру вы ведете, Летиция? Говорите!

Она была на грани того, чтобы сказать ему; выплеснуть на него все, что накопилось в душе, облегчить душу. Но стыд сжал горло, и она молчала. Граф стиснул ее плечи сильнее, ей стало больно. Она размахнулась и изо всех сил ударила его по лицу.

Он разжал пальцы. Летиция вырвалась и, как и Мирелла, пустилась бежать от него, подхватив подол платья.

Део не преследовал ее; он провожал ее взглядом, в котором она, если б обернулась, прочитала уже не злость, а глубокое раздумье.



21.

Мирелла сама не знала, как смогла подняться наверх по лестнице; она рыдала так отчаянно, что заболела грудь; слезы застилали ей глаза, и она совершенно не видела, куда ступают ее ноги.

О, она догадывалась, догадывалась, что Део не зря пошел на берег! Она почувствовала тревогу, едва лакей сообщил ей, что его сиятельство не дождался ее, что спросил про Летицию и, услышав, что синьорина отправилась к морю, зашагал в том же направлении.

Тогда Мирелла стегнула своего вороного и полетела к берегу, надеясь догнать жениха по дороге. Массимо она крикнула, чтобы он не беспокоился за нее и не следовал за ней; исполнил ли он ее просьбу, больше похожую на приказ, она не знала, ибо в пути даже ни разу не оглянулась, охваченная подозрениями и сомнениями.

Део тянет к Летти, - это несомненно. Она завлекла его. О, она коварна, старшая сестра, замыслившая отнять у Миреллы жениха и разрушить счастье влюбленных! Почему, зачем? Из зависти? Из мести младшей сестре, которая с рождения жила в холе и неге с любящими родителями, в то время как она, Летиция, томилась за мрачными стенами обители, где столько лет видела лишь погруженных в молитвы, молчаливых монахинь?

Но Летти же говорила, что не выйдет замуж, на распятии клялась, что Део – последний мужчина на земле, который нужен ей! Лицемерка! Все ложь, все обман!!

Мирелла вновь и вновь хлестала гнедого, понуждая его мчаться все быстрее. На каждом изгибе тропинки она привставала на стременах, ожидая увидеть впереди знакомую высокую фигуру, то и дело выкрикивала имя жениха, - вдруг он устал, сошел с дорожки и присел где-нибудь в тени? Но Део не отзывался; его не было.

Достигнув лестницы, ведущей вниз, Мирелла уже окончательно лишилась надежды на лучший исход. Она спрыгнула с коня, привязала его к дереву и подошла к ступеням.

Сначала она хотела спуститься вниз молча, крадучись, чтобы застать ИХ врасплох; но, устрашившись того, что могла увидеть, выкрикнула снова несколько раз его имя – и даже имя коварной сестры. Никто не откликнулся; и тогда она начала спускаться.

Она никогда не была на берегу с сестрой, но та рассказывала ей про свою излюбленную пещерку под скалой. Когда Мирелла заглянула туда, сердце так отчаянно колотилось у нее в груди, что ей казалось – этот стук слышен по всему побережью.

Но в гроте никого не было, хотя, несомненно, Летти какое-то время находилась тут, - Мирелла увидела корзинку с провизией.

Может, сестра купается? Мирелла приложила ладонь ко лбу и устремила взгляд на море; но Летти не было видно. Так же как и Део.

Не утонули же они! Она со злостью топнула ногой и пошла дальше, на повороте споткнувшись о камень и едва не упав.

А лучше бы она упала. И даже повредила себе что-нибудь, или ударилась головой и потеряла сознание, - лишь бы не увидеть того, что ждало ее за поворотом! Потому что открывшаяся ей картина не оставляла никаких сомнений, - все было очевидно.

Он целовал Летти; она обнимала его за шею и отвечала на поцелуй… Вот как все было. И это не было ночным кошмаром. Это было явью.

Мирелла зарыдала еще громче. Все было кончено. Эти два низких, подлых создания разбили ее сердце! Нет, оно все еще бьется в груди, - но оно разбито, и это навсегда!

Она отвязала гнедого и села на него. Посмотрела вокруг невидящим взором. Куда ехать, в какую сторону?

Только не домой. Там тетушка Камилла, слуги, горничные. Она никого из них не хотела видеть. Потом ОНИ. Они наверняка поспешат на виллу, боясь разоблачения, стремясь успокоить ее и заставить молчать, или даже разуверить, убедить, что то, что она видела - совсем не ТО, что ей просто показалось… Но этого они не дождутся. Она все видела слишком хорошо, и молчать не станет!

Она расскажет про них обоих, - просто дождется возвращения мамы с папой, и обязательно расскажет! Или даже поедет к родителям в Сорренто. Она же не останется под одной крышей с лживой подлой сестрой!

О, да, к маме с папой! Мирелла всхлипнула, ей безумно захотелось увидеть их лица, услышать голоса, почувствовать объятия нежных маминых рук.

Но сейчас она побудет одна, - пусть ПРЕДАТЕЛИ поволнуются, попереживают, где она и что с ней! Не только же ей страдать из-за них!

И она повернула коня прочь от виллы и послала его снова в бешеный галоп.

Деревья, скалы, море летели мимо нее, конь под ней храпел и порой как будто припадал на одну ногу, но Мирелла не обращала на это внимания, поглощенная своими переживаниями.

И, когда впереди вновь возникло то дерево, возле которого остановил ее сегодня Массимо, она, не раздумывая ни секунды, - и послала его вперед, на препятствие…

Все остальное произошло в мгновение ока, - резкий толчок, когда лошадь прыгнула; сухой, как треск палки, звук удара и визг коня… Мирелла ощутила, что гнедой летит мордой вниз, что с ним что-то не так. Она успела вытащить ногу из стремени и, оттолкнувшись изо всех сил от лошади, прыгнула в сторону, чтобы животное не придавило ее при падении.

Это спасло ее жизнь, но не ногу; Мирелла упала и почувствовала резкую боль в щиколотке. Сзади раздался глухой шум, затем стон, словно у раненого человека. Мирелла оглянулась: ее гнедой любимец лежал на боку, голова его была повернула к ней. Огромные темно-карие глаза были подернуты дымкой боли, в них стояли слезы; с морды свисала кровавая пена. Он снова застонал, и Мирелла попыталась встать, чтобы подойти к нему; но боль опять пронзила ногу.

Тогда она поползла к нему, плача и прося прощения… Но сделала неловкое движение, и в щиколотку будто воткнули раскаленное шило. Девушка, вскрикнув, потеряла сознание.



Она очнулась от прикосновения чего-то приятно влажного к лицу. Открыла глаза. Над нею склонилось бледное взволнованное лицо, на нее глядели с необыкновенным волнением синие яркие глаза.

- Мирелла! Наконец-то! Слава Создателю! – Массимо снова приложил свой намоченный платок к ее лбу.

- Кузен… Это вы? – Она попыталась приподняться, недоумевающая, пытаясь вспомнить, что случилось.

- Лежите, - мягко удерживая ее, сказал Массимо. – У вас повреждена нога. Перелома нет, хвала Всевышнему, но все равно вам нельзя двигаться.

- Нога, - повторила Мирелла – и вдруг все вспомнила. – Мой конь!.. Мой гнедой!

- Простите. Он сломал при прыжке через дерево переднюю ногу. И при падении - хребет. Мне пришлось… – сказал он глухо.

Теперь она поняла, что все это время он загораживал собой ее лошадь.

- Отойдите, - потребовала она. Он не шевельнулся, и она сделала движение, чтобы приподняться. – В сторону, кузен! Или я встану, даже если нога сломана! Я должна его увидеть!

- Хорошо, - он встал с колен и отошел. По лицу Миреллы вновь заструились слезы, когда она увидела тело гнедого. Маркиз милосердно перерезал ему горло кинжалом.

- Я виновата, - прошептала девушка. – Я погубила его. О, Боже, как я виновата!..

- Мирелла, Мирелла, - Массимо вновь опустился рядом с ней на колено, нежно взял ее руку. – Не корите себя, дорогая. Это было стечение обстоятельств…

- О, нет. Я знала, что он не возьмет препятствие, но заставила его прыгнуть. Кузен, какой страшный день! Как я несчастна!

Она вдруг уткнулась головой ему в грудь и зарыдала. Он застыл на мгновение, но затем привлек ее к себе, обнял, начал гладить по растрепанным, спутавшимся волосам, бормоча какие-то невнятные слова утешения.

Когда прошел этот взрыв горя, он сказал, что сходит за помощью.

- Вас нужно перенести домой, думаю, на вилле найдется что-то вроде носилок.

Но Мирелла вцепилась в его рукав и начала умолять не оставлять ее здесь одну.

- Посадите меня на вашего коня, - предложила она, бросая взор на лошадь маркиза, пасшуюся неподалеку.

- О, нет. Для вашей ноги такая тряска небезопасна, и вам будет очень больно, - возразил он.

- Я потерплю…

- Нет. – Он задумался, потом сказал: - Хорошо, я не оставлю вас. Я понесу вас на руках. Но, если вы почувствуете сильную боль, или вам станет неудобно, скажите мне.

- Обязательно, - пообещала Мирелла.

Массимо с величайшей осторожностью поднял ее и понес. Она не протестовала, только изредка тихо всхлипывала, и тогда он вновь и вновь говорил ей что-то ласковое, доброе, и это было бальзамом для ее израненной души. Ей было необычно уютно в его руках, они были сильными и надежными.

Она и не заметила, как они достигли виллы Ферранте; за всю дорогу Массимо ни разу не остановился, ни разу не пожаловался на усталость, и руки его не дрогнули ни разу, хотя он нес ее вверх по склону по самому солнцепеку, и довольно долго.



22.

Вскоре Мирелла уже лежала в постели; ногу ее плотно перевязали и уложили на подушку. Она никого не хотела видеть; особенно настаивала, чтобы к ней не пускали жениха и сестру. Перепуганная тетушка Камилла послала за семейным врачом и выразила намерение немедленно известить родителей младшей племянницы; но тут Мирелла решительно заявила, что чувствует себя гораздо лучше, что с ней нет ничего страшного, и что маме с папой о ее легком недомогании знать не нужно.

- Когда они вернутся, тетушка, я буду уже совершенно здорова, - пообещала она и повернула голову к не отходившему от нее, по ее просьбе, маркизу: - Не правда ли, кузен?

Массимо не разделял этого оптимизма, - скорее наоборот, он был очень встревожен состоянием ноги Миреллы, да и не только ноги, - но не смог противостоять взгляду прекрасных карих глаз, устремленных на него, и выразил вслух надежду, что кузина непременно, и в самом скором времени, поправится.

- Теперь оставьте меня, - сказала Мирелла и с легким вздохом откинулась на подушки. Когда Массимо направился с тетей к двери, она окликнула его:

- Не вы, кузен! Вы останьтесь.

Он повернулся.

- Но вам нужен покой… И я не могу быть наедине с вами. Это нехорошо.

- Покой! – с какой-то безжизненной улыбкой проговорила она. – Увы! Когда я вновь обрету его?.. – И, видя, что он напряженно смотрит на нее, добавила: - Вы мой родственник, и тетя не будет возражать. Не правда ли, тетушка Камилла?

Она бросила на старушку такой взгляд, что та тотчас с готовностью закивала головой:

- Конечно, маркиз, останьтесь, посидите с кузиной, развлеките ее. А я пойду, подожду в гостиной врача. – И она широко зевнула.

- Сядьте здесь, - когда тетя вышла, Мирелла указала Массимо рукой на кресло, - придвиньте его ближе ко мне.

Он выполнил ее просьбу. Мирелла какое-то время молча смотрела на него, с выражением человека, который видит что-то впервые. Маркиз смутился.

- Вы были так добры, кузен, - наконец, произнесла она. – Без вас я бы не выдержала всего этого… Но, - спохватилась она, - вы так долго несли меня по жаре, и даже не выпили воды! У вас лицо красное, губы потрескались…

- Это пустяки, - сказал он, чувствуя, что щеки еще больше запылали.

- О, нет!

Мирелла позвонила в колокольчик и велела появившейся Аннализе принести синьору маркизу графин холодного вина и фруктов.

Когда горничная принесла все это, Мирелла заставила Массимо выпить вино и съесть персик и гроздь винограда. Он не без смущения ел и пил, а она следила за ним тем же странным взором.

- Ну, как? Вам легче теперь? – спросила она. Он заверил ее, что с ним все в порядке.

- Да, теперь лицо у вас стало нормального цвета, - сказала Мирелла.

- Благодарю вас, кузина.

- Нет-нет! Я не заслуживаю благодарности. Я причинила вам столько хлопот… А ведь у вас, наверное, много дел.

- Главное дело жизни любого человека – помогать своим близким.

- Это верно, - она задумчиво теребила край одеяла. Массимо не выдержал:

- Скажите, что с вами? Что произошло после того, как вы ускакали за Део? Вы встретили его?

- Да, встретила. – Снова та же безжизненная улыбка.

- Мирелла, - он наклонился и взял ее за руку. – Мне нужно знать, почему с вами произошло это несчастье. Ведь это случилось не просто так?

- Не просто так, - повторила она тусклым голосом.

- Скажите же мне! Прошу вас!

Она глубоко вздохнула:

- Ну, если вы так хотите… Помните, сегодня на прогулке я говорила вам о своих подозрениях?

- Что ваша сестра влюблена в Део?

- Да. Так вот, - это правда. И он тоже любит ее. Я видела их. На морском берегу. Они целовались. – В голосе Миреллы не было гнева, она говорила спокойно и отстраненно, будто речь шла о чужих людях.

Массимо вскочил с кресла:

- Нет! Быть не может! Вам показалось!

- Я стояла в двух шагах от них. Она обнимала его за шею. Они целовались так, что не заметили меня.

- Они вас не видели? – резко спросил он.

- Потом увидели. Но они ничего не отрицали. Летти… она хотела что-то сказать в свое оправдание, но все было написано у нее на лице. А Део… он вообще молчал. Он был так невозмутим. Кажется, ему было все равно, что я застала его с другой. Я кричала на них. Я сказала им, что все про них расскажу. Но теперь думаю, что не буду делать этого. Бог им судья. Если они любят друг друга… пусть будут счастливы.

Маркиз молчал, кусая губы, пытаясь обрести хладнокровие, и почти не слышал последних слов девушки.

Део целовался с Летицией! Теперь ему было понятно поведение Миреллы. Ярость заклокотала в нем, когда он представил – дьявол и преисподняя, в который раз! – чем могло кончиться для Миреллы падение с гнедого.

- Я должен покинуть вас, кузина, - сказал он.

- Не уходите! Прошу вас!

- Я должен, - повторил он. – Простите меня. Если вы не хотите оставаться одна, - я пришлю к вам тетю или горничную.

- Нет. Они мне не нужны, - печально сказала Мирелла. – Хорошо, идите. Только, будьте так любезны, еще раз попросите тетушку не пускать ко мне сестру и… графа. Я не хочу их видеть. – Она повернула голову к стене.

- Простите, - повторил он, больше всего на свете желая остаться с нею, - я приду к вам завтра. Обещаю.

Она не ответила; он молча поклонился и вышел из комнаты.

Массимо столкнулся с Део лицом к лицу на нижней ступени террасы.

- А! Вот и ты! – сказал граф. Маркиз, натягивая перчатки, метнул на него свирепый взгляд и проронил тихим, но звенящим от бешенства голосом:

- Пойдемте.

- Куда? – недоуменно спросил Део.

- За ограду, - бросил Массимо, - у меня к вам одно дело.

Он широко зашагал по подъездной аллее к воротам. Део, все с тем же недоумевающим видом, пошел за другом.

- Что случилось, Массимо? Что это за тон? И почему ты говоришь мне «вы»? – спрашивал он на ходу, но маркиз все его вопросы оставлял без ответа.

Тогда Део пожал плечами и, уже молча, последовал за ним.

Наконец, они оказались за оградой виллы. Здесь Массимо резко повернулся, стянул с руки перчатку и швырнул в лицо другу.

- Вы подлец, граф! Я вас вызываю.



23.

- Что? – Део ошарашено уставился на маркиза.

- Я хочу драться с вами. Немедленно. Здесь и сейчас, - отчеканил Массимо.

- Мне кажется, один из нас помешался, - сказал Део, начиная, однако, понимать.

- К черту! – рявкнул Массимо. – За шпагу, ваше сиятельство! – Его пальцы судорожно сжали эфес. - Иначе вы не только подлец, но и трус!

- Да будет тебе, - миролюбиво произнес Део. – Неужели ты хочешь убить друга из-за нескольких слез пустоголовой девчонки?

- Слез? – Массимо аж затрясся от ярости. – Из-за твоей похотливости она чуть не погибла!

- Что случилось? – уже другим тоном спросил Део.

- Она упала с лошади. Конь сломал хребет, пришлось его прикончить. Мирелла сильно повредила ногу. Возможно, она останется хромой на всю жизнь… Безмозглая ты скотина!

Брови Део мрачно сдвинулись.

- Мне жаль, - промолвил он, оставив без внимания очередное оскорбление Массимо. Тот взъярился еще больше.

- И это все, что ты можешь сказать?! По твоей вине она может стать калекой – а тебе всего лишь жаль?! Ты унизил ее! Растоптал ее любовь! На ее глазах бесчестно пытался соблазнить ее же сестру! Похотливый мерзавец! Берись за шпагу, иначе я проткну тебя, как свинью!

- Довольно, Массимо. Успокойся и посмотри на вещи более здраво. Твоя брань не поможет бедняжке. А меня тебе не удастся вывести из себя. Поверь, в плену я перенес и не такие оскорбления и унижения.

- Не пытайся меня разжалобить своими рассказами о плене…

- Хватит. Я не пытаюсь тебя разжалобить, - просто взываю к твоему уму. Я понимаю твои чувства. На твоем месте я был бы в не меньшем гневе. Братьев у Миреллы нет, отец далеко. Ты один можешь сейчас постоять за ее честь, как кузен и родственник. Если б моя родная сестра…

- Она мне не сестра! Не сестра, черт побери! – выкрикнул Массимо. И этот вопль израненной души вдруг открыл графу глаза. Он в изумлении уставился на друга.

- Разрази меня гром, - пробормотал он одно из своих когда-то любимых морских ругательств. – Массимо… Ты что – любишь ее?

- Да! Люблю! Представь себе – люблю! – не выдержал маркиз. – Тебе, с твоей низкой душонкой, и не снилась такая любовь!

- Как же я раньше не догадался… – пробормотал Део – и вдруг рассмеялся. – Массимо! И ты хотел убить меня прямо здесь и сейчас? Дружище, не самый умный ход!

- Что ты имеешь в виду? – свирепо спросил маркиз.

- Я пока еще жених твоей кузины. Если бы ты заколол меня, жениха Миреллы, это навсегда закрыло бы для тебя двери дома маркиза Ферранте, - даже если бы был доказан факт моей измены. Но я сомневаюсь, что Мирелла обвинила бы сестру, - ведь это бросило бы пятно на честь Летиции. Поэтому оставь свои попытки вызвать меня на поединок, и давай рассуждать как взрослые люди и мужчины.

- Ты не отвертишься от дуэли, так и знай, - сказал Массимо, но уже немного спокойней.

- Ну, хорошо. Но подождем до того момента, когда моя с Миреллой помолвка будет расторгнута. И тогда уже возьмемся за шпаги.

- Пожалуй, ты прав, - пробурчал Массимо. Но тут же вскинулся: - А если ты передумаешь? Или Мирелла?

- Поверь, я не передумаю. У меня есть на то важная причина.

- Какая?

- Летиция Ферранте.

- Что это значит?

- Это значит, что не ты один влюблен, - весело блестя глазами, сказал Део. - Меня тоже пронзила стрела Амура. И, если Богу будет не угодно свести нас в поединке, мы станем братьями, причем практически родными.

На этот раз Массимо изумленно воззрился на друга.

- Летиция? Ты любишь ее?

- Кажется, да. Во всяком случае, она вызывает во мне чувства куда более глубокие, нежели любая другая женщина за всю мою жизнь. Куда более сильные, чем были у меня к Мирелле. Я безумно хочу эту девушку. И, по-моему, она тоже ко мне неравнодушна.

- Ты правда целовал ее на берегу? И она отвечала тебе?

- Мой друг, она сама хотела этого. Поверь, я вовсе не похотливая скотина, которая набросилась на беззащитную девушку и заставила ее ответить мне.

- Но мне казалось, что она испытывает к тебе совсем другие чувства… После вчерашнего происшествия, - заметил Массимо.

- Мне тоже. Поэтому я был безмерно удивлен, когда решил искупаться, вышел из воды – и увидел ее, идущую ко мне. Она сама обняла меня и предложила мне свои губы… Что, по-твоему, я должен был сделать? Я ответил ей. И тут появилась Мирелла. Кажется, все остальное ты уже знаешь, кроме того, что Летиция, когда моя невеста пустилась наутек, дала мне пощечину, назвала негодяем и тоже убежала.

- Странно.

- Да. Я не могу понять ее поступков, но эта загадочность тоже безмерно влечет меня к ней. Хотя…

- Что?

- Я подумал: не хотела ли она нарочно подстроить так, чтобы Мирелла нас увидела?

- Зачем?

- Вот именно – зачем? Чем больше об этом размышляю, тем больше встает вопросов, - задумчиво сказал Део.

- Ты все еще полагаешь, что твой венецианский сон и Летиция как-то связаны?

- Почти уверен. Я спрашивал ее о Клаудио – о том, помнишь? – и она страшно испугалась. Она знает этого человека, без сомнения! И еще. Она целовалась сегодня со мной вовсе не в первый раз, - я это сразу ощутил. У нее есть опыт, пусть и небольшой. Так что вся эта история о монастыре, в котором она находилась якобы всю жизнь до приезда в Неаполь, - сказка, придуманная то ли ею, то ли ее родителями, чтобы скрыть какую-то тайну.

- Ты думаешь?

- Все ответы, наверное, можно найти в Венеции. Но мне пока некогда ехать туда. Надо попытаться разобраться здесь. Надо вырвать у Летиции ее секрет!

- Не силой, надеюсь? - спросил Массимо.

- Еще не знаю. Порой ее молчание и отговорки страшно меня бесят. Она вызывает во мне бурю чувств, - от ярости до благоговейного преклонения. Когда на берегу она запрокинула голову и протянула мне губы… знаешь, я чуть не упал в обморок. Меня захлестнуло не столько желание, сколько осознание, что оно вернулось ко мне, что я вновь стал мужчиной – с той единственной, что нужна мне.

- Да ты и вправду влюблен, - впервые за время этого разговора улыбнулся маркиз. – Что ж, возможно, нам, в самом деле, суждено стать братьями… Но, - улыбка его слегка потускнела, - а если Мирелла простит тебя?

- Не простит. Я сделаю все для этого, хотя надеюсь от души, что того, что уже сделал, было достаточно… Послушай, не впадай снова в бешенство: я понимаю, что человек, играющий чувствами твоей любимой, станет тебе злейшим врагом. Но, поверь, Массимо: Мирелла не любит меня. Она внушила себе это, вот и все. Ее отчаяние, ее ярость, - вызваны тем же, чем вызвана злость ребенка, у которого отняли игрушку.

- Не смей, - процедил маркиз. – Ты не знаешь ее так же, как я. Она любила тебя очень сильно.

- В ней говорят чувство собственницы и уязвленное самолюбие. Она забудет меня, и очень скоро. Она очень юна, и надеюсь, ее сердечная рана быстро затянется… особенно если ты поможешь ей.

- Сделаю все, что могу, - отозвался маркиз, - но ты обещай мне не приносить ей больше боли.

- Я не намерен показываться ей отныне на глаза… во всяком случае, до твоей с ней помолвки. Думаю, надо написать ей письмо с извинениями, а ты передашь его.

- Подожди с письмом, - сказал Массимо. - Завтра я проведу с ней целый день… надеюсь, что проведу. Посмотрю на ее состояние. Ты напишешь ей после, но только с одним условием: в моем присутствии, чтобы я видел и одобрил каждую фразу, чтобы ни одно из твоих слов не доставило ей лишних страданий.

- Согласен.

Они направились обратно к вилле.

- У Миреллы, правда, так сильно повреждена нога? – спросил Део.

- Пока не знаю, - мрачно отозвался его друг. – Ждут врача.

- Мне жаль. Очень жаль. Надеюсь, все обойдется. – Граф хотел прибавить, что не только он виновен в несчастном случае, но и сама Мирелла, но решил не гневить Массимо. Он и так чуть не потерял друга.

- Я молю Всевышнего о ее выздоровлении, - промолвил маркиз.

- Летиция страшно расстроится, когда узнает.

- Мирелла сказала, что не хочет видеть – ни ее, ни тебя.

- Понятно.

- Ты уверен, что сможешь завоевать сердце Летиции?

- С женщинами ни в чем нельзя быть уверенным. Но, согласись, чем они неприступнее, тем больше влекут нас к себе. Ведь и у тебя с Миреллой было так же?

- Да, - признался Массимо. – Сам не знаю, с чего все началось. Кажется – вчера она была девочкой, и я баловал ее и играл с ней. И вдруг – передо мной уже девушка… Прекраснее которой нет на свете, перед которой порой хочется пасть на колени и молиться, как на Мадонну, а порой – заключить в объятия и целовать, целовать бесконечно!..

- И которая почти с рождения принадлежит другому.

- Увы. Я давил в себе это чувство, как мог. Честь, совесть, дружба – на одной чаше весов; страсть – на другой. Поверь, чаша со страстью отнюдь не всегда бывала наверху!

- Такая борьба может вымотать кого угодно, - с сочувствием произнес Део. – Я заметил, когда вернулся, что ты изменился. Заметил печаль в твоих глазах. Но ты молчал. И я не решился спросить.

- А я бы никогда не решился сказать правду. Если б не то, что случилось сегодня…

- Воистину, это промысел Божий, Массимо. И, - пусть Мирелла пострадала, будем надеяться, не очень сильно, - зато мы раскрыли друг перед другом наши сердца. Мне стало легче. А тебе?

- Мне тоже, Део, - отвечал Массимо с улыбкой. – Но сначала возьми назад «пустоголовую девчонку», как ты назвал Миреллу.

- Беру с удовольствием, - ответил граф. – Если… вернее – когда она станет твой женой, я уверен, ты сможешь вложить в ее головку столько ума, что она станет мудрее Сократа и Платона, вместе взятых!

Они улыбнулись, протянули друг другу руки и пожали их.

- Это куда лучше, чем драться насмерть на дуэли, не так ли? – сказал граф. – Идем же, и будем уповать на то, что наши чаяния сбудутся, и в самом скором времени!



24.

Врач, осмотревший Миреллу, заверил ее и тетушку Камиллу, что это просто сильный вывих. Все пройдет, хотя и не так быстро, и безо всяких последствий. Он оставил для больной успокаивающие и обезболивающие капли, а также мази для щиколотки, и уехал.

Мирелла отнеслась как к тому, что ей придется провести пару недель в постели, так и к тому, что хромой не останется, - чего страшно опасалась тетя Камилла, - совершенно равнодушно.

Назавтра в Неаполе герцог Бузони давал пышный бал, и обе дочери маркиза Ферранте были приглашены на него и собирались идти, - но теперь и то, что ей не придется блистать на этом празднестве, не трогало Миреллу.

Она лежала на кровати и рассеянно созерцала потолок. Жаль, что до завтра так долго. И она не скоро еще увидит кузена Массимо. Не выпить ли успокоительного и заснуть? Она повернула голову к прикроватному столику, где стояли бутылочки с лекарствами.

Нет, спать пока не хотелось. А обезболивающее она уже приняла, и сейчас нога почти не болела.

Наконец, она позвонила в колокольчик. Пришла Аннализа.

- Расчеши мне волосы и заплети, - велела Мирелла горничной. Когда та принялась за дело, Мирелла спросила:

- Моя сестра… еще не вернулась?

- Нет, синьорина.

- А… граф?

- Ваш жених и синьор маркиз дождались врача, узнали о вашем самочувствии и изволили оба отбыть, - отвечала веселая разбитная горничная.

- Передай тете: когда придет моя сестра, ее ко мне не пускать.

- Вы поссорились, синьорина?

- Да, немного, - промямлила Мирелла. – И графа, если завтра явится, тоже не пускать. Только кузена Массимо можно.

- О, синьорина, – вдруг просияла Аннализа, - неужто вы их сиятельству решили отставку дать?

- Не твое дело.

- Верно, не мое, - ничуть не смутившись, продолжала горничная, - вот только, правду сказать…

- Ну? В чем дело?

- Правду сказать, синьор маркиз куда красивей вашего жениха, и вам он куда как лучшая пара.

- Что ты несешь! – воскликнула Мирелла.

- Да вы сами судите, госпожа: их светлость и знатнее – это раз, и богаче – это два; а уж про стать, фигуру и все такое я вообще молчу, – ваш жених в подметки господину маркизу не годится.

- Что ты несешь! Замолчи немедленно.

- Ну и пожалуйста, - поджала губы девушка, - я вам одну только правду ведь, как на духу…

- Ну, хорошо, - сказала Мирелла, вдруг успокаиваясь, - продолжай.

- Так вот: синьор граф худой как щепка, а синьор маркиз – кровь с молоком, мужчина в самом соку. От синьора графа доброго слова не услышишь, а синьор маркиз всегда вежлив да обходителен, даже мне, простой девушке, нет-нет, да улыбнется или кваттрино* подарит. А какой ваш кузен красавец! Глаза – ну, точь-в-точь как камни в вашем сапфировом ожерелье! А усы!! От этих усов все наши служанки с ума сходят!

- Да неужто? – пробормотала Мирелла, невольно вбирая в себя каждое слово горничной. Но вдруг опомнилась: - Ты не равняй мой вкус по вкусу служанок, милая!

- Да я б разве посмела равнять? Только, синьорина, не одни только горничные и кухарки о маркизе де Сангро мечтают, вот что я вам доложу. Я ж половину служанок знатных господ в Неаполе знаю, а тем и другая половина известна! Так вот, в каждом доме, где девицы на выданье имеются, имя маркиза как наипервейшего жениха звучит. Уж сколько по нему женщин да девушек сохнут, - сосчитать пальцев рук и ног вместе не хватит, даже если трех человек возьмите!

- Врешь ты все, - сказала Мирелла.

- Вот вам крест, госпожа! Сама лично знаю пятерых горничных, которые ему записки от своих синьор передавали, - с самыми заманчивыми предложениями; и это только от замужних дам!

- А что же… синьор маркиз? – голос Миреллы невольно дрогнул.

- О, он настоящий кремень, доложу я вам! Записки – в огонь, и даже не читая! – Аннализа, кажется, уже вдохновенно врала, но Мирелла по-прежнему слушала крайне внимательно. – Он ни на одну девицу или синьору в Неаполе не глядит, - вернее, глядит-то глядит, да не так, чтоб кто-то похвастаться мог: дескать, маркиз де Сангро ко мне особое расположение имеет!

- Знаешь что, хватит, Аннализа, растрекоталась, как сорока. Что ты мне кузена расхваливаешь, будто сваха? Что ты, да и все остальные, понимаете в мужчинах?

- Да уж понимаем чуть-чуть, - тонко усмехнулась горничная. – И по этому поводу я вам еще один совет хотела дать, но, видно, вы и слушать не станете…

- Ну, говори же, не тяни!

- Так вот, слух ходит по Неаполю, - а дыма-то без огня не бывает! – будто ваш жених вернулся из плена турецкого того… этого…

- Что – того?

- Ну, не мужчиной.

- Это в каком смысле?

- В том самом. Что турки тем, кто покориться не желает, отрезают одно место. – Аннализа сделала красноречивый жест рукой. - Вот и графу вашему там оттяпали. Евнух это называется, кажется. И родителям вашим надо бы перед свадьбой это проверить, а то останетесь вы при живом муже старой девой…

- Что? – чуть не подпрыгнула на своем ложе Мирелла. – Да как ты смеешь порочить высокородного графа, ты, ничтожная девчонка!!

- Да я… госпожа… я только как лучше хотела…

– Хватит! Убирайся! Вон с глаз моих! - И она швырнула в девушку зеркалом, в которое смотрелась, - но, к счастью горничной, не попала.

Аннализа выскочила из спальни своей госпожи, как ошпаренная. Но, едва оказавшись за дверями, скривила рожицу и присела в низком реверансе – но не лицом к двери, а спиной.

- Ну, и ладно, синьорина, - пробормотала она затем, направляясь по коридору. – Хотела я вам еще кое-что сказать, да обойдетесь. Я-то теперь уже точно знаю, что синьор маркиз влюблен в вас до безумия! Вон он вас как на руках бог весть сколько времени нес, и в каком волнении пребывал, что вы заболели! Но не дождетесь, что я вам об этом расскажу. А то еще выше нос задерете и загордитесь. И пусть, пусть граф на вас женится! С ним вы быстро поумнеете и поймете, что никакой вы не пуп земли, а никчемная девчонка. А маркиз, коли бы вы его женой стали, землю, по которой вы ходите, целовал бы, да пылинки с вас сдувал, - но вы об этом никогда не узнаете!

…Едва Аннализа выбежала и закрыла дверь снаружи, Мирелла откинулась на подушки в глубокой задумчивости. Все требовалось обдумать и взвесить. Например, что кузен Массимо кажется чуть ли ни всем неаполитанским девушкам самым выгодным женихом. Это правда?

Она вспоминала - и то, на что раньше не обращала внимания, теперь живо представлялось ее внутреннему взору. Радостный шепот, когда маркиз появлялся где-нибудь в обществе; переглядывания; смущенно-призывные улыбки, гордый взгляд какой-нибудь девушки, если кузен выбирал ее для танца на балу…

Мирелла знала, что кузен богат, знатен и красив; но вокруг него не витал ореол героя, как вокруг Део - и, к тому же, не он был предназначен ей судьбой. Ее глаза были закрыты для маркиза, как и ее сердце.

Но сейчас они начали медленно открываться, и она начала сравнивать жениха и кузена, находя второго, по крайней мере, не менее привлекательным, чем первый…

Затем на ум пришли слова горничной о мужской состоятельности Део. Мирелла не была совсем уж наивна в этом вопросе, - во всяком случае, в теории, - и ей сразу вспомнились танец с женихом и его откровенные взгляды на ее грудь.

«Он никогда себя так странно не вел… А потом, бросив меня, он танцевал с еще тремя весьма красивыми дамами. И после, вернувшись ко мне, был так мрачен и угрюм!»

А не права ли Аннализа? «Дыма без огня не бывает… Но нет, Део не мог так поступить со мной и моими родителями! Он бы признался, и папа с мамой расторгли бы помолвку!»

Казалось, она должна была бы думать только о Део, но мысли ее, как ни странно, то и дело возвращались к кузену.

Конечно, ей было известно, что он добр, умен, великодушен. Но все эти качества истинно благородной души не трогали ее, ибо она была увлечена лишь Део, и была слишком избалована, самолюбива и эгоистична, чтобы ее волновало что-то, что не относилось к ней самой.

Но сегодняшняя трагедия с конем и пережитое потрясение произвели некий нравственный переворот в душе Миреллы, - будто, вместе с гнедым перепрыгнув через то дерево, она попала в другой мир. И теперь она смотрела на Массимо другими глазами, видела все его совершенства – и, сравнивая его с женихом, все больше сомневалась, что отдала сердце тому человеку, с которым обрела бы настоящее счастье.

Воображению ее предстала вереница женщин и девиц, которые хотят добиться расположения кузена, и она неожиданно почувствовала ревность – гораздо более сильную, чем испытывала раньше к графу.

- Но все еще можно исправить! – произнесла она вслух. – Массимо еще может стать моим. И, если я захочу – обязательно станет!

Как странно звучало его имя без слова «кузен». Будто имя незнакомого человека. Но он и был все эти годы незнакомцем для нее, - человеком, до бровей закутанным в плащ, так, что она не могла разглядеть ни его лица, ни фигуры.

А сейчас плащ был сброшен, и человек, скрывавшийся под ним, предстал перед Миреллой во всем блеске красоты, ума и добродетелей.

Она долго лежала и обдумывала все это. «Завтра Массимо придет ко мне. Надо постараться разговорить его. Выяснить, нет ли у него тайной сердечной привязанности. У него всегда грустные глаза. Отчего? Может, он кого-то любит, но она не отвечает ему взаимностью? Или он влюблен в замужнюю даму? – И снова она ощутила острый укол ревности. – Надо все узнать! Но, если тут будет крутиться тетя Камилла, - ничего не выйдет, даже спящую ее он побоится. И Летти… Вдруг она и Массимо захочет у меня отобрать? – Мирелла похолодела, представив это. – Нет-нет! Надо их обеих убрать куда-нибудь подальше. Но куда?.. Ах, да! Завтрашний бал!»

Она позвонила в колокольчик и позвала тетю Камиллу.



- Тетушка, присаживайтесь. У меня к вам важное дело. Я хочу, чтобы завтра вы с Летицией поехали на бал к герцогу Бузони.

- Что ты говоришь, дорогая! Ехать на бал, когда ты в таком состоянии? Это невозможно!

- Тетя, разве вы не помните, что, уезжая, мама с папой настойчиво просили вас не только приглядывать за нами, но и позволять нам развлекаться, особенно Летти?

- Да, помню, конечно. Но сейчас не время…

- Мы ведь приглашены. Платья сшиты, все готово.

- Но ты больна, дорогая, как мы можем бросить тут тебя одну?

- Я не буду одна, тетушка. На вилле полно слуг, здесь моя верная Аннализа. Лекарств тут хватит не на один месяц и, если даже мне станет хуже, всегда можно послать за врачом.

- Все это так, но…

- Тетя, вы должны непременно быть на балу! Герцог Бузони – важная личность; если никто из семьи Ферранте не явится, он сочтет это неуважением к себе.

- В самом деле, - пробормотала озадаченно старушка.

- Поэтому хотя бы одна Летти должна присутствовать на этом бале. Вы согласны?

- О, да. Но ты… без присмотра родственников… одна… Элла, мне, право, неловко бросать тебя здесь.

- Родственник будет! Массимо… то есть, кузен Массимо обещал заехать навестить меня завтра.

- Тем более, я должна находиться рядом, - со значением произнесла тетушка Камилла.

- Не волнуйтесь. Со мной будет неотлучно Аннализа, я буду под хорошим присмотром.

- Ну, если так… Тогда, дорогая, конечно, мы поедем. Но не знаю, смогу ли я убедить Летицию… Она в отчаянии, что ты не хочешь видеть ее. Винит в том, что с тобой случилось, почему-то себя. Боюсь, она не согласится ехать со мной.

- Тетя, приведите ей все эти аргументы, и она согласится. Добавьте, что я спокойна и больше не злюсь на нее. И что, когда вы вернетесь с бала, я встречусь с ней и поговорю. Только о том, что кузен завтра приедет сюда, ей ни слова, прошу вас.

- Ну, хорошо, - старушка поднялась. – Тебе что-нибудь нужно, дорогая?

- Накапайте мне в стакан с водой вот этих капель. Двадцать, сказал врач. Спасибо. Это успокоительное. Теперь я засну. Тетя, завтра я, наверное, буду спать долго, а вам надо будет рано уезжать в Неаполь, чтобы подготовиться к балу. Не будите меня, хорошо? Я сейчас попрощаюсь с вами. Доброго вам пути и приятного развлечения! Летти это тоже передайте. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи, дорогая, - сказала тетушка Камилла, целуя ее в лоб. – Спи, дитя мое. Приятных снов.

Мирелла улыбнулась – и так и заснула – мгновенно, с улыбкой на устах.



*Кваттрино – старинная итальянская серебряная монета



25.

- Чудо как хороша! – воскликнула тетя Камилла, войдя в комнату Летиции и застав племянницу уже готовую ехать, перед зеркалом, в вечернем туалете. – Прекрасно, что Мирелла уговорила тебя выбрать эту ткань, а не что-то темное! Моя дорогая, вот видит Бог: на этом балу тебе обязательно сделают предложение! Может, и сам сын герцога Бузони обратит на тебя внимание. А почему бы и нет? Ты настоящая красавица, а он еще не женат. Вот только, девочка моя, мне не нравится, что ты не надеваешь никаких драгоценностей. Они бы так замечательно подчеркнули твою ослепительную красоту! У тебя высокий чистый лоб, к нему чудесно подошла бы бриллиантовая диадема. А этот глубокий прямоугольный вырез на груди так и просит, чтобы его хоть чуточку прикрыло жемчужное ожерелье.

- Тетя, я не люблю драгоценности. – Летиция рассеянно слушала болтовню доброй старушки, разглаживая складки на бледно-розовом парчовом платье, лиф и юбка которого были расшиты прихотливым узором из цветов гранатового дерева. Сама она отнюдь не была довольна своим внешним видом, - вернее, она была совершенно расстроена, и не только им, но сообщать об этом доброй тете не собиралась.

Слишком много всего свалилось ей на голову за последние дни; не может же Господь быть настолько жестоким, чтоб послать ей еще и это испытание?

Глаза Летиции наполнились слезами, она отчаянным усилием воли подавила рвущийся из груди тяжкий вздох. Тетя Камилла не должна ничего заметить.

Летиция попыталась улыбнуться своему отражению. Улыбка вышла вымученной и неестественной. Но тетушка пришла в восторг:

- Ах, золотце мое, от твоей прелестной счастливой улыбки все кавалеры на балу будут у твоих ног! Помяни мое слово: у тебя отбоя не будет сегодня от партнеров по танцам!

Вот чего Летиции совершенно не хотелось, так это танцевать. Душа ее рвалась вовсе не на бал, а в храм - излить свое отчаяние и горе Всевышнему. Но, увы, посещение церкви придется отложить…

- Я жду тебя внизу. Карета будет через пять минут, - сказала тетя. – Надеюсь, по дороге ко дворцу герцога с тобой все будет в порядке. Как ты себя чувствуешь?

- Прекрасно, - солгала Летиция.

- Дорогая, конечно, не стоило и спрашивать. Ты выглядишь великолепно. К тому же, девушки, едущие на бал, всегда забывают обо всех своих недомоганиях, - хихикнула старушка.

«О ТАКОМ недомогании не забудешь», - мелькнуло у Летиции, но она умудрилась найти в себе силы и засмеяться столь неудачной шутке тети.

Тетя Камилла же намекала на утреннее путешествие свое и племянницы в карете в Неаполь. По дороге Детицию укачало, да так, что экипаж пришлось трижды останавливать. С ней никогда такого не было; она приехала в город еле живая и разбитая, страшно завидуя тете, которая почти всю дорогу мирно продремала и вылезла из кареты перед палаццо Ферранте радостная и щебечущая, как выспавшаяся пташка, встречающая зарю бойким пением.

Летиция рада была бы объяснить самой себе случившееся в дороге самыми естественными причинами: она не спала всю ночь, нервы ее были истерзаны, голова болела, карету и правда жутко трясло на неровных дорогах.

Но именно сегодня временами звеневший в мозгу тревожный колокольчик превратился в бивший во всю мощь набат. «Господи, дай мне сил! Я столько всего перенесла уже, если еще и это… Я не выдержу!»

Не было ли это наказанием за ее жестокий поступок с сестрой? Когда Летиция вернулась домой, и узнала, что произошло с Миреллой, она чуть не упала в обморок. Затем потребовала, чтобы ее немедленно пропустили к сестре, и тетя Камилла едва удержала ее на пороге комнаты Миреллы.

Летиция пришла в отчаяние. Как же глубоко она раскаивалась в том, что натворила! Она должна, обязана была найти иной выход из создавшегося положения! Поговорить с родителями, во всем им признаться, и дать им решить, как поступить с безумным женихом Миреллы. Пусть это признание навсегда отторгло бы Летицию от родных, - но зато они сумели бы так умно и тактично расторгнуть помолвку графа с их младшей дочерью, так убедить Миреллу, что это необходимо, что это не разбило бы ей сердце и не привело к трагическим последствиям.

«Большей глупости, чем сделала я, и представить себе нельзя! И если б то была просто глупость… Но я совершила больше - низость, предательство, я навсегда потеряла любовь и доверие единственной сестры! Она никогда не простит меня!»

Так бичевала себя Летиция вчера вечером и всю последующую ночь. Ближе к утру она все же пробралась в комнату сестры. Мирелла крепко спала; к своему удивлению и некоторому облегчению, Летиция увидела, что лицо больной спокойно, и даже как будто улыбка слегка изгибает уголки губ.

Но она тут же начала еще больше раскаиваться и мучиться. Мирелла, возможно, теперь только во сне будет улыбаться! А наяву… Она представила себе искаженное страданием лицо сестры и застонала от нестерпимой сердечной боли.

Она упала на колени перед кроватью сестры и, осторожно приподняв руку больной, прижалась к ней губами, шепча: «Прости… прости!..»

Так она провела не меньше двух часов; только когда за занавесками забрезжил рассвет, она встала и на цыпочках, крадучись, словно воровка, выскользнула из спальни больной. Она была уверена, хоть тетя Камилла и передала ей слова Миреллы, что ей никогда не удастся заслужить прощения младшей сестры.

Летиция вновь посмотрела на свое отражение. Бледная, с синеватыми тенями под глазами, она казалась себе ходячим призраком. Что ж… скоро она в самом деле станет им. Скроется навеки в каком-нибудь дальнем монастыре и будет до конца своих дней замаливать совершенные ею грехи. Так что, возможно, это последний в ее недолгой новой жизни – жизни дочери маркиза Ферранте - бал.

Внизу раздался стук колес. Подъехала карета. Девушка услышала голос тетушки, зовущий ее и, взяв накидку и веер, направилась к двери. «Последний бал в твоей жизни, Летиция Ферранте! Так будь же на нем, в самом деле, самой красивой и счастливой! Ибо скоро в тиши кельи ты сможешь только вспоминать и о нем, и обо всем этом недолгом времени, когда у тебя была семья, и когда ты чувствовала себя любимой!»



Део увидел ее сразу. Это было наваждение, колдовство: едва она появилась на пороге бальной залы, как всё вокруг перестало существовать для него. Осталась только она. Вокруг сияло, переливалось море драгоценностей, которыми были увешаны придворные красавицы; на Летиции не было никаких украшений, но она словно сама вся светилась изнутри, необыкновенным, ровным жемчужным сиянием.

У графа перехватило дыхание, будто он вошел в ледяную воду. Он пожирал ее глазами и не мог оторвать от нее глаз. Кажется, если б его попытался кто-то отвлечь, он, не колеблясь, ударил бы этого человека.

Все завораживало в ней восхищенного Део: простота прически – волосы заплетены в косу, которая скручена на затылке в тугой узел; легкая грациозная походка; опущенные долу, прикрытые длинными ресницами глаза. Она была еще далеко, но ему казалось, что он уже слышит шуршание парчи именно ее розового платья, ощущает в воздухе аромат ее кожи и волос. Все его чувства – обоняние, слух, зрение - были обострены в этот вечер до предела, – и все они были направлены к единственной цели: к загадочной и неповторимой Летиции Ферранте.

Она с тетей уселись на свободные кушетки, - сиденья во множестве стояли вдоль стены.

Он начал пробираться сквозь толпу ближе к ней, но тут заиграли павану, и все расступились, освобождая центр залы. Герцог Бузони предложил руку одной из первых красавиц Неаполя, за ним кавалеры начали приглашать дам. Део не успел: Летицию перехватил какой-то кривоногий, очень пышно одетый юноша.

Део остановился, внутренне пылая от злости. Он увидел, как юноша на миг положил руку, будто невзначай, на талию Летиции, и вздрогнул, будто пронзенный раскаленной иглой.

- А, граф! Приветствую, - раздался позади чей-то голос. Део оглянулся – рядом с бокалом вина в руке стоял его знакомый, барон Бертуччи, с которым прежде они не раз кутили, навещали веселых девиц и играли в карты. – Где ваша невеста?

- Ей немного нездоровится, - холодно ответил он.

- Сожалею. Но, если честно, - на мой взгляд, она уступает в красоте своей старшей сестре. Смотрите, - сам сын герцога Бузони пригласил ее на первый же танец.

- Вижу, - процедил Део.

- Пожалуй, надо приударить за ней, - продолжал барон. – Всегда мечтал жениться на воспитаннице монастыря. Будет забавно научить ее всем штучкам, которые мне так нравятся в постели…

- Заткнись, негодяй! – у Део в глазах потемнело от ярости, он едва сдержался, чтобы не выхватить шпагу и не проткнуть бывшего приятеля. Барон взглянул ему в лицо – и, ойкнув и став меньше ростом по крайней мере на две головы, моментально исчез в толпе.

«А ведь не так давно я сам был таким же, - вдруг подумал граф, - развращенным, циничным и наглым. И не только на словах – но и на деле».

Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Надо успокоиться. Он обязан быть собран и хладнокровен для предстоящего разговора.

Павана заканчивалась; и он начал пробираться ближе к тетушке Летиции, к которой после танца должен был подвести партнершу сын герцога.



26.

Летиция тоже сразу заметила его. Он был в черном, - вероятно, это был его любимый цвет, - но не только это выделяло его в разряженной яркой толпе. Он был не самым рослым мужчиной в зале, - но держался столь прямо, что казался выше всех присутствующих. И он смотрел на нее – неотрывно и столь пристально, что она поспешила опустить глаза и сжала сильнее локоть тети, будто боясь, что его магнетический взгляд заставит ее забыть о правилах приличия и броситься к нему.

«Он здесь! Как я могла не подумать об этом? Мне не стоило приезжать сюда. Надо было отговорить тетушку».

Однако, теперь было поздно. Оставалась слабая надежда, что, после вчерашней сцены на берегу, он не посмеет приблизиться к ней. Но и эта надежда быстро растаяла: она заметила, как он начал двигаться ей навстречу.

К счастью, заиграли павану, и Летицию пригласили на танец. Молодой человек, ее партнер, немного отвлек ее от мыслей о Део: он был сильно навеселе, наговорил ей кучу комплиментов за время танца, и кончил тем, что пророчила перед балом тетя Камилла: сделал предложение.

Когда она ответила вежливым, но решительным отказом, юноша воскликнул надменно: «Да знаете ли вы, кто я? Я – сын герцога Бузони!», и в ответ, к крайнему своему изумлению, услышал откровенный смех.

И вот она снова сидела рядом с уже поклевывавшей носом тетей. Она оглянулась кругом: Део нигде не было видно. «Должно быть, он не подойдет. Успокойся, все будет хорошо!»

Она взяла у проходящего лакея с подноса бокал с холодным вином и пригубила. И тут же, вздрогнув, едва не выронила бокал, когда рядом раздался знакомый голос:

- Разрешите пригласить вас на гальярду, синьорина Ферранте?

Она молчала, ошеломленная; пришлось проснувшейся тете ответить за нее:

- Конечно, граф. Иди же, дорогая, не заставляй Амедео ждать.

Летиции ничего не оставалось, как подать Део руку. Они вышли в центр залы, и танец начался. К счастью, он был довольно быстрый, и во время него разговаривать было невозможно, разве что перебрасываться короткими репликами; и граф начал первым.

- Мы должны поговорить.

- Нет.

- Летиция…

- Ни слова больше.

- Это касается вашей сестры. Это очень важно.

- Вы лжете.

- Я говорю правду.

- Ну, хорошо.

- Я буду ждать вас в саду, у фонтана.

- Я приду. Но, если это просто предлог…

- То что?

- Пеняйте на себя.

Гальярда кончилась; Део проводил ее к тете, поклонился и скрылся в толпе. Летиция села, нервно обмахиваясь веером. Тетушка Камила мирно спала: музыка и топот множества ног нисколько не мешали сонливой старушке.

Пожалуй, сейчас было самое время, чтобы потихоньку оставить ее и выйти в сад. Летиция чувствовала, что Део уже там и ждет ее. Но чувствовала она и то, что он наверняка обманывает ее. Что хочет он ей сказать о Мирелле? Или хочет извиниться за вчерашнее? А, может быть, он надеется, что она снова даст ему…

Она поднесла задрожавшую руку к губам, которые будто вновь ощутили его жаркий поцелуй. Она не могла забыть этого, как ни пыталась.

О нет, Летиция и прежде знала вкус поцелуев, - Клаудио целовал ее, и не раз, - но с ним у нее всегда было ощущение какой-то неудовлетворенности. Она не могла понять, почему так происходит: ведь он, казалось, делал все, чтобы доставить ей такое же удовольствие, какое получал сам.

- Твои губки слаще меда, - говорил он. Летиция не могла ответить ему тем же и только молча улыбалась в ответ, надеясь, что после замужества все изменится, и ей станут нравиться его поцелуи. Но, когда его язык вторгался в ее рот и начинал шарить там, как вор в чужом доме, или когда он с каким-то чмокающим смачным звуком всасывал в себя ее губы, ей было или смешно, или, порой, она даже чувствовала досаду. Она могла лишь делать вид, что ей нравится то, что Клаудио делает.

Совсем другие ощущения были, когда ее поцеловал на берегу граф Сант-Анджело. Казалось, он знал, где и как прикоснуться, чтобы это доставило ей приятное. И, если в первые мгновения она была лишь послушна его губам, языку, зубам, то очень скоро не выдержала и, сначала робко, потом все смелее, начала принимать участие в предложенной им игре, и с радостью открыла, что это может доставить новое удовольствие и ей, и ему…

Да, ей было необыкновенно приятно целоваться с ним. И она не могла простить себе – и ему - этого. Он не смел целовать ее так. Так, что она забыла, кто это, забыла, что он причинил ей. Лучше б он снова сошел с ума, снова превратился в неуправляемого безумца.

А он не хотел превращаться. Летиция видела его в разном настроении: и спокойного, и разъяренного, и возбужденного, - но ни разу он не показал, каким зверем может стать. Быть может, приступы болезни не часто одолевают его? Или порой он может справляться с сидящим в нем чудовищем?

Она захлопнула веер, бросила быстрый взгляд на мирно спящую тетушку и встала. Она поговорит с графом, раз уж обещала ему. Но – это будет в последний раз. Она дает себе слово. Самый последний!



Део, как и обещал, ждал ее у фонтана. Журчала вода, стрекотали в темноте цикады. Где-то слышались шорохи, - то ли какие-то ночные зверьки, то ли уединившиеся в глубине сада парочки.

Он шагнул ей навстречу, в глазах вспыхнули огни:

- Летиция!

- Так что вы хотели сказать о моей сестре? – она предпочла сразу приступить к делу.

- Летиция, я скажу вам, но не торопитесь. Мне не понравилось, как кончился наш вчерашний разговор, - он поднес руку к щеке, - и я хотел…

- Если вы немедленно не сообщите, что хотели, о Мирелле, синьор, - прошипела она, - то окончание вчерашнего разговора перейдет в начало сегодняшнего. И тем и закончится.

Он улыбнулся. Негодяй, но до чего красивая у него улыбка!

- Летиция, перестаньте вести себя как ребенок. – Улыбка исчезла, лицо стало грустным. – Я сожалею о несчастье с вашей сестрой. Надеюсь, она быстро поправится.

- Если вас не будет рядом, ваше сиятельство, то, даст Бог, так и будет.

- Я не собираюсь навещать ее. Понимаю, что, после того, что случилось…

- Ни слова об этом, граф! И, если это все, что вы имели мне сообщить, я ухожу.

- Постойте. Будьте же справедливы, и согласитесь, что не я один виновен в происшедшем.

- Да как вы смеете? Я не давала вам никакого повода. Я пришла к вам, только чтобы вы помогли мне надеть это проклятое платье. Я не ожидала, что вы поведете себя так мерзко.

- О, конечно. Я был отвратителен – причем настолько, что вы сами подставили мне губы. И мне почему-то кажется, что ваша пощечина, синьорина Ферранте, несколько запоздала.

- Еще одно слово, и я…

- Летиция, бросьте же это нелепое притворство! – Он сделал шаг вперед, и оказался почти вплотную к ней. – Какая вы монашка, черт возьми! Вас все выдает, и выдает с головой! Вы умеете плавать, умеете целоваться, вы прекрасно знаете, как разжечь страсть в мужчине…

- Замолчите! – Она бросилась было от него, но он с легкостью догнал ее и преградил ей путь. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга.

- Скажите, наконец, правду, - потребовал он. – Вы нарочно подстроили все там, на берегу, чтобы Мирелла увидела нас? Зачем? Вы что-то ко мне чувствуете?

- О, да! Я чувствую к вам, граф, и одно – ненависть!

- Из-за поцелуя? Или из-за того, что было в Венеции? Скажите, это были вы – там, в подземелье? Это вас я…

- Нет! – крикнула она, чувствуя, как тошнотворный комок страшных воспоминаний подступает к горлу. - Нет!!

- Летиция! – Он схватил ее за руку. - Я люблю вас. Мы с Миреллой расторгнем помолвку, - уверен, без лишнего шума. Мне нужны только вы. Даже если вы не откроете мне свою тайну, я хочу, чтобы вы стали моей женой. Я вас люблю!

Это признание на какой-то миг согрело ее измученную душу; но тем больше она разъярилась, когда осознала это. Она вырвала у него свою руку и закричала во весь голос:

- Никогда! Слышите – никогда! Мерзавец, негодяй! Не смейте больше приближаться ко мне!!

И побежала, сломя голову, куда глаза глядят, в глубину сада…

… Она остановилась у самой ограды, прислонилась, полностью обессиленная, к дереву. Долго стояла, прижав руку к сердцу, слушая, как оно начинает биться ровнее и спокойнее. Комок в горле рассосался, но противный привкус во рту остался.

Ей надо было вернуться во дворец. Возможно, тетя проснулась и ищет ее. Но сил сдвинуться с места не было.

Снова и снова она прокручивала в голове разговор с Део. Он любит ее! Хочет жениться на ней!.. О, небо, как ей вынести это?

Истерический смех вырвался из ее горла. Два предложения за один вечер! Тетя Камилла была бы довольна, узнав об этом.

Вдруг какой-то звук из темноты заставил ее напрячься. Хрустнула ветка. На мелкого зверька было не похоже. Еще одна – ближе… Кто-то шел к ней.

- Кто здесь? – спросила она испуганно, до боли в глазах вглядываясь в темноту. Ответа не было; но это мог быть только граф Сант-Анджело. Он настиг ее!

Она судорожно вздохнула. У нее не осталось сил противостоять ему, лгать, изворачиваться. Она скажет ему все! Все о том, что случилось в Венеции. И будь что будет.

Лунный свет озарил высокую фигуру. Мужчина. Конечно, это Део! Но нет: этот более рослый, широкоплечий. И походка не такая легкая, как у графа. Он медленно приближался, Летиция вдруг почувствовала исходящую от него угрозу.

- Кто вы? Что вам нужно? – спросила она, вжимаясь в ствол.

- Ариенна, - сказал мужчина, и она вздрогнула и замерла, а сердце заколотилось быстро-быстро, как у попавшей в силок птички.



27.

- Клаудио, - наконец, смогла вымолвить она. Он шагнул ближе, и луна осветила его лицо.

Да, это был Клаудио, ее венецианский жених. Его светлые, всегда будто взъерошенные, волосы, его подбородок с глубокой ямочкой посередине, насмешливо изогнутые полные губы и серые, глубоко посаженные глаза под золотистыми густыми бровями.

Летиция смотрела на него, испытывая какое-то странное чувство изумления. Будто он явился откуда-то из невообразимой дали; даже, возможно, упал с луны, которая озаряла сейчас его красивое, хотя и немного грубоватое, лицо.

Он пришел из прошлого, которое осталось далеко-далеко, с которым она простилась навек и уже не чаяла столкнуться. Его появление поразило ее, но не вызвало радости. А ведь она так любила своего жениха! Летиция вдруг с горечью поняла, что не вспоминала о Клаудио как о любимом человеке давным-давно… с тех пор, как встретила графа Сант-Анджело.

- Ариенна, - повторил он, приближаясь вплотную. – Наконец-то я нашел тебя.

- Клаудио… но… как? И как ты оказался здесь?

Его зубы блеснули влажными белыми камешками.

- Ты думала, что я не смогу отыскать тебя? Сбежала, оставив это письмецо, в котором ничего не объяснила… Но я не дурак, Ариенна, - это во-первых. И не люблю отдавать то, что мое по праву, - это во-вторых.

- Клаудио, я…

- Молчи и слушай. Как я нашел тебя? Да очень просто. Я так и думал, что, похоронив мать, ты, наконец, доберешься до этого проклятого конверта. Зря я его не уничтожил сразу после похорон.

- Ты знал о письме мамы? – ахнула Летиция.

- Знал, - он вовсе не выглядел смущенным. – И читал. Однажды я пришел к вам, а вас обеих не было. От нечего делать залез в шкатулку твоей матери и нашел конверт. Я сразу понял – там что-то серьезное. Вскрыл, прочитал. Потом пришлось бежать к знакомому писцу, он помог запечатать письмо снова. Подложил конверт на место. Вот и все дела.

Летиция пыталась осмыслить услышанное. Клаудио знал, что она – не дочь Нерины Нетте! И молчал об этом! Но даже не это поразило ее, а то, что он действовал как вор. Она не ожидала от него такого. Он был хвастливым, легкомысленным, несдержанным на язык, готовым без всякого повода ввязаться в драку и помахать кулаками, - она знала его недостатки, но всегда считала жениха честным человеком.

- Так что, - продолжал он, видя, что она молчит, - когда ты исчезла, написав, что поедешь в другой город, я сразу понял, куда ты направилась. Быстро же ты решила бросить меня, узнав, кто ты на самом деле!

- Я не поэтому тебя бросила! – горячо возразила она, но он надвинулся на нее, заставив вновь прижаться к стволу, и положил большие ладони по обе стороны ее головы.

- Ну, сказки-то не рассказывай. Конечно, кто я? Простой гондольер, а тут родители объявились, которые настоящие маркизы, в золоте купаются, во дворцах живут. У любой бедной девчонки от такого голова закружится.

- Клаудио, все было совсем не так. Ничего у меня не закружилось. Я уехала, потому что… потому что… – Но язык не поворачивался признаться во всем.

- Ну, Ариенна, и почему же? – губы его тронула кривая усмешка. – Да ладно. Не объясняй. И так все понятно. Ты захотела стать знатной дамой. И стала. Я видел в окно, как ты танцевала с этими расфуфыренными дворянчиками и смеялась их шуточкам. Я давно ограду перелез и жду тут, потому что про этот бал узнал, и что на нем весь высший свет Неаполя будет. Сразу подумал, что и ты непременно сюда явишься.

- Клаудио, послушай…

- Нет, это ты слушай. Я уже сказал: что мое – отдавать не люблю. А ты моя. - Взгляд его скользнул вниз и остановился на глубоком вырезе платья. Голос стал хриплым: - Моя, хоть и изображаешь теперь из себя дочь маркиза. Твои родители, верно, не знают, что ты была невестой гондольера?

Она молча помотала головой. Он хохотнул:

- Так я и думал. Ты сочинила небылицу, что воспитывалась в монастыре. Да, я и это знаю, представь себе. И что будет, как думаешь, если я всем в Неаполе про твое прошлое расскажу? Про твою мать–служанку, про дядю–палача, про себя…

- Клаудио, ты не сделаешь этого. Ты на такое неспособен!

- Еще как способен, дорогая.

- И чего ты этим добьешься? Того, что меня с позором выгонят из дома? Но я и так скоро покину его…

- Ариенна, да ты никак плачешь? – он сменил тон, заговорил мягко и нежно. – Прости, я не хотел. Я говорил неправду, дорогая. Конечно, я не сделаю ничего, что причинит тебе боль.

- О, Клаудио, - всхлипнула она.

- Мне кажется, любовь моя, ты тут совсем не счастлива. Кто тот хлыщ, с которым ты говорила у фонтана?

- Ты нас слышал? – встрепенулась она.

- Я стоял слишком далеко. Но понял, что ты дала ему от ворот поворот. Я рад, что ты так с ним обошлась. Эти богатые синьоры слишком много о себе воображают. Ариенна, послушай. Я люблю тебя. Давай уедем со мной обратно в Венецию. Обвенчаемся. Я готов забыть то, как ты поступила со мной. Твоим родителям, если захочешь, сообщим позже, чтоб не волновались. Что ты жива, здорова и все такое. Скажи, что согласна, что тоже меня любишь. Не верю, что за такое короткое время ты могла забыть нашу любовь. – Он нежно поглаживал ее щеки, виски, губы большими пальцами рук. – Ариенна, жизнь моя…

- Клаудио… – прошептала она, невольно поддаваясь чарам его обаяния, его призывному взгляду. Но быстро опомнилась, оттолкнула его руки: - Нет, нет! Я не вернусь в Венецию. Не смогу стать твоей женой. Это невозможно.

- Почему? – резко спросил он. – Ты любишь кого-то? Того юнца с кривыми ногами? Или этого тощего дворянчика, с которым любезничала у фонтана?

- Почему? – Ей вдруг нестерпимо захотелось сказать хоть кому-то правду . – Почему?! Потому что я сбежала от тебя из Венеции, чтобы скрыть свой позор. Я не невинна, Клаудио. Я продалась за деньги. Стала шлюхой. Ну, теперь скажи: ты по-прежнему хочешь взять меня замуж?

- Ты врешь, - прохрипел он. – Ты никогда не пошла бы на это. Врешь, Ариенна!

- Это правда! Клянусь тебе вот этим распятием! Более того – я беременна. Клаудио, ты же не приведешь в дом ту, что продала свою честь за деньги, не станешь воспитывать чужого ребенка?

- Нет, шлюха и ее ублюдок мне не нужны, - сипло сказал он, сжимая и разжимая кулаки. – Ариенна, если это все правда… Да, тогда я уйду. Но сначала проверю, не лжешь ли ты. – И одной рукой он задрал ее юбки, а другой полез в вырез корсажа. Летиция попыталась вырваться, но он всем могучим телом прижал ее к стволу. Она почувствовала его возбуждение, догадалась, как он собирается проверить, и закричала…

И в то же мгновение руки Клаудио вдруг замерли, будто окаменев.

- Повернись, медленно, - скомандовал голос, который Летиция даже не сразу узнала, такой он был мертвенно-ледяной.

Клаудио выполнил приказ. Теперь Летиция видела, что Део приставил к его шее кончик шпаги. Лицо графа было ужасно, ярость исказила черты, рот ощерился в почти зверином оскале. Девушка задрожала: сейчас он был больше всего похож на безумца из подземелья.

- Нет, Део! Нет! Не убивайте его! – крикнула она. И, видя, что рука бывшего жениха дернулась к поясу, где он держал обычно большой раскладной нож, закричала: - Клаудио, прошу тебя! Делай все, что он велит!

Конец шпаги Део теперь касался кадыка на горле соперника.

- Ах, так это и есть Клаудио, - сказал граф все тем же ледяным безжалостным тоном. – Что ж, вот наше знакомство, наконец, и состоялось.

- Део, прошу вас, отпустите его!

- После того, как он оскорбил вас? Ни за что.

- Эй, полегче, синьор, - сдавленным голосом, так как ему приходилось высоко держать подбородок, промолвил Клаудио. – Это моя невеста и, чем мы тут с ней занимаемся, вас не касается.

- Вот как? Так ты – жених синьорины Ферранте?

- Ну, да. Ариенна, скажи этому синьору…

- Все интереснее и интереснее. Значит, это твоя невеста, и ее зовут Ариенна?

- Да, ее имя Ариенна Нетте.

- Део, прошу вас! – вновь взмолилась Летиция. – Опустите клинок! Я сама вам все расскажу, только не убивайте его!

- И правда, синьор, - сказал Клаудио. – Не по-дворянски это - угрожать шпагой безоружному. Коли хотите драться – так деритесь голыми руками.

- Да уж, свою шпагу о тебя я марать не стану, - и Део одним движением зашвырнул клинок обратно в ножны.

Клаудио, не чувствуя больше у горла холодную сталь, не раздумывал ни секунды. Он размахнулся, - но огромный кулак, который легко мог проломить череп бедолаге, рискнувшему оказаться на его пути, прорезал лишь воздух, потому что граф ловко отклонился в сторону. И тоже ударил. Гондольер согнулся пополам. От второго удара – снизу в челюсть – он покатился по земле и остался лежать у ограды. Део не стал проверять, жив он или мертв. Он властно взял Летицию за руку и сказал:

- Идемте.

…Она шла за ним, внешне покорная, готовая на все. Но в мыслях она уже раскаивалась в необдуманности своего обещания, так же, как и в том, что открылась Клаудио. Не воспользуется ли бывший жених ее признанием, сделанным в миг отчаяния? В том, что он жив, она не сомневалась, - она слышала, уходя за графом, его стон и, затем, проклятие.

А Део… он и так узнал много, слишком много. Ее бывшее имя. Ее отношения с Клаудио. Но она не может рассказать ему всё, - и потому, что дала ТОЙ синьоре слово, и потому, что это слишком тяжело… О, Боже, что же ей делать, как поступить?..

Део остановился на дорожке недалеко от парадной лестницы дворца и повернулся к ней, скрестив на груди руки:

- Итак, синьорина Летиция Ферранте… Или мне вас называть Ариенной? Я жду вашего рассказа.

Она решилась; вскинула голову и ослепительно улыбнулась ему:

- Какого рассказа?

- Который вы мне обещали за жизнь вашего… жениха.

- Я ничего вам не обещала, граф, - с самым невозмутимым видом ответствовала Летиция. Его глаза нехорошо сверкнули:

- Обещали! И, если вы начнете снова обманывать и изворачиваться…

- Помогите! – вдруг пронзительно, изо всей силы закричала Летиция, - оттуда, где она находилась, она видела двух рослых лакеев, стоявших по обеим сторонам лестницы, на нижней ступеньке. – Сюда! На помощь!

Лакеи переглянулись и побежали в их сторону.

- Черт возьми, Летиция! – процедил Део, услышав топот бегущих и, оглянувшись, увидев две высокие фигуры. – Маленькая лгунья! Но мы еще побеседуем с вами, и без свидетелей!

И он исчез в темноте сада.

Лакеи подбежали, тяжело дыша.

- Синьора! Что случилось? – спросил один.

- Я гуляла… Мне… показалось, что здесь что-то промелькнуло. Какой-то зверь… Я испугалась.

- Идемте, мы проводим вас во дворец, - сказал второй.

- Благодарю, - и Летиция, сопровождаемая слугами, отправилась в палаццо, очень надеясь, что разговора с графом Амедео Сант-Анджело не состоится. Никогда.



28.

Мирелла потянулась за апельсином, взяла его и принялась снимать кожуру. Нога почти не болела: действовало лекарство, и девушка хорошо выспалась, но настроение у нее было скверное.

Все из-за Массимо. Вернее, из-за вчерашнего с ним разговора.

Началось все хорошо: он рано приехал, и ей удалось довольно быстро выслать из комнаты Аннализу и остаться с ним наедине.

Но дальнейший их разговор не принес Мирелле облегчения. Да, маркиз был сама предупредительность, само внимание; он искренно сопереживал кузине и выражал горячую надежду, что она очень быстро поправится. Но, стоило ей осторожно и как бы небрежно намекнуть на его сердечные дела, как он тут же стал замкнут и молчалив, и на все ее расспросы она получала очень сдержанные и расплывчатые ответы, которые, однако, вскоре убедили ее, что он, действительно, имеет нежную привязанность к некой даме.

Как ни пыталась Мирелла выяснить имя этой дамы, Массимо не назвал его. Но по некоторым его высказываниям она поняла, что дама не замужем, и что он надеется завоевать ее сердце.

Это больно ранило ее, и она, сославшись на усталость и желание вздремнуть, попрощалась с ним весьма холодно. Он ушел, казалось, расстроенный, а она долго лежала, передумывая и перебирая в памяти каждый его взгляд и каждую, самую незначительную, фразу.

Кто это дама? Наверняка она, Мирелла, знает ее. Перед ее мысленным взором проплыла вереница лиц ее подруг и знакомых. Не так давно Мирелле казалось, что она красивее их всех, вместе взятых. Но сейчас она вовсе не была в этом уверена. Та выше ростом; у той волосы гуще и пышнее; а у этой больше грудь…

Она схватила лежащее на прикроватном столике зеркало и начала придирчиво рассматривать свое отражение. Конечно, перед приходом Массимо она привела себя в порядок, и тщательнее, чем обычно; тщательнее даже, чем сделала бы это перед приходом Део. Но все равно – она выглядит просто чучелом.

Она размахнулась и запустила зеркалом об стену. Брызнули осколки; на шум вбежала Аннализа и застала госпожу в слезах и почти в истерике. Пришлось Мирелле принять успокоительное.

Она заснула и проспала весь день и всю ночь.

…Она надкусила апельсин. Брызнул сок, несколько капель попали в глаза. Мирелла зажмурилась, слезы потекли по щекам. Но не от сока. А от жгучей сердечной боли. Массимо любит другую и женится на другой! Как, как раньше она не замечала всех его совершенств? Дело даже не во внешней красоте – хотя и здесь он превосходит всех мужчин на свете. Но он, к тому же, так благороден, великодушен, бескорыстен, он всегда готов прийти на помощь!

Сколько лет она была ослеплена мнимыми достоинствами своего жениха, а он ведь и в подметки не годится Массимо. Как странно, - вот она о Део почти и не вспоминает, а ведь совсем недавно он был для нее всем…

- Синьорина, к вам приехал врач, - услышала она голос Аннализы.

- Проси, - она промокнула краем одеяла слезы, отложила так и недоеденный фрукт. Что ж, хоть какое-то развлечение. Она вчера таким ледяным тоном простилась с Массимо, что он вряд ли сегодня приедет. Дура. Сама виновата.



…Врач нашел, что с ногой Миреллы нет никаких проблем, но заметил следы слез на лице подопечной, и это его встревожило. Девушка объяснила слезы скукой, и больше ничем. Но пусть синьор врач не беспокоится: сегодня должны вернуться ее сестра и тетя, и ей сразу станет веселей. Ах, вот, наверное, и они: она слышит за окном стук колес кареты, голоса…

Но это были не Летиция и тетя Камилла; в спальню Миреллы вбежала мама, за нею вошел отец.

- О, Боже! – вскричала мама, бросаясь к Мирелле, - я чувствовала, чувствовала, что что-то случилось! Девочка моя, что с тобой? Доктор, что с моей дочерью?

Врач объяснил состояние больной. Мать нежно привлекла голову Миреллы к своей груди и с укором обернулась к мужу:

- Вот видишь! А ты говорил, что мои сны ничего не значат! Но они опять сбылись! Как хорошо, что ты все же меня послушал! Что мы не остались в Сорренто и вернулись в Неаполь! Доченька, как же это случилось?

- Я упала с коня на прогулке, - ответила Мирелла, блаженно прижимаясь к маме. Отец подошел, наклонился и поцеловал ее в лоб:

- Девочка моя, я часто предупреждал тебя: будь осторожнее с верховой ездой, не езди одна. Слава Господу, что все обошлось.

- Если бы не Массимо… не кузен Массимо, все могло кончиться хуже, - прошептала Мирелла. – Он помог мне, на руках донес до виллы.

- Почему он? А где был твой жених? – спросил маркиз.

Мирелла прикусила губу. Время ли сейчас сказать родителям о ее желании порвать помолвку? Пожалуй, да.

- Део не было рядом. Он… был с Летти.

- Вот как? – недоумевающе нахмурился отец. Мирелла подняла на него глаза:

- Папа, мама… я должна вам кое-что сообщить. Обещайте не сердиться. Это важно. Очень важно для меня. Для всех нас.

- Милая моя, может, потом? - ласково спросила мать, заглядывая ей в лицо. – Ты так побледнела! Тебе нужен отдых, а не серьезные разговоры.

- Нет, сейчас, - твердо ответила Мирелла, высвобождаясь из ее объятий. – Это касается Део. Дело в том, что я…

Но продолжить она не успела. Вновь послышался стук колес, и вскоре слуга с поклоном объявил:

- Их сиятельства граф Сант-Анджело и вдовствующая графиня Сант-Анджело.

И гости по знаку маркиза вступили в комнату.



29.

Вдовствующая графиня Сант-Анджело, мать Део, была любительницей поболтать и засовывать нос не в свои дела. Наружность ее была под стать характеру: она была мала ростом и тщедушна; у нее были узкое лицо, небольшие, но яркие, глаза, цвет которых унаследовал сын, и которые схватывали все увиденное, удивительно быстро поворачиваясь в глазницах; тонкий длинный нос и тонкие же губы, почти все время двигающиеся, даже когда она молчала, - будто даже наедине с собой она продолжала судачить о ком-то.

К счастью для знатных семейств Неаполя, графиня вот уже несколько лет, с тех пор как пропал в морском сражении сын, начала страдать болезнью ног и теперь передвигалась с трудом, с помощью палки; она стала редко выезжать.

Она обожала своего единственного сына, тяжело пережила его исчезновение и была счастлива, что он вернулся к ней живым. Део же не любил ее и даже не уважал; он не раз говорил до того, как попал в плен, что хочет приобрести дом и поселиться отдельно от нее. Но, вернувшись домой и застав мать в столь плачевном состоянии, он не смог найти в себе сил бросить ее, и остался жить вместе с нею в фамильном палаццо Сант-Анджело.

Графиня вошла, одной рукой опираясь на руку сына, другой – на трость черного дерева. Одета она была также во все черное, - со дня смерти мужа, хоть с тех пор и минуло много лет, она не носила других цветов.

- Маркиз и маркиза Ферранте! – воскликнула она, орлиным взором мгновенно охватив все помещение и всех, находящихся в нем. – Вы вернулись! Счастлива видеть вас. – Ее глаза остановились на ложе Миреллы. – Милое дитя мое, а я вот решила навестить вас, узнав от Амедео о несчастье с вами. – И продолжала, тяжело опускаясь в кресло и не давая никому вставить слова в ее монолог: - Надеюсь, вы выздоровеете быстро. Ноги у молодых - не то, что у нас, стариков. Скоро будете бегать и прыгать, как раньше, будто козочка. Да вы и теперь не выглядите больной – у вас щечки словно розочки, дорогая. Когда Део сказал мне, что вы повредили ногу, я сразу решила непременно приехать к вам. А, когда узнала, что старшая ваша сестрица бросила вас здесь и преспокойно веселилась на балу у герцога Бузони, - о, я так вам посочувствовала! Какое бессердечие – оставить вас одну и укатить веселиться! И утром я приказала Амедео собираться и готовить карету, чтобы поскорее приехать к вам и развлечь вас в вашем одиночестве. А тут – вот приятный сюрприз! – ваши матушка и батюшка. Рада, очень рада. Амедео мне вчера что-то говорил о какой-то ссоре между вами, дитя мое. Ну, да я ему не слишком поверила. Милые бранятся – только тешатся. Как займетесь подготовкой к свадьбе – все ссоры из головки вашей прелестной вылетят, поверьте моему слову, по себе помню.

Део слушал ее болтовню, то краснея, то бледнея. Мирелла, которая с трудом переносила общество матери жениха, сейчас была на редкость спокойна и отвечала на любезности графини сдержанными вежливыми улыбками. Маркиз и маркиза тоже пару раз улыбнулись, но очень кисло.

Графиня, наконец, перевела взгляд на врача и подвергла его подробнейшему допросу о состоянии больной. Воспользовавшись этим, Део приблизился к ложу Миреллы и попросил позволения поцеловать ей руку. Она протянула ему ее; он наклонился и, прижав тонкие пальчики к губам, еле слышно спросил:

- Я прощен?

Она кивнула и хотела что-то сказать в ответ, но графиня уже повернулась к ним:

- Вижу, вижу, что вы помирились! Да иначе и быть не могло. До свадьбы совсем немного осталось. Вы уж, моя девочка, выздоравливайте побыстрее, чтобы вдоволь натанцеваться с Амедео после венчания. Помню, когда я выходила замуж…

Но, к счастью для присутствующих, о том, как графиня выходила замуж, им не довелось услышать, - в третий раз послышался шум подъезжающего экипажа, стук копыт. Маркиз посмотрел в окно и сказал:

- Это наша карета.

- Должно быть, Летти с тетушкой вернулись, - с облегчением произнесла Мирелла.

- С ними верховой. Это маркиз де Сангро.

Мирелла просияла. Он все-таки приехал!

- Спустимся вниз? – спросила маркиза.

- Подождите здесь! – сказала Мирелла. – Не бросайте меня и наших гостей.

- Да, подождем здесь, - согласился с младшей дочерью отец, отходя от окна. – Они сейчас поднимутся к нам.

- О, как я соскучилась по моей Летиции! – воскликнула, прижав руки к сердцу, маркиза.

- Сейчас ты обнимешь ее, - с улыбкой сказал ей муж.

Но новоприбывших все не было; вдруг до слуха находившихся в комнате Миреллы донеслись какой-то шум, вскрики, испуганные голоса, топот шагов.

- Что там происходит? – нахмурившись, недоуменно спросил хозяин дома.

Все начали прислушиваться. Но тут дверь распахнулась, и ввалилась тетушка Камилла, вся красная, в сбитом набок чепце.

- Тетушка! – вскричала Мирелла, приподнимаясь на постели. – Что с вами? Где Летти?

- Сейчас, сейчас, - тетушка отерла потный лоб, - добрый день, кузен, кузина, здравствуйте, синьора графиня, синьор граф. Ничего страшного с Летицией не случилось, то же самое, что по дороге в Неаполь, только и всего, Элла. Укачало ее в карете. А денек-то сегодня пожарче вчерашнего. И сама она, бедняжка, измучилась, и меня измучила (последние слова означали преимущественно, что старушка не смогла спокойно выспаться в дороге). Слава Господу, по дороге нас догнал ваш кузен Массимо, он помог Летти…

- Да где же она? – встревожено воскликнула мать.

- Ей внизу, едва мы вошли, плохо опять стало. Массимо был так любезен, что на руки ее подхватить успел и понес в ее комнату.

- О, Боже! – мать побледнела и без сил опустилась на оттоманку в турецком стиле.

- Не беспокойтесь, кузина, все с ней будет в порядке, - тетушка Камилла участливо поднесла ей стакан воды, предварительно отхлебнув оттуда большой глоток.

- Идемте, - сказал маркиз врачу, - вы должны немедленно осмотреть мою старшую дочь.

- Подождите, - неожиданно вмешался Део. – Синьор доктор, на два слова.

Они отошли в угол, и Део что-то тихо сказал старику. Мирелла видела, как у врача вдруг щеки побагровели, будто ее жених произнес какую-то непристойность, а глаза изумленно вытаращились.

Затем доктор молча поклонился графу и последовал за хозяином дома, который широким шагом вышел из комнаты.

- Ну, и что ты там сказал врачу? – полюбопытствовала графиня у сына. – Что еще за секреты?

- Совершенно никаких, матушка, - ответил Део, но словно машинально, будто погруженный в свои мысли. Старуха хмыкнула, но воздержалась от дальнейших расспросов. Мирелла заметила, что граф бледен и очень взволнован.

От наблюдения за женихом ее отвлекло появление Массимо. Он являл собою полный контраст со своим другом: разгоряченный, красный, с каплями пота на висках.

На Миреллу он едва взглянул, сразу обратившись к маркизе и сообщив, что Летиции лучше: она пришла в себя, и врач начал осмотр.

- Я пойду к ней, - сказала еле слышным голосом мать.

- О, нет, синьора, - мягко удержал ее Массимо, - вы слишком слабы от пережитого волнения, останьтесь здесь. Уверяю вас, вы там пока не нужны, доктор даже вашего мужа заставил выйти.

Действительно, в комнату вернулся отец Миреллы. Он повторил все, сказанное Массимо, и заверил жену, дочь и всех присутствующих, что недомогание Летиции не представляет никакой угрозы для ее жизни.

- Сейчас врач вернется и все нам скажет, - заявил маркиз.

Но время шло, а доктора все не было. Наконец, дверь открылась, и он вошел. Лицо его было торжественно, печально и почти сурово.

- Синьор маркиз, синьора маркиза, - он низко поклонился хозяевам дома, - то, что я буду иметь честь сообщить вам, предназначено лишь для вашего слуха. Я прошу вас пройти со мною в другую комнату.

- Нет! – воскликнула Мирелла. – Что бы это ни было – вы скажете это здесь, при мне! Я – ее сестра, я хочу знать, что с ней! Если вы уйдете – я встану, клянусь, что встану и пойду за вами, и пусть моя нога сломается совсем!

Родители переглянулись и кивнули врачу.

- Что ж, кажется, мы пришли не вовремя, Амедео, - сказала вдовствующая графиня, - дай мне руку, сынок. Мы уходим.

- Матушка, вы правы, вам следует уйти, - сказал Део матери, помогая ей подняться. – Мажордом проводит вас.

- А ты? Ты не уйдешь? – спросила старуха, останавливаясь у двери.

- Синьор врач, я уверен, не будет против моего присутствия, - как-то криво усмехнулся граф. Доктор молча наклонил голову.

- Я провожу ее сиятельство, - вмешался маркиз де Сангро. Но тут Мирелла снова воскликнула:

- Нет, Массимо! Я хочу, чтобы и вы остались! Если это такая тайна, дадите слово, что будете молчать. Мама, папа! Позвольте Массимо остаться. Пожалуйста!

- Хорошо, доченька, пусть остается, - сказала мать.

Врач только развел руками. Про тетушку Камиллу, успевшую мирно прикорнуть в уголке, вообще забыли; таким образом, в комнате остались все, кроме матери Део.

- Так что с нашей дочерью, доктор? – нетерпеливо спросил отец. – Говорите!

Тот смущенно откашлялся и пригладил и без того гладкую бородку.

- Ничего страшного… Вернее… Синьор маркиз… Синьора маркиза… Надеюсь, вы примете это мужественно…

Мирелла в страхе сжала руки. Летти умирает!.. И вздрогнула, когда врач скороговоркой, с запинками, закончил:

- Она… то есть, синьорина Летиция… ваша дочь… ждет ребенка.



30.

Мирелла навсегда запомнила эту сцену. Пораженная, ошеломленная, она, тем не менее, со своей постели видела всех присутствующих и, несмотря на владевшие ею чувства, наблюдала, какое действие на каждого в комнате произвели роковые слова.

Реакция мамы и папы была вполне предсказуема: первая смертельно побледнела и, вскрикнув: «О, мой Бог!» вновь опустилась на оттоманку, с которой поднялась, чтоб выслушать вердикт доктора; второй был потрясен и растерян одновременно; Мирелле никогда еще не приходилось видеть на энергичном, решительном лице отца такого выражения.

Но вот Део и Массимо… Део остался холоден и спокоен, но Мирелла подсознательно ощущала, что за этими чувствами скрывается некое решение, принятое железной волей.

Взглянув же на Массимо, она ощутила новый болезненный укол: он тоже побледнел, выглядел расстроенным и взволнованным, и бросал на друга странные взгляды.

Последняя присутствующая при этой сцене, тетушка Камилла, не встала со своих кресел, но отнюдь не спала: рот ее забавно округлился, так, что в него, - это как-то некстати пришло Мирелле в голову, - без труда можно было положить что-то вроде яблока или апельсина; глаза вытаращились.

Отец первый пришел в себя и заговорил, хриплым, чужим голосом:

- Вы уверены в этом? – спросил он.

Врач кивнул:

- Боюсь, что…

- Не бойтесь, - жестко перебил его маркиз. - Говорите.

- Да, уверен, ваша светлость.

- И каков… срок?

- Синьорина говорит, что около месяца, и, похоже, так и есть, но я не акушерка…

- Понятно. – На лбу маркиза, на переносье, прорезались две глубокие поперечные морщины. Мирелла поняла, каков будет следующий вопрос отца, и неожиданно почувствовала жгучее желание узнать то же самое.

- И… кто отец? Она сказала?

- О нет, синьор маркиз. Возможно, вам удастся…

- Отец – я, - прозвучал спокойный ровный голос, и все, включая Миреллу, вздрогнули.

Део выступил вперед с невозмутимым видом; однако, в глазах его горел огонь решимости.

- Вы? – отец уставился на него как на сумасшедшего. – Вы, граф?..

- Да, я, - четко повторил Део. – Ваша дочь ждет ребенка от меня. Я был почти уверен, что это так, и предупредил врача заранее о такой возможности.

- Верно, синьор граф сказал мне об этом… – пробормотал доктор.

Мирелла откинулась на подушки. Голова у нее пошла кругом. Летти беременна! Део – отец ее ребенка! Как такое возможно? Она же жила в монастыре до приезда в Неаполь!.. Но срок… Део как раз месяц назад был в отъезде; и он ездил и в Венецию. Значит, ВСЕ ЭТО случилось тогда и там?

Это не укладывалось в голове. В то же время, она вспоминала первую встречу сестры и Део… Потом – их обоих на берегу, сплетенных в объятии, целующихся… Все это было не просто так! А она, дурочка, не смогла понять, не сумела догадаться, что они любят друг друга!

В комнате между тем повисло грозовое молчание. Лицо отца Миреллы наливалось кровью; он отнюдь не выглядел столь хладнокровным, как граф Сант-Анджело.

- И вы полагаете, ваше сиятельство, - наконец, произнес он, тяжело роняя слова, - что этого признания будет достаточно? Что я раскрою вам объятия, разорву вашу помолвку с Миреллой и позволю жениться на Летиции? Или же… – он оборвал, но Мирелла поняла, что он хотел сказать, и у нее остановилось сердце. Что, если Део вовсе не собирается ответить за содеянное и не сделает Летти предложение?

Когда-то, - она была еще ребенком, но узнала об этом позднее, - он имел связь с одной знатной девицей, дочерью графа. Ходили слухи, что девица забеременела и обвинила в этом Део. Но он отказался жениться на ней. Тогда его вызвали на дуэль: сначала – брат девицы, которого он убил; затем – отец, которого он тяжело ранил. Брака так и не состоялось; девица исчезла навсегда, вероятно, в каком-то дальнем монастыре.

Мирелла, затаив дыхание, ждала ответа Део. Если сейчас он откажется жениться… папе придется драться с ним… Део его убьет… От страха она покрылась холодным потом. И испытала огромное облегчение, когда Део произнес:

- Я понимаю ваши чувства, синьор. Я глубоко раскаиваюсь в содеянном. Но ничего не вернешь; только мой брак с Летицией загладит совершенное мною. Я люблю вашу старшую дочь и прошу ее руки.

Мирелла вздохнула с облегчением. Честь семьи спасена, Летти тоже! Но папа вовсе не выглядел удовлетворенным, кажется, он разгневался еще больше.

- Прежде чем дать вам ответ, граф, я бы хотел знать, как и при каких обстоятельствах произошло… то, что произошло. Идемте, мы побеседуем с вами наедине.

Но Део не тронулся с места. Однако Мирелла заметила, что кровь бросилась ему в лицо.

- Синьор маркиз, вам лучше спросить об этом вначале Летицию. – произнес он смущенно, опуская глаза.

«Что же произошло между ними? Отчего он так смутился именно при этом вопросе?» - спрашивала себя, сгорая от любопытства, Мирелла.

Щеки отца пошли пятнами.

- Ваше нежелание отвечать убеждает меня, что вы поступили с ней так, как недостойно поступать дворянину! Обесчестить девушку, пусть и не из знатного рода, - подло и низко!

«Почему не из знатного?» – мелькнуло в голове окончательно запутавшейся Миреллы. Но она видела, что Део тоже начал злиться; пальцы его при последних словах отца сжались на рукояти шпаги. «О, Мадонна, только не дуэль!»

И она воскликнула:

- Папа, Летти любит его! Я видела сама, как они обнимались… и целовались! Папа, пожалуйста, разреши им пожениться!

Тут вмешалась и мама:

- Эннио, прошу тебя, успокойся и подумай. Граф Сант-Анджело прав, – сделанного не вернешь. Мы должны защитить честь нашей дочери и позволить ей выйти за него.

Подал голос и Массимо:

- Синьор маркиз, мне известны обстоятельства этого дела и, готов поклясться на распятии, Део не так виновен в происшедшем, как вы думаете.

Отец Миреллы кусал губы. Ярость его отступила, разум вернулся к нему. Он понял, что иного выхода нет, и бросил, наконец, графу:

- Хорошо. Вы получите руку Летиции… Если она согласится.

Део низко поклонился ему:

- Я благодарю вас, ваша светлость.

И тут дверь распахнулась, и вбежала ни кто иная, как сама Летиция.



31.

С распущенными длинными волосами, в одном нижнем платье, со сверкающими от слез глазами, она была чудо как хороша. Део нестерпимо захотелось заключить ее в объятия. Но она, кажется, даже не заметила его; она бросилась на колени перед отцом и, схватив его руку и прижавшись к ней лицом, зарыдала:

- Папа! Мама! О, как я виновата перед вами! Я была недостойна переступить порог вашего дома! Я – низкая, продажная женщина! Подлая тварь, которой место только в колодках на базаре в Москве! Я обесчестила вас и Миреллу! Мне нет прощения!

- Встань, дитя мое, - ласково сказал ей отец, - встань. Не плачь. Ты нас не обесчестила.

- Нет! Нет! Я уйду в Новодевичий монастырь, и вы навсегда вычеркнете из памяти мое имя!

Део сжал кулаки. Что она такое говорит?!

- Летиция, дочь моя, успокойся, - гладил ее по голове отец. – Ты не родишь в деревне и не уйдешь в Новодевичий монастырь. Тот, кто сделал тебе такую пакость, здесь, и просит твоей руки.

Летиция затихла и вздрогнула, но по-прежнему не поднимала головы. Део показалось, что все ее тело напряглось, как перед ударом.

- Девочка моя, - вмешалась маркиза Ферранте, - граф Сант-Анджело сказал нам, что это он выложил эти мерзкие фотографии в Интернете.

- Летиция, дорогая, скажи, это правда? – спросил маркиз. – Ты и правда была с ним на Бали и фотографировалась обнаженная??

Теперь уже напрягся Део. Летиция молчала, в комнате повисла тягостная тишина. Наконец, девушка еле слышно ответила:

- Да.

Део вздохнул с облегчением.

- Что ж, дитя мое, видно, такова была воля Господа нашего, - сказал хозяин дома. – Я решил не идти против нее, и дал графу согласие на ваш брак. Обвенчаетесь в храме Христа Спасителя в будущую субботу. Сейчас выложу новость в Интернете.

По спине Летиции вдруг пробежала дрожь.

- Я не выйду за него, - сказала она срывающимся дрожащим голосом.

Маркиз поднял дочь, привлек к себе:

- Девочка моя, ты понимаешь, что ты говоришь? Ты чересчур взволнована, устала. Отдохни, приди в себя. Мы не будем торопить тебя с ответом. Но подумай хорошо, ведь от него зависит очень многое, всё твое будущее!

- Я не выйду за графа Сант-Анджело ни в каком храме Христа Спасителя, - раздельно и четко, повторила Летиция, высвобождаясь из объятий отца. – Только в Петербурге, в Казанском соборе!

Део не выдержал и выступил вперед.

- Ваша светлость, разрешите мне побеседовать с вашей дочерью наедине.

Маркиз взглянул на него и кивнул.

- Идите в южную гостиную. Там вам никто не помешает.



Тяжелые бархатные занавеси в южной гостиной были плотно задернуты. В ней царил полумрак.

Део предложил девушке присесть, но она осталась стоять. Он нахмурился. Он видел, какое бледное у нее лицо. Она была слишком слаба, чтобы долго оставаться на ногах. Врач только что напичкал ее успокаивающими, димедролом и клофелином. Но, черт возьми, но ему надо так много сказать ей!..

Ее первые слова подтвердили его опасения:

- Говорите быстрее, граф. Я устала и хочу побыть одна.

Он шагнул к ней, взял за плечи:

- Летиция, почему ты хочешь выйти за меня замуж именно в Казанском соборе? Это глупо.

- Разве мы перешли на «ты», граф?

- Смешно говорить «вы» женщине, которая была со мной близка на Бали в течение всего отпуска. Но ответь мне!

- Мне нечего отвечать. Я хочу в Питере – и все.

- Ответь! – он уже тряс ее, становясь почти груб.

- Вы можете думать все, что хотите, - тихо проронила она. – Но, поверьте, мне это больнее, чем вам… Во много раз больнее.

Она подняла на него глаза, и он увидел в них слезы. Его злость улетучилась. Ее горе было глубоко и неподдельно. Но почему, почему она так поступает с ним?..



32.

- Летиция, прошу тебя, давай поженимся в Москве. – Он опустился перед ней на колени и взял в свои руки ее – холодные и безжизненные. – Летиция, я знаю, я выложил те наши фотки на Бали в «Одноклассниках», но не отвергай меня за это. Я сделал это в невменяемом состоянии. Выпил слишком много «Метаксы», обкурился чем-то…

Слезы потекли по ее бледным щекам, он ощущал трепет ее тела. Казалось, она была готова сдаться… но ее ответ был почти прежним, - почти – потому что она тоже перешла с ним на «ты»:

- Нет, Део.

- Летиция, за что ты так поступаешь с нами? – он уже тоже почти рыдал. – Если я так отвратителен тебе, если ты меня боишься и ненавидишь, - я поклянусь, что не дотронусь до тебя, пока ты сама этого не захочешь. Хочешь – будем жить в разных домах и переписываться только в Интернете. Летиция, давай я расскажу тебе все, что случилось со мной в Венеции. И ты увидишь сама – виноват я или нет. Сядь сюда, дорогая, и выслушай. Я нажрался там, как свинья, пошел в клуб с Wi-Fi, ну, и выложил сдуру те фотки, где мы с тобой на пляже в Бали…

Он не щадил себя, не старался обелить. Летиция слушала с жадным вниманием. Она трепетала, он видел, как высоко вздымается ее грудь, как она то краснеет, то бледнеет.

Когда Део закончил, он увидел, что на лице ее появилось новое выражение – неподдельного облегчения, почти радости.

- Значит, это случилось с тобой… из-за напитка, который ты выпил? – спросила она.

- Да, я в этом не сомневаюсь. Все, что произошло, после того как я принял тот мерзкий эликсир, вначале я совсем не помнил. Но потом начали приходить сны, - и в них были обрывки воспоминаний. Тогда я увидел тот клуб, те фотки… Сны и сейчас приходят. Недавно мне снова привиделся тот клуб… Но ты снова плачешь, любимая? Я расстроил тебя этими воспоминаниями, заставил снова пройти через это! – Он протянул к ней руки, и она доверчиво склонилась к нему, чем вызвала в нем прилив небывалой нежности.

- О, нет, я не поэтому плачу, - прошептала она. – А потому… потому, что ты перенес такие страдания там… и еще потому…

- Почему? – он поцеловал ее волосы, с наслаждением вдыхая их аромат.

- Я чувствую облегчение, - прошептала она. – Огромное облегчение. Что ты – не сумасшедший.

- Дай Бог, так и будет, любимая. Но скажи: теперь ты выйдешь за меня в храме Христа Спасителя?

- Да, - и это тихое слово вселило в него безумную, всепоглощающую радость. Он сжал ее в объятиях.

- Повтори!

- Да.

- Ты не передумаешь? Не станешь снова настаивать на Петербурге?

- Нет.

- Тогда разреши мне поцеловать тебя.

- О, Део…

- Любовь моя! Всего один поцелуй!

Она подняла к нему зардевшееся лицо, и губы их слились. Поцелуй получился, как Део и обещал, один, - но очень долгий и, когда они оторвались друг от друга, не сразу смогли заговорить.

Део смотрел на нее и думал, полюбит ли она его так же сильно, как любит ее он. Он понимал, что те фотки в «Одноклассниках» забудутся нескоро, и пока ему рано требовать от нее какого-то более глубокого чувства. Доверие и уважение – вот что он обязан прежде всего внушить своей жене. И, возможно, пройдет не один месяц, прежде чем она позволит ему не только поцеловать себя, но и лечь с ним в постель.

Он решил не торопить события. Сейчас позвонит Массимо и скажет, что все устаканилось. Он достал свой «Верту» и улыбнулся. Уж здесь он фотки с Бали оставит, никуда их не удалит! Не такой он дурак.

Летиция вытерла слезы и тоже улыбнулась. Сейчас Део уйдет – и она сразу включит Интернет и всем подружкам «В Контакте» сообщит о своей свадьбе. То-то все удивятся!

Они оба были счастливы.



31.

С распущенными длинными волосами, в одном нижнем платье, со сверкающими от слез глазами, она была чудо как хороша. Део нестерпимо захотелось заключить ее в объятия, осушить слезы с ее щек и длинных ресниц поцелуями.

Но она, кажется, даже не заметила его; она бросилась на колени перед отцом и, схватив его руку и прижавшись к ней лицом, зарыдала:

- Папа! Мама! О, как я виновата перед вами! Я была недостойна переступить порог вашего дома! Я – низкая, продажная женщина! Подлая тварь, которой место только в колодках на рыночной площади! Я обесчестила вас и Миреллу! Мне нет прощения!

Все это вырывалось у нее с рыданиями, идущими из самой глубины души.

- Встань, дитя мое, - ласково сказал ей отец, - встань. Не плачь. Ты нас не обесчестила.

- Нет! Нет! Позвольте мне родить это несчастное дитя в деревне, подальше отсюда… Отдать его хорошим добрым людям… А затем я уйду в монастырь, и вы навсегда вычеркнете из памяти мое имя!

Део сжал кулаки. Чтобы его ребенка отдали в деревню, чтобы сына графа воспитывали и растили какие-то неграмотные крестьяне?.. Что она такое говорит?!

- Летиция, дочь моя, успокойся, - гладил ее по голове отец. – Ты не родишь в деревне и не уйдешь в монастырь. Тот, кто… виновен в твоем состоянии, здесь, и просит твоей руки.

Летиция затихла и вздрогнула, но по-прежнему не поднимала головы. Део показалось, что все ее тело напряглось, как перед ударом.

- Девочка моя, - вмешалась маркиза Ферранте, - граф Сант-Анджело сказал нам, что он – отец ребенка, которого ты носишь. И что он любит тебя и хочет на тебе жениться.

- Летиция, дорогая, скажи, это правда? – спросил маркиз. – Это его ребенок?

Теперь уже напрягся Део. Летиция молчала, в комнате повисла тягостная тишина. Наконец, девушка еле слышно ответила:

- Да.

Део вздохнул с облегчением.

- Что ж, дитя мое, видно, такова была воля Господа нашего, - сказал хозяин дома. – Я решил не идти против нее, и дал графу согласие на ваш брак.

По спине Летиции вдруг пробежала дрожь. Она подняла голову и оглянулась кругом. Когда карие глаза ее остановились на Део, на лице ее появилось странное, затравленное, и в то же время безнадежное, выражение, - такое, наверное, бывает у людей, долго от кого-то убегающих, но неожиданно сталкивающихся с преследователем нос к носу.

- Я не выйду за него, - сказала она срывающимся дрожащим голосом. Мирелла ахнула, мать застонала, отец очень сильно побледнел, Массимо нахмурился, старушка Камилла в углу снова широко раскрыла рот.

Део же был растерян, зол и изумлен одновременно. Он ожидал от нее иного взгляда и иного ответа. Пусть даже он и взял ее в подземелье силой, - но с тех пор прошло много времени, и ему казалось, что она больше не боится его. Наоборот, - что ее тянет к нему, возможно, так же сильно, как его к ней; и, если она и боится, то лишь этого влечения к тому, кто отнял ее девственность.

А самое главное, - ее отказ не только лишал их возможности соединиться в браке; но и ребенка, которого она носила под сердцем, - права стать законным наследником. «Неужели она, в самом деле, предпочитает отделаться от нашего малыша, отдать его чужим людям и уйти в монастырь? Но тогда это не женщина, а чудовище!»

Но он тут же отбросил эту ужасную мысль. Летицией движет нечто другое. Как узнать, что именно? Она с самого начала их знакомства в Неаполе вела себя непредсказуемо; но Део почти не сомневался в том, что в каждом ее шаге скрывалась какая-то, непонятная ему, логика.

Маркиз поднял дочь, привлек к себе:

- Девочка моя, ты понимаешь, что ты говоришь? Ты чересчур взволнована, устала. Отдохни, приди в себя. Мы не будем торопить тебя с ответом. Но подумай хорошо, ведь от него зависит очень многое, всё твое будущее!

- Я не выйду за графа Сант-Анджело, - чуть не по слогам, раздельно и четко, повторила Летиция, высвобождаясь из объятий отца; и ледяная сталь была в ее голосе.

Део не выдержал и выступил вперед.

- Ваша светлость, разрешите мне побеседовать с вашей дочерью наедине.

Маркиз взглянул на него и кивнул.

- Идите в южную гостиную. Там вам никто не помешает. Летиция, ты согласна пойти с графом, или предпочтешь отдохнуть до завтра?

Део с тревогой ждал ее ответа. Если она откажется… Но она опустила голову и покорно пробормотала:

- Я пойду с графом, папа.

Они направились к двери, но, прежде чем открыли ее, сзади послышался взволнованный голос тетушки Камиллы:

- Вы оставите их наедине, кузен? Но это неприлично…

Маркиз ответил ей, - и горькая ирония была в его словах:

- По-моему, кузина, приличия в данном случае уже несколько запоздали.



Тяжелые бархатные занавеси в южной гостиной были плотно задернуты, не позволяя жарким солнечным лучам проникать в комнату. В ней царил полумрак. Слуга поставил на стол канделябр с пятью свечам и с поклоном удалился, оставив графа и Летицию наедине.

Део предложил девушке присесть, но она осталась стоять. Он нахмурился. Он видел, какое бледное у нее лицо. Она была слишком слаба, чтобы долго оставаться на ногах, и ее отказ означал одно: она хочет как можно быстрее покончить с их разговором. Черт возьми, но ему надо так много сказать ей!..

Ее первые слова подтвердили его опасения:

- Говорите быстрее, граф. Я устала и хочу побыть одна.

Он отбросил сантименты и, шагнув к ней, взял за плечи:

- Летиция, почему ты не хочешь выйти за меня замуж?

Она не вырывалась, но он чувствовал ее внутреннее сопротивление.

- Разве мы перешли на «ты», граф?

- Смешно говорить «вы» женщине, которая носит твоего ребенка. Но ответь мне!

- Мне нечего отвечать. Я не хочу – и все.

- Из-за Миреллы? Не хочешь мешать счастью сестры? Если да, то ты сама сделала все, чтобы поссорить нас; и ни она, ни я не пойдем на примирение. К тому же, она еще очень юна и глупа, и, я уверен, ее любовь ко мне была ею всего лишь придумана… Ты качаешь головой? Значит, дело не в Мирелле?

Она молчала, и он продолжал, все горячее:

- Но речь ведь не только о тебе и обо мне, Летиция! Речь о нашем сыне. Или дочери. Ты желаешь сделать наше дитя бастардом? По-твоему, ему будет лучше влачить жалкое существование в деревне, в нищете, с немытыми крестьянами, нежели иметь знатную богатую семью, жить в достатке - и, главное, в любви? Почему ты обрекаешь еще не родившегося ребенка на такую жизнь? Неужели только потому, что ненавидишь меня за то, что я причинил тебе? Ответь! – он уже тряс ее, становясь почти груб.

- Вы можете думать все, что хотите, - тихо проронила она. – Но, поверьте, мне это больнее, чем вам… Во много раз больнее.

Она подняла на него глаза, и он увидел в них слезы. Его злость улетучилась. Ее горе было глубоко и неподдельно. Но почему, почему она так поступает с ним, с собой, с их будущим ребенком?..



32.

- Летиция, прошу тебя, не отвергай меня и мою любовь. – Он опустился перед ней на колени и взял в свои руки ее – холодные и безжизненные. – Летиция, то, что я сделал с тобой, было ужасно, но я всей своей жизнью готов загладить то, что тебе причинил. Клянусь вот этим распятием, я буду любить тебя и беречь, я никогда не обижу тебя больше и буду тебе самым преданным, самым ласковым и нежным мужем.

Слезы потекли по ее бледным щекам, он ощущал трепет ее тела. Казалось, она была готова сдаться… но ее ответ был почти прежним, - почти – потому что она тоже перешла с ним на «ты»:

- Нет, Део… Это невозможно. Я не выйду за тебя.

- Летиция, за что ты так поступаешь с нами? – он уже тоже почти рыдал. – Если я так отвратителен тебе, если ты меня боишься и ненавидишь, - я поклянусь, что не дотронусь до тебя, пока ты сама этого не захочешь. И, если такова будет твоя воля, - я не коснусь тебя до самой смерти. Но наш ребенок!! Он не заслужил того, что ты уготовила ему!

Она сдалась.

- Хорошо, я скажу, почему так поступаю. Я щадила тебя до этого момента, Део. Но, возможно, ты имеешь право узнать правду. Ты – сумасшедший. Ты отнял у меня честь в приступе безумия. – Он хотел что-то сказать, но она прикрыла ему рот ладонью и продолжала быстро, будто боясь не договорить: - Душевные болезни передаются по наследству. Наш ребенок может родиться… нездоровым. Да и каким ему еще быть, если он зачат не в любви и согласии, а от насилия, если он – плод ужаса и боли? Поэтому я решила отдать его в деревню, поэтому я не хочу выходить за тебя и должна скрыть свой позор в монастыре.

Део слушал ее, – и глаза его открывались. Теперь ему стал понятны ее поступки, - не все, но многие.

- Ты поэтому так вела себя на берегу? Ты хотела, чтоб Мирелла увидела нас и поссорилась со мной, потому что боялась открыть ей, что считала обо мне?

- Да.

Что ж, будь он на ее месте и думай так же – он бы поступил подобным же образом. Но как хорошо, что она все сказала! Он сумеет оправдаться перед ней!

- Летиция, давай я расскажу тебе все, что случилось со мной в Венеции. И ты увидишь сама – безумен я или нет. Сядь сюда, дорогая, и выслушай. Знаю, тебе будет нелегко воскресить эти воспоминания… но это необходимо, чтобы мы поняли друг друга.

Она подчинилась и села в кресло. Он остался перед ней на коленях – и начал говорить. Он не назвал имен, но подробно поведал то же, что до этого рассказывал другу Массимо, - только не назвав имени Фульвии Градениго.

Он не щадил себя, не старался обелить. Летиция слушала с жадным вниманием. Она трепетала, он видел, как высоко вздымается ее грудь, как она то краснеет, то бледнеет.

Когда Део закончил, он увидел, что на лице ее появилось новое выражение – неподдельного облегчения, почти радости.

- Значит, это случилось с тобой… из-за напитка, который ты выпил? – спросила она.

- Да, я в этом не сомневаюсь. Все, что произошло, после того как я принял тот мерзкий эликсир, вначале я совсем не помнил. Но потом начали приходить сны, - и в них были обрывки воспоминаний. Тогда я увидел твои волосы, твою родинку на щеке… Сны и сейчас приходят. Недавно мне снова привиделся тот подвал. На этот раз я вспомнил женский голос. Там была женщина. Это она приказала мучить меня, - теперь я в этом почти уверен.

- Кто она? Что она говорила? Ты ее знаешь? – Летиция нервно стиснула руки. Неужели в мире есть женщины, способные на такое?!

Он покачал головой:

- Нет, я ее не узнал. Я помню голос, но не слова. Вернее, даже не сам голос… я бы не смог определить, кому он принадлежал. А только то, что голос был однозначно не мужской, а женский… Но ты снова плачешь, любимая? Я расстроил тебя этими воспоминаниями, заставил снова пройти через это! – Он протянул к ней руки, и она доверчиво склонилась к нему, чем вызвала в нем прилив небывалой нежности.

- О, нет, я не поэтому плачу, - прошептала она. – А потому… потому, что ты перенес такие страдания там… и еще потому…

- Почему? – он поцеловал ее волосы, с наслаждением вдыхая их аромат.

- Я чувствую облегчение, - прошептала она. – Огромное облегчение. Что ты – не сумасшедший. Что наше дитя родится здоровым…

- Дай Бог, так и будет, любимая. Но скажи: теперь ты выйдешь за меня?

- Да, - и это тихое слово вселило в него безумную, всепоглощающую радость. Он сжал ее в объятиях.

- Повтори!

- Да.

- Ты не передумаешь?

- Нет.

- Тогда разреши мне поцеловать тебя.

- О, Део…

- Любовь моя! Всего один поцелуй! Как знак того, что ты согласна.

Она подняла к нему зардевшееся лицо, и губы их слились. Поцелуй получился, как Део и обещал, один, - но очень долгий и, когда они оторвались друг от друга, не сразу смогли заговорить.

Део смотрел на нее и думал, полюбит ли она его так же сильно, как любит ее он. Он понимал, что пережитое Летицией в подземелье забудется нескоро, и пока ему рано требовать от нее какого-то более глубокого чувства. Доверие и уважение – вот что он обязан прежде всего внушить своей жене. И, возможно, пройдет не один месяц, прежде чем она позволит ему не только поцеловать себя, но и лечь с ним в постель.

Он напомнил себе о ее беременности и решил, что так даже лучше. «Когда она родит, и увидит нашего мальчугана или дочку – крепкого, здорового, веселого ребенка, она забудет все зло, причиненное мною, и сочтет случившееся с ней провидением Господним. Тогда мне будет легче завоевать ее сердце. Я подожду, - осталось немного: всего восемь месяцев!»

- Я все тебе рассказал, - наконец, произнес он. – А ты? Ты не хочешь тоже раскрыть мне все свои секреты?

Она сразу сжалась.

- Део…

- Я не жду от тебя полной откровенности, любимая. Я понимаю, как тяжело тебе будет рассказывать. Но кое-что я хочу знать. Я задам тебе несколько вопросов, а ты ответь, если сможешь и захочешь. Ведь ты не была в монастыре?

- Нет, - прошептала она.

- Кто придумал это?

- Мои родители. Я жила в Венеции всю жизнь с той, кого считала матерью. Мы были бедны, жили скромно, очень уединенно, но счастливо… пока она не умерла.

- Ты – незаконнорожденная?

Этот вопрос заставил Летицию вскинуть голову и надменно выпятить подбородок. Такой она ему нравилась даже больше: у его будущей жены есть характер, с ней не придется скучать!

- Это имеет для тебя значение? – высокомерно спросила она.

- Нет. Я догадывался об этом. Ты выглядишь гораздо старше Миреллы; сложно поверить, что между вами – всего год разницы. А то, что ты рождена вне брака… Все равно, твои родители – благородные люди, в тебе течет дворянская кровь. Но скажи: как ты попала в тот подвал? Тебя привели ко мне насильно? Кто это сделал? За что тебя отдали мне?

Она побледнела.

- Нет, меня привели не насильно. Я сама пошла на это.

- Почему?

Она покачала головой, слезы вновь покатились из глаз.

- Део, умоляю: не спрашивай. Я… пока не готова ответить тебе. И, возможно, никогда не буду готова.

- Хорошо, не буду. Только не плачь, я не могу спокойно смотреть на твои слезы! – Он нежно провел по ее щеке пальцами, стирая соленую дорожку.

- А про Клаудио? Ты тоже ничего не скажешь? – спросил он затем осторожно. Но она неожиданно улыбнулась:

- Он гондольер, как и его отец, и дед. Мы знали друг друга с детства. Когда выросли, он стал моим женихом. Это было естественно, мы были очень привязаны друг к другу.

- Ты… любила его? – он не смог скрыть нотки ревности в голосе.

- Очень. Когда мне пришлось уехать из Венеции, после всего, что случилось… я страшно тосковала по нему. Но потом я встретила здесь тебя… и он как-то исчез из моих мыслей, - вздохнула она.

- Тебя это печалит?

- Меня печалит не один Клаудио. Мне жаль всего моего прошлого. Оно было такое светлое, такое мирное! Кто-то не поймет меня: ведь мы жили очень бедно… Но это было прекрасно.

- Наше будущее будет не менее прекрасно, - обещаю тебе. Но вот Клаудио… он здесь, он знает о твоем прошлом. Он может рассказать кому-нибудь об этом.

- Нет! – запротестовала Летиция. – Он не такой! Он не выдаст меня!

- Еще скажи, что он человек чести, - усмехнулся Део. – Но я-то видел, как он пытался тогда в саду обесчестить тебя.

- Он не сделал бы этого. Он просто был очень зол… за мой отказ уехать с ним. Но он бы меня не тронул. Он добрый, только вспыльчивый. Да его, наверное, уже и нет в Неаполе. Он - настоящий венецианец, он не сможет долго без каналов, мостов, своей гондолы. Я очень удивилась вообще, увидев его здесь. У него никогда не было денег, а дорога сюда недешева.

- Ты удивилась? Но, как я понимаю, ты сама сказала ему, где ты. Иначе как он тебя нашел?

- Он прочитал письмо моей приемной матери, в котором говорилось, что я – дочь маркиза Ферранте. И догадался, куда я отправилась.

- А ты когда об этом узнала?

- Недавно, как раз после той ночи в подземелье. Тогда как раз умерла Нерина Нетте – моя приемная мать. И я нашла и прочитала ее письмо.

- Кто-нибудь еще, кроме Клаудио, знает, кем ты была и кем стала?

- Нет. Не думаю.

- Он мог проболтаться друзьям.

- У него есть приятели, но нет близких друзей. И он не так уж болтлив.

- Что ж, - сказал Део, поднимаясь и подавая руку Летиции, помогая ей встать, - будем надеяться, что он никому не скажет. и что он уже далеко отсюда. Конечно, я и твои родители – мы сумеем защитить тебя. Но тебе вредно волноваться в твоем положении. Думаю, сразу после свадьбы мы отправимся в путешествие, - если ты будешь чувствовать себя хорошо. Можем съездить к моей сестре во Флоренцию, или отправимся туда, куда ты захочешь. Ну, идем же. Скажем о нашем решении твоим родителям и сестре.

- Ты счастлив? – спросила она, внимательно глядя на него. – У тебя лицо светится.

- Конечно, счастлив, любимая! Не каждому мужчине удается во сне найти и жену, и ребенка!



33.

Било уже шесть вечера, когда Део наконец, подъехал к своему неаполитанскому дворцу. Мать, наверное, заждалась его; но сейчас он все ей объяснит.

Скоро, совсем скоро Летиция станет его женой! Официальное объявление помолвки было решено провести завтра; саму свадьбу сыграть через две недели. Что поделаешь, приходилось спешить, и родители Летиции поддержали предложение Део не откладывать обе церемонии.

Помолвка должна была состояться во дворце графов Сант-Анджело. Завтра утром, до наступления жары, родители привезут Летицию в Неаполь и подготовят ее к вечеру. Мирелла же, которая, к удивлению Део, очень расстроилась, что не сможет присутствовать при оглашении помолвки, из-за больной ноги останется на загородной вилле. Массимо обещал приехать к ней и скрасить ее одиночество.

Вместе с другом Део покинул виллу Ферранте и отправился в Неаполь. По дороге у них с маркизом состоялся разговор, в котором фигурировали, главным образом две женщины, - и то были, конечно, две сестры Ферранте.

Део был почти на седьмом небе от счастья, Массимо же, наоборот, находился в самом удрученном состоянии духа. Когда граф спросил его о причине, Массимо признался, что у него ничего не выходит с Миреллой, и что он теряет всякую надежду заслужить ее любовь.

«В чем дело? Почему ты так думаешь?» - спросил Део.

«Вчера я провел с нею несколько часов. Ты не представляешь, как стойко она держалась, как хорошо скрывала свои истинные чувства. О тебе не сказала ни слова. Была вначале как будто весела, радостна, когда я вошел, - даже улыбалась мне… Ее мужество и сила духа просто потрясли меня. Чтобы чем-то занять время, начала расспрашивать меня о моем намерении жениться, о том, нет ли у меня избранницы сердца…»

«Ну-ну. И что ты ей ответил? Намекнул, что твое сердце несвободно?»

«Да, - со вздохом сказал Массимо. – Но я не ожидал таких вопросов и, конечно, растерялся. Смутился. Я даже толком не помню, черт возьми, что отвечал…»

«И она не догадалась, что речь идет о ней самой?»

«Мне кажется, в конце концов, догадалась. Она сразу стала холодна и неприступна. Сказала, что устала, что ей хочется остаться одной. Я уехал от нее убитый. Как я мог говорить ей о своей любви?! Ее рана так свежа, а я лезу со своими признаниями!»

«Но сегодня я видел: она явно была расстроена, что помолвка будет не на вилле, и она не сможет присутствовать на ней».

«Ты считаешь, ее ЭТО расстроило?! Она убита горем из-за того, что ты женишься на другой. Тем более – на ее сестре!»

Део очень огорчился за друга. То, что Мирелла убивается по нему самому, но скрывает свои чувства, казалось ему маловероятным. Но, вполне может статься, что, разлюбив жениха, она не полюбит своего кузена. Део по-прежнему считал Миреллу пустоголовой девчонкой, недостойной Массимо; но страдания последнего были ему близки и понятны, и ему было очень обидно и досадно, что бывшая невеста не замечает всех достоинств его друга.

Достигнув города и простившись с Массимо, Део объехал многочисленных друзей семьи и родственников, и пригласил всех на завтра к себе во дворец, не говоря, однако, причины. Он и его невеста решили сделать всем сюрприз, и родители Летиции не были против.

«Конечно, многим покажется странным, что мы вдруг расторгли вашу помолвку с Миреллой, и вы женитесь на Летиции, - сказал, между прочим, маркиз Ферранте, - но этому можно найти несколько объяснений, и довольно простых, которые всех устроят. Летти – старшая моя дочь; а обычай выдавать дочерей по старшинству еще никто не отменял; к тому же, я намекну кое-кому из гостей, что она, как первенец, получает большую долю приданого. Наше с женою желание соблюсти обычай плюс ваша расчетливость, – все вполне поймут это и даже одобрят».

Део было все равно, сочтут ли его алчным или нет; вообще все равно, кто и что подумает о его женитьбе на Летиции. Он получит ее, и это было главное!



В самом радужном настроении он взбежал по ступеням, спросил на ходу у лакея, где его мать, и, получив ответ, что та ждет его в столовой, направился туда.

Старая графиня сидела во главе очень длинного обеденного стола в мрачной, обставленной темной мебелью, столовой. Кресла здесь были столь широкие, с таким высокими подлокотниками и спинками, что на них не сидели, – в них утопали. Как часто казалось Део, когда он обедал в этой комнате, - предки семейства Сант-Анджело отличались поистине богатырским телосложением. То были седалища для великанов; а теперь они стали собственностью карликов.

Дворец Сант-Анджело вообще весь был мрачен и темен; Део думал порой, что чрезмерная разговорчивость его матери объясняется вечной боязнью встретить здесь какого-нибудь призрака; и что именно страх перед привидениями заставляет ее болтать без умолку, что со временем превратилось в скверную привычку.

Део вошел и, подойдя к креслу, в котором утопала графиня, поцеловал ее руку. Он ожидал взрыва негодования по поводу своего столь долгого отсутствия, но мать лишь похлопала его по щеке сухой ручкой:

- Амедео, сынок, мы тебя заждались!

- Мы? – он недоуменно поднял бровь.

- У нас гость. Вернее – гостья, - хихикнула мать. Део поднял голову. И увидел в одном из ближайших кресел гостью матери. И застыл, узнав ее.

Синие глаза; рыжие, замысловато уложенные, перевитые крупным жемчугом, волосы; ослепительная улыбка. То была жена венецианского дожа, Фульвия Градениго.



34.

…Предыдущей ночью те немногие, что по каким-то причинам оказались на улицах Неаполя, слышали непривычную для их города и малопонятную брань на венецианском диалекте, которую изрыгал медленно бредущий, то и дело сплевывающий на землю и шатающийся, как пьяный, мужчина; причем хриплый голос его был странно шепеляв.

То был Клаудио; казалось, он шел, куда глаза глядят; но, ближе к рассвету, вдоволь попетляв по узким улочкам, он добрался до приютившейся у северной стены города маленькой гостиницы, в дверь которой долго ломился, пока ему не открыла заспанная служанка.

Клаудио, все с теми же проклятиями, но произносимыми уже вполголоса, поднялся по расшатанной лестнице на второй этаж, затем, пройдя по неширокому коридору, остановился перед одной из дверей и, нашарив за пазухой ключ, открыл ее и вошел.

В маленькой комнате не было очень темно, - на столике в углу горела одинокая свеча.

- Клаудио! Это ты? – раздался женский голос, и с кровати навстречу вошедшему поднялась стройная фигура.

- Я, синьора, - ответил молодой гондольер.

- Где ты был, негодяй? Ты отсутствовал всю ночь! – резко сказала женщина.

- Я был… – казалось, Клаудио не слишком хочется отвечать; но он, наконец, произнес: - я ходил к палаццо герцога Бузони.

- Вот как, - женщина взяла свечу, затем, неслышно ступая босыми ногами, совершенно обнаженная, подошла к нему вплотную. – А что у тебя с голосом?

- Ничего, синьора.

- Как ничего? Ты шепелявишь. Открой-ка рот.

Клаудио снова слегка помедлил, но затем выполнил приказ. Женщина поднесла к его лицу свечу и негромко рассмеялась:

- О, Мадонна, где же твой передний зуб, мой прекрасный гондольер? Уж не его ли ты искал всю ночь?

Клаудио пробурчал нечто невнятное, но очень похожее на очередное ругательство. Синьора снова засмеялась:

- И кто же так тебя приласкал? Лакеи герцога?

- Нет.

- Или твоя невеста Ариенна, то бишь, теперь уже Летиция? Уж не добился ли ты встречи с нею?

- Я ее видел, - мрачно сказал Клаудио. – Но это сделала не она.

- А кто же?

- Какой-то придворный хлыщ, граф. Он сначала признался ей в любви. Сделал предложение. Она отказала ему и убежала от него в сад, а я ее догнал. – И он довольно подробно изложил свою встречу с бывшей невестой. Синьора слушала внимательно; временами в озаренных пламенем свечи синих глазах ее вспыхивали и гасли огоньки. Когда гондольер сказал, что Ариенна призналась ему в своей беременности, синьора странно усмехнулась.

- Вот как! – протянула она. – А она не сказала тебе, как и с кем она сделала ребенка?

- Нет, ничего не сказала.

Она тихо, как будто с облегчением, вздохнула, и тут же спросила:

- А тому графу она тоже сказала о беременности?

- Не знаю. Вряд ли.

- Ставлю сто золотых, что нет. В отличие от тебя, он наверняка знатен и богат. И ее отказ – всего лишь ловкий прием. Уверена, твоя бывшая невеста знает, как довести мужчину до алтаря…

- Она не такая.

- О, конечно! Она святая… вот только почему-то с чьим-то приплодом в животе. Ну, ладно, что же было дальше? Как этот отвергнутый ею граф лишил тебя зуба?

Клаудио продолжил рассказ. Вдруг синьора встрепенулась:

- Део! Ты сказал – она называла его Део?

- Ну, да. А что? Это имя вам знакомо?

- Как будто нет. Но давай-ка теперь поподробнее, о чем он говорил с твоей бывшей невестой.

- Я слышал не все, - и гондольер рассказал, что успел подслушать.

Она была вся внимание.

- Синьора, вы с самого начала что-то от меня скрываете, - сказал Клаудио, видя это. – Может, настала пора выложить карты на стол?

- Мой прекрасный гондольер, - женщина поставила свечу на пол, закинула руки на плечи Клаудио и прижалась к нему пышной грудью, - я уже говорила тебе: всему свое время.

- Мне это не нравится, - пробормотал он сумрачно; однако, не выдержал, начал шумно дышать и, обхватив огромными ладонями ее упругие ягодицы, прижал их к своим чреслам. - Когда я пришел к вам в Венеции, все рассказал об Ариенне и попросил вас помочь мне и дать денег на дорогу до Неаполя, вы вдруг пожелали поехать со мной. Это сразу показалось мне странным, - ведь все это с вами никак не связано.

Она потерлась бедрами о его бедра, и он застонал.

- Я хотела только помочь тебе, - промурлыкала она. – Один, в чужом далеком городе, без связей… Мало ли что могло с тобой приключиться. А я вовсе не намерена лишиться столь хорошего любовника. К тому же, вся эта история с твоей невестой, вдруг оказавшейся дочерью маркиза Ферранте, показалась мне такой… забавной. И разве я мало помогла тебе? Выяснила, где живет маркиз, и даже где находится его загородная вилла; и про бал у герцога Бузони тоже узнала. И про историю, которую сочинила Ариенна, и которой поверили все, об ее прошлом, - тоже. Ты должен быть благодарен мне.

- Я и сам мог бы все это узнать, - пробурчал Клаудио.

- О, да! Но на это ушло бы куда больше времени. И не показались ли бы кому-нибудь странными твои расспросы о маркизе Ферранте и его старшей дочери?

- С чего бы? Ведь вы одели меня как торговца. Я мог бы притвориться, что хочу предложить маркизу что-нибудь: ткани, например.

- С твоей физиономией и фигурой ты мало походишь на торговца, - фыркнула она. – А, если б тебя вдруг начали расспрашивать подробнее о твоих тканях, что бы ты делал? Ты и полслова не сказал бы. Да и весло, которым ты управляешь всю жизнь, у тебя на лбу уже отпечаталось. А вот я, как твоя жена – жена торговца – сразу сумела расположить к себе и хозяина гостиницы, и его жену, и всех, с кем встречалась и расспрашивала об Ариенне.

- Что ж, ваша правда, - вздохнул Клаудио.

- Так вот: я тебе нужна. Скажи мне спасибо. И не задавай больше глупых вопросов. В свое время я расскажу тебе все. Если захочу. – Она поглаживала топорщащуюся ткань на его штанах. – А пока… пока мы можем заняться кое-чем поинтереснее. Мне нравится то, что чувствуют мои пальцы. Забудь о своем зубе; пока у тебя на месте то, что они сейчас обхватили, женщины будут обожать тебя и с дыркой во рту.

Клаудио и сам был такого же мнения. Он легко подхватил ее на руки и понес к постели. Бросил на кровать и начал стаскивать одежду.

- Зачем ты ходил ко дворцу герцога? – вдруг спросила она резко, привставая на локтях. – Ведь я говорила: ничего не делай, не посоветовавшись со мной. Предупреждаю: если ты еще раз ослушаешься меня, выплатишь мне все, что задолжал за эту поездку!

- Простите, - насупился он. - Но мне очень было надо. Я ходил, чтобы увидеть Ариенну.

- Зачем, о, Мадонна?

- Вы не понимаете? Я люблю ее. – Клаудио посмотрел на синьору; но она не разгневалась на это признание. Она раскинулась на постели и приглашающе поманила его к себе. Тогда он повалился на нее и грубо раздвинул ей ноги коленом. Она только рассмеялась и обвила ими его бедра.

- Отчего вы, мужчины, так часто говорите о любви к одной, лежа с другой?

Он не ответил; он укусил ее сосок и резким толчком вошел в нее, заставив ее вскрикнуть и выгнуться дугой. Она вцепилась в его светлые кудри и поспешила за ним, подчиняясь его темпу, повторяя лишь:

- Да, да, да, мой прекрасный гондольер!..



Когда он захрапел, она соскользнула с кровати и, подойдя к окну, встала так, чтобы прохладный ветерок, дувший с моря, овевал ее потное разгоряченное тело.

«Что ж, - сказала она про себя, - новостей много, и самое время разложить их по полочкам. Амедео Сант-Анджело сделал предложение этой девчонке. А она отказала ему, хотя беременна от него. А если не от него? Нет, другого быть не может. После изнасилования едва ли она смогла бы так быстро оказаться еще в чьих-то объятиях. О, граф, вы настоящий мужчина, и не потеряли даром времени в моем подземелье!»

Она зло усмехнулась.

«Итак, они встретились, и совсем не так, как я планировала, - продолжала размышлять она, - но к худшему ли это? Или это мне только на руку? Интересно, как произошла их встреча. Жаль, что я не присутствовала при ней. Она его, безусловно, узнала. А он? Помнит ли он хоть что-то из того, что случилось с ним в Венеции? Врач говорил, что это невозможно. Но вдруг?

Может, поэтому он и просит ее руки, что вспомнил? Может, он и об ее беременности знает? Едва ли. Тогда он не просил бы – требовал. Ах, как плохо, что мне так мало известно об их отношениях, его и этой девчонки!

Она отказала ему. Назвала негодяем и убежала. Но потом, прося за Клаудио, называла его Део. – Она прищурилась. - Странно. Не «граф», не «ваше сиятельство», а просто «Део»! Как будто между ними, с тех пор как она появилась в Неаполе, уже что-то есть. Возможно ли это? Я помню, какой ужас стоял в ее глазах в подземелье, когда я спросила ее о нем… А теперь он для нее – Део! Уж не влюбилась ли она в него?..

Но я могу все выяснить, - ее глаза загорелись. – Это не так уж сложно. Уже сегодня я все узнаю! И действовать, исходя из того, что выяснится.

А пока понятно одно: он хочет жениться на этой девчонке, он даже уверен, что сможет расторгнуть помолвку с Миреллой Ферранте. – Она закинула голову назад, подставив ветерку налитые груди с припухшими от укусов Клаудио сосками, и потянулась всем своим великолепным телом. - А ваши желания, дорогой граф Сант-Анджело… милый Део… всегда будут идти вразрез с желаниями Фульвии Градениго. Вы сами виноваты в этом. И настает пора вам почувствовать это».

Клаудио перестал храпеть. Она оглянулась на него, - он перевернулся на живот и затих.

«А с этим что делать? Он глуп, но не настолько, чтоб не начать подозревать меня. Я была неосторожна; когда мы встретились в Венеции, и он все мне рассказал об Ариенне, не смогла скрыть своих чувств. Ведь я считала девчонку сбежавшей или покончившей с собой! А тут – такая новость.

Слава Богу, что я тогда велела этой дурочке молчать; если бы она проболталась Клаудио о подземелье, о Део и обо мне… Хотя, кто знает, насколько можно верить ее клятве. Такие с виду простушки очень часто оказываются хитрыми и лживыми. Ее честные глаза могут обмануть любого; но не меня.

Не продала ли девчонка мою брошь? Это украшение может скоро понадобиться. Впрочем, если и продала, – у меня ведь с собой вторая такая же. В свое время я хотела, чтобы одну Амедео подарил невесте, а вторую надела та, которую он изнасилует. И чтобы невеста увидела эту брошь на незнакомке и догадалась, что здесь что-то не так.

После этого незнакомка обвинила бы графа в насилии над нею, и ему было бы сложно отвертеться.

Но мои люди оказались чересчур алчными, они украли брошь у Део. Хорошо, что я узнала об этом и вернула ее себе!

И, пусть у Миреллы Ферранте нет броши, - но она должна быть у Летиции Ферранте. Део видел это украшение и, конечно, узнает, если Летиция его наденет.

Надо всем этим надо еще подумать. А пока… пока Клаудио. Что делать с ним?

Нет, он мне еще пригодится, - она подошла к постели, села на ее край и провела пальцами по бугрящейся мускулами широкой спине молодого гондольера. – Но надо держать его на привязи и не давать ему воли. А то он еще наделает дел со своими любовью и ревностью. Я пригрозила ему, что потребую назад деньги; достаточно ли этой угрозы, чтобы он поумнел? Будем надеяться, что да».

Она легла рядом с Клаудио. Он повернулся на бок, и ее пальцы тут же заскользили по его бедру к паху.

- Просыпайся, мой прекрасный гондольер, - сказала она вполголоса, - у нас немного времени. Слышишь меня? Сегодня мы расстанемся, и я не знаю, когда мы вновь сможем насладиться друг другом…



35.

…Правила вежливости возобладали, наконец, над неприятным изумлением, которое Део испытал, увидев гостью; он поклонился и пробормотал что-то о счастье видеть ее вновь.

- Я взяла на себя смелость воспользоваться гостеприимством вашего дома, синьор Сант-Анджело,- с обворожительной улыбкой проворковала Фульвия, - и нашла в вашей добрейшей матушке радушнейшую и заботливейшую хозяйку из всех мне известных дам.

- Я не могла поступить иначе, дражайшая Фульвия. Ведь мне известно, как прекрасно вы с вашим многоуважаемым и достопочтенным супругом приняли моего сына в своем венецианском палаццо, - в ответной улыбке старой графини было столько меда, что Део почувствовал приторный вкус во рту.

Похоже, его мать и жена дожа уже нашли общий язык и прекрасно поладили. Что немудрено: первая любит лесть, болтовню и сплетни; вторая наверняка быстро раскусила это и извлекла из своего арсенала весь запас любезностей, тонких - и не очень - похвал и захватывающих историй, которыми можно попотчевать хозяйку дома.

- Любезная синьора Градениго скрасила мне часы ожидания, - продолжала мать Део, - и они пролетели незаметно, за закусками и вином. Но садись же; я велю подавать обед.

Део очень хотелось найти предлог, чтобы отказаться от обеда и покинуть дам; но в голову ничего не пришло, и он вынужден был сесть за стол напротив Фульвии.

- Где ты был так долго? – спросила мать. – Что там эта бедняжка Летиция Ферранте, чем она больна? Неужто совсем плоха? Судя по лицу врача, когда он явился перед нами, ей недолго осталось.

- Поверьте, она вовсе не собирается умирать, - резче, чем ему хотелось, сказал Део. – Настолько не собирается, что вы сможете завтра поздравить нас с нею с помолвкой, а через две недели – обнять ее как свою невестку.

Судя по воцарившемуся долгому молчанию, мать пыталась осмыслить преподнесенную им новость. Фульвия же спокойно смотрела на него. На лице ее читалось лишь легкое светское любопытство – и ничего более.

- Прости, дорогой мой мальчик, - наконец, произнесла старая графиня, - я, наверное, к старости становлюсь глуховата. Ты что-то сказал о помолвке и свадьбе?

- Именно, матушка. Завтра здесь, в нашем палаццо, я обручаюсь с Летицией Ферранте. А через две недели мы женимся.

- С Летицией? Но ты же помолвлен с ее сестрой! – воскликнула изумленно мать.

- Мы расторгли помолвку с Миреллой. Я женюсь на Летиции. – И, прежде чем она начала расспросы, как и почему это произошло, он произнес быстро: - Я пригласил на завтра в наш дворец много гостей, прошу вас, распорядитесь, чтобы все было готово к семи вечера.

- Вы слышали, моя дорогая Фульвия? Вот они, молодые люди! Хотят – обручаются; хотят – расторгают помолвку и тут же очертя голову женятся на ком-то другом. А расхлебывать все это приходится нам, их родителям!

- Должно быть, многоуважаемая синьора Сант-Анджело, у вашего сына была серьезная причина для такого поступка, - прикрывая длинными ресницами чуть раскосые, приподнятые к вискам, глаза, отвечала Фульвия.

- Причина тут одна: они не хотят слушаться старших. Своеволие – вот отличительное качество молодых. Мой вам совет, драгоценная Фульвия: воспитывайте своих детей в строгости, не балуйте их и не брезгуйте розгами; они должны учиться повиноваться с младенчества.

- Ваш совет бесценен, многоуважаемая синьора; я непременно воспользуюсь им, когда Господь пошлет нам с супругом деток.

- Так, так; ты видишь, Амедео, перед тобой сидит действительно умная женщина. Жаль, что она уже замужем; право, я была бы счастлива, стань она моей невесткой!

- А как я была бы рада такой мудрой свекрови! – подхватила громко Фульвия, в то же время насмешливо улыбаясь Део. – И такому красивому мужу, - но это уже было произнесено чуть слышно, воркующим грудным голосом, с легкой хрипотцой.

Део напрягся. Она шутит – или говорит серьезно? Ее не поймешь. Но ее слова всколыхнули вновь воспоминания о Венеции и его с ней отношениях. А ее голос… Именно эти нотки в нем чем-то взволновали Део. Чем? Что в них такого? Он сделал усилие, чтобы понять, - но у него не получилось.

Он посмотрел на нее. Она улыбнулась ему вновь, и он подумал, что она отнюдь не так хороша, как казалось ему в Венеции. Почему он счел ее тогда такой уж красавицей? Но, черт ее возьми, красавица или нет, как же не вовремя она появилась в Неаполе!

- Ну, хорошо, Летиция так Летиция, - продолжала, между тем, графиня, - может, оно и к лучшему. Мирелла Ферранте чересчур избалована и взбалмошна. А Летиция воспитывалась в монастыре, она должна быть скромна и послушна. Только уж не передумай, сынок, снова к завтрашнему дню. Не переживай, дорогой: твоя старая мать все подготовит. Сколько будет гостей?

- Около ста.

- Будь спокоен, мы встретим их так, что они навсегда запомнят этот праздник! Синьора Фульвия, надеюсь, вы также почтите его своим высоким присутствием?

- О, да, дражайшая синьора Сант-Анджело. Благодарю вас за столь любезное приглашение. – И снова быстрый лукавый взгляд на Део.

Он злобно ковырял ножом жаркое. Пригласить жену дожа должен был он, а не его мать; он забыл о правилах приличия и теперь раскаивался в этом. В конце концов, его, действительно, прекрасно приняли в Венеции, и ему не на что было жаловаться… почти не на что.

Чтобы загладить свою оплошность, он решился и начал разговор с ней:

- Что привело вас в наш город, синьора Градениго?

- Желание развлечься, уважаемый синьор. Мне давно хотелось побывать в вашем достославном городе.

- Да, Неаполь – город пышный и прекрасный, - вставила мать Део.

- К тому же, мой супруг очень настаивал на поездке; он сказал, что это поможет мне развеяться и забыть кое-что, случившееся со мной в Венеции.

- И что же вы должны забыть? – холодно осведомился он.

- О, Амедео, это такая история! – воскликнула старая графиня. – Ты должен непременно ее услышать! Уважаемая Фульвия, расскажите моему сыну о вашем приключении и его последствиях!

- Боюсь, драгоценная синьора Сант-Анджело, что графу это будет не слишком интересно… – протянула жена дожа, с подрагивающей улыбкой в уголках губ.

- О, нет, я с удовольствием послушаю вас, - сказал Део, откидываясь на спинку кресла с бокалом вина в руке.

- Ну, хорошо. Слушайте. Не так давно, около месяца назад, во время карнавала, я гуляла с моим сопровождающим, почтенным стариком, по городу. На одной из площадей на нас неожиданно напали несколько бандитов. Моего спутника оглушили, меня же схватили, приставили кинжал к горлу и потребовали денег. К счастью, при себе у меня был кошель, и его содержимое удовлетворило разбойников. Они скрылись в темноте…

Део пригубил вино, но не ощутил его вкуса. Воспоминания снова нахлынули. Несомненно, Фульвия рассказывает о том вечере, когда он встречался с ней и попал в руки тех, кто пытал его. Но она не упомянула о встрече с ним, - наверняка намеренно.

- Я вернулась в свой дворец, куда затем доставили и раненого старика. Муж мой был в отъезде; я не хотела говорить ему о происшедшем, тем более, что я не пострадала, отделавшись лишь испугом. Я попросила и моего сопровождающего молчать, но он был верным слугой и, когда мой муж вернулся, все ему рассказал.

Марио – так зовут моего любимого супруга, уважаемая синьора Сант-Анджело, – был необычайно взволнован этим происшествием. Он расспрашивал меня о нем, требовал таких подробностей, что я поняла: это неспроста. Самый странный вопрос, который он мне задал, был такой: не было ли среди тех разбойников женщины.

Я же мало что могла рассказать. Бандиты были все в масках и плащах, я не видела их лиц, а говорил со мною только один, с хриплым голосом.

В конце концов, я не выдержала и попросила у Марио объяснений сему подробному допросу. И он рассказал мне, что, являясь одним из Совета Десяти, ведет расследование преступлений шайки бандитов, промышляющих в Венеции. И что во главе этой шайки, по слухам, находится женщина…

Део вдруг почувствовал, как задрожала рука, в которой он держал бокал. Он поставил его на стол и взглянул на Фульвию. Она остановила рассказ, переводя дыхание, и пристально смотрела на него; синие глаза ее в полумраке горели каким-то демоническим огнем.

- Представляешь, дорогой Амедео? - вставила мать. – Женщина во главе бандитов! Такое возможно только в Венеции! Уж извините, драгоценнейшая Фульвия, но в вашем городе царит разврат, а он – родной брат многих преступлений!

- Вы, как всегда, правы, любезная синьора Сант-Анджело, - тотчас согласилась Фульвия, - но я продолжу, с вашего позволения. Это было не все, что поведал мне об этой банде мой дражайший супруг. Оказывается, она грабила в основном хорошо одетых молодых людей, причем не только грабила…

- Вот здесь самое интересное, Амедео! – вставила его мать. Но и без ее реплики Део весь превратился в слух, хотя внешне старался сохранить хладнокровие.

- Несчастных молодых мужчин нередко отвозили, с завязанными глазами, в некое подземелье, где подвергали пыткам…

Део словно наяву увидел подвал, почувствовал сырость, услышал писк и возню мышей. Ощутил повязку на глазах и путы на руках и ногах. Почувствовал боль в когда-то растянутых на дыбе суставах, мышцах и сухожилиях…

- …После чего бросали у стен какого-нибудь монастыря, где их находили монахи. Главное здесь то, что несколько таких ограбленных и подвергшихся истязаниям юношей слышали, что приказ пытать их отдавала женщина. Некоторых же не только пытали, – их опаивали, и тогда эта женщина предавалась с ними извращенным утехам.

- Представляешь, Амедео? – воскликнула его мать, и его передернуло, потому что она явно смаковала каждую подробность. – Предавалась извращенным утехам! Гореть этой мерзавке в адском пламени!

- Истинно так, многоуважаемая синьора, - поддакнула Фульвия.

Сердце Део на мгновение остановилось, затем забилось быстрыми, неровными толчками. Он ощущал, что вся кровь отхлынула от лица. Ему хотелось встать и уйти, - но он удерживал себя силой воли. Он должен узнать все до конца!

А между тем Фульвия продолжила:

- Конечно, большинство тех, кого ждала столь незавидная участь, предпочитали молчать обо всем, - на что и был, вероятно, расчет предводительницы шайки. Но несколько молодых людей все же обратились к властям. Моему супругу было поручено расследовать это дело, и он посвятил ему не один месяц. Женщина, которую он разыскивал, получила в Совете Десяти прозвище «Венецианской Потаскухи». Долгое время о ней и ее приспешниках ничего не удавалось узнать. В конце концов, был пойман один разбойник из шайки; на допросе он начал говорить. Вскрылись подробности, заставившие моего супруга содрогнуться от ужаса и отвращения.

Женщина, занимавшая место предводителя банды, была очень молода, происходила из почтенной, хотя и бедной, семьи, и жила вдвоем с матерью. Имела она и жениха – молодого гондольера. Но склонность к жестокости и насилию, необычная и противоестественная для столь юного существа, да еще и женского пола, владела ею с детства. Возможно, сказалось тут влияние дяди девушки, который был палачом, и на работу которого она нередко приходила смотреть…

- Палачом… – пробормотал Део, чувствуя, как на висках выступает холодный пот, а в голове начинает бить молот.

- Да, граф. Девица на людях изображала из себя честную порядочную девушку; Венецианская Потаскуха была прекрасной лицемеркой, и могла обмануть кого угодно ласковыми речами и тихим скромным видом. А сама сколотила шайку разбойников, подговорила и дядю помогать ей, и промышляла таким образом довольно долгое время.

Когда муж со стражей явились арестовать ее, оказалось, что ее и след простыл. Ее мать накануне умерла; вероятно, она узнала о том, чем занимается ее дочь, и у нее не выдержало сердце. Свою банду Венецианская Потаскуха, судя по всему, распустила, домик продала – и исчезла из Венеции. Ее жених ничего не знал; его схватили, но затем отпустили, поскольку убедились в его невиновности. Он был убит горем и повторял без конца, что только накануне невеста призналась ему, что ждет от него ребенка…

- Ждет ребенка? – спросил Део, сам не узнавая свой хриплый срывающийся голос. Голова гудела, молот бил в ней уже не один, – их была сотня.

- Так сказал этот гондольер, - кивнула Фульвия. – Но что с вами, синьор Сант-Анджело? Вы очень бледны.

- Ничего, - еле выдавил Део. Потрясенный всем услышанным, он не мог более сдерживаться, обхватил голову руками, закрыл глаза и глухо застонал. Он пытался собрать осколки мыслей и разобраться во всем, что услышал; но чувствовал, что сейчас это будет невозможно.

Однако, у него почти не было сомнений, что все, что Фульвия рассказала, - правда. Она не могла знать многих деталей того, что произошло с ним в подземелье; как не могла знать главного, – что Летиция беременна.

- Простите, я должен покинуть вас, - он встал и, пошатнувшись, вынужден был опереться на спинку кресла. Если бы он взглянул в этот момент на Фульвию, то увидел бы злорадную улыбку на ее безупречно красивом лице. Но у него в глазах было темно, он чувствовал, что вот-вот лишится чувств. – У меня… срочные дела.

- Амедео, куда же ты? - услышал он, будто откуда-то издалека, тонкий голос матери. Он собрал все оставшиеся у него силы – и, не ответив ей, твердым шагом, не шатаясь более, вышел из комнаты.



36.

Утренний сад был прекрасен. Темно-зеленые самшит, мирт, кипарис и лавр оттенялись купами более светлых миндальных, лимонных и апельсиновых деревьев; яркими пятнами выделялись пышные шапки гортензий и роз; разноцветные кусты рододендронов и магнолий пленяли глаз разнообразием оттенков. Несмотря на ранний час, в воздухе уже гудели пчелы; порхали с цветка на цветок бабочки; пели птицы.

Летиция медленно шагала по дорожкам сада, вдыхая тонкие, ещё не густые, ароматы только распускающихся, готовящихся встретить новый жаркий день, цветов и деревьев.

Она плохо спала этой ночью. Ближе к рассвету в комнату вошла мама, присела на кровать рядом с нею, обняла:

- Девочка моя, не спишь? Ну, может, сейчас расскажешь, как это всё с тобой случилось?

Летиция покачала головой, молча уткнулась лицом в ее колени. Как сказать такое, даже если бы она могла, если б не была связана клятвой?..

Отец ни о чем не спрашивал, но по его лицу Летиция понимала, что он о многом догадывается. Он был зол на Део и, если б не состояние старшей дочери, ни за что не отдал бы ее руку графу.

А Мирелла… Конечно, она тоже очень хотела все узнать. Но вела себя удивительно сдержанно. Только крепко обняла сестру и прошептала:

- Когда захочешь, расскажешь. Я не буду приставать, Летти.

Чувствовалось, что эти слова дались Мирелле нелегко. Гораздо легче она отнеслась к самому факту скорой свадьбы старшей сестры и Део, - и Летиция начала догадываться, в чем здесь дело.

Похоже, Мирелла неравнодушна к Массимо. Она очень странно порой смотрит на него, во взгляде тоска. А иногда глядит так, будто убить хочет. И он, кажется, смотрит на нее по-особенному. Не любовью ли к Мирелле объяснялся его всегда грустный взгляд?

Летиция не могла этому не обрадоваться. Лучший друг Део и ее сестра – прекрасная получится пара! И канут в прошлое все разногласия, обиды, ссоры…

Но главным, что предстояло Летиции обдумать, было ее отношение к Део. К будущему мужу. К тому, кто уже овладел ее телом, а в скором времени, после свадьбы, будет владеть и ее рукой. Но – будет ли ее сердце принадлежать ему?..

Она остановилась, сорвала белоснежный благоухающий цветок магнолии, провела прохладными лепестками по пылающей щеке. Ее отношение к графу менялось так же быстро, как облетают эти лепестки. От ужаса – к жалости; от жалости – к пониманию и сочувствию; от сочувствия – к влечению, которое она не понимала, которому сопротивлялась, как могла… Но все было напрасно: ее тело забыло боль, которую причинило ему его тело; она чувствовала: он больше не допустит ее мук и страданий. И исполнит свою клятву – стать самым нежным и верным мужем.

А какое облегчение она испытала, поняв, что он изнасиловал ее потому, что был чем-то отравлен, что его опоили каким-то зельем! Кто это сделал, зачем, - Летиция тоже думала над этим; естественно, в голову ей сразу пришла неизвестная синьора в маске, заплатившая ей и подарившая странный подарок – брошь. Несомненно, это та женщина. Но зачем это ей понадобилось? Это оставалось тайной, и Летиция, сколько ни думала над этим, так и не разгадала ее.

Она решила, в конце концов, поставить точку на прошлом и на Венеции. Она выходит замуж, у нее начинается совсем другая жизнь. У нее будут муж и ребенок, ей надо смотреть в будущее, а не оглядываться назад.

С такими мыслями и чувствами и бродила Летиция по дорожкам сада виллы Ферранте в этот ранний утренний час. Она была бодра и весела; она чувствовала себя на удивление хорошо, и даже о поездке в Неаполь в тряской карете думала спокойно: она была уверена, что на этот раз ей не будет плохо, и она прекрасно перенесет дорогу туда.

Летиция вдруг остановилась, засмеялась, - Господи, как давно она не смеялась! - сбросив туфельки, шагнула в траву, кое-где ещё влажную от ночной росы, и пошла по ней, мягкой и густой. И вспомнила детство, себя и Клаудио, бегущих по такому же росистому лугу, смеющихся, беззаботных… Вспомнила мамин голос, зовущий: «Ариенна! Не беги! упадешь, расшибешься! Ариенна!..»

- Ариенна! – вдруг раздался, в такт ее мыслям, знакомый голос откуда-то сверху, и она вздрогнула. – Ариенна!

Она посмотрела, - и увидела сидящего на высокой, увитой диким виноградом, каменной ограде, которой был обнесен сад, Клаудио.

- Я жду тебя со вчерашнего вечера, - сказал он, зевая, - вчера бродил по саду, думал, встречу тебя, потом забрался сюда и заснул. Как же хорошо, что ты, наконец, появилась!

- Ты ждал меня здесь всю ночь? – ахнула она. – Клаудио, но зачем?! Я думала, что ты давно уехал в Венецию!

Он наклонился и протянул ей руку.

- Хватайся и залезай ко мне, - предложил он. Летиция помотала головой.

- Клаудио, нет.

- Ариенна! Ну, пожалуйста. Я пришел попрощаться. Мы видимся в последний раз. А, ты все еще сердишься за позавчерашнее? Ну, прости меня. Я больше так не буду. Ариенна, милая! Помнишь, как в детстве мы лазали по деревьям? Прошу тебя!

Она, наконец, решилась, подала ему руки, и он помог ей забраться. Мгновение – и она уже сидела рядом с ним.

- Я не сержусь, Клаудио, - сказала Летиция. – Я тебя понимаю. Но, и это правда, сегодня мы видимся в последний раз. Я выхожу замуж. Сегодня у меня помолвка.

- За этого тощего графика? – фыркнул он.

- Да.

- Твой ребенок… от него?

- Да.

- Господь всемогущий, но когда же он успел?! – вскипел Клаудио.

- Это не важно.

- Не важно? Тебе, может, уже нет! Но не мне! Это ему ты продалась за деньги?

Она покачала головой.

- Ты все не так понял тогда, Клаудио.

- Ты говорила, что стала шлюхой! – настаивал он. – Это его шлюхой ты была? А теперь он вдруг берет тебя в жены?

- Клаудио, забудь обо мне и уезжай, - тихо, но твердо, сказала она. – Твоей я уже не буду. Мне жаль. Очень жаль. Но ничего не вернешь.

- Ты любила меня!

- Уже нет. Прости.

- Ариенна… Подумай хорошенько. Богатство, положение, знатность – это все, конечно, хорошо. Но будет ли он любить тебя, как я? Беречь, защищать? Они все кичатся своей честью, - но где была его честь, когда он купил тебя, невинную девушку, и поимел, как ему хотелось?

- Клаудио, я больше не стану слушать…

Она хотела уже спрыгнуть, но он удержал ее.

- Ариенна, прости. Не буду больше. Сама понимаешь, мне все это нелегко. Я-то тебе всегда был верен. Всегда любил. Но, видно, Богу так угодно. Желаю тебе счастья с ним.

- Спасибо, - прошептала она, чувствуя, как на глаза навертываются слезы.

- Я твой друг, несмотря ни на что, Ариенна. Помни об этом. Всегда помни. – Он привлек ее к себе, вытянул толстый длинный указательный палец, неуклюже, стараясь быть осторожным, стряхнул слезинку с ее ресницы. – Если я понадоблюсь тебе, – ты всегда сможешь найти меня в Венеции, дорогая.

- Клаудио, благодарю тебя…

- Не за что. Давай попрощаемся, Ариенна. Поцелуй меня на прощание.

- Н-нет, Клаудио. Я не могу.

- Ну, хотя бы обними.

- Ну, хорошо, - и она обняла его, а он – ее. Он привлек ее к себе, поглаживая ее спину.

- Ариенна, - вдруг сказал он каким-то другим, тревожным, голосом.

- Что? – она подняла к нему лицо, - и он неожиданно впился жадным поцелуем в ее рот. Она ахнула, попыталась оттолкнуть его, но его руки, его грудь были словно из стали. Его губы были тоже твердыми и грубыми, язык – сильным и властным. Она застонала, пытаясь сопротивляться его напору… И тут он сам оторвался от нее.

- Прощай! – он встал и одним прыжком оказался внизу, на идущей вдоль стены дороге. – Прощай! – он махнул ей рукой – и пошел по дороге в сторону Неаполя.

Летиция начала спускаться вниз, как по лесенке, осторожно ставя ноги в переплетения виноградных лоз. Она слышала голос Клаудио, напевавший какую-то веселую венецианскую песенку. Он был уже далеко.

Платье ее зацепилось за засохшую лозу, она занялась им – и едва обратила внимание на неторопливый цокот копыт за стеной. Да и с чего бы? Какой-то всадник медленно проехал мимо, вот и всё.

Она освободила ткань и направилась к вилле. Около крыльца ее ждал лакей. Он поклонился ей и сообщил:

- Вам письмо, синьорина.

- Мне? – удивилась она, принимая письмо. Но тут же поняла: конечно, это от Део!

Она взяла в руки плотный надушенный конверт и поспешила к себе в комнату. Распечатала и, подойдя к окну, развернула бумагу и прочла… И, побледнев, упала в стоявшее рядом с окном кресло. Письмо выпало из ее пальцев и белой птицей опустилось на ковер. Оно было более чем коротким; всего одна фраза, но носящая необыкновенно зловещий смысл и сразу напомнившая о прошлом, которое Летиция столь твердо решила забыть.

Она почувствовала себя царем Валтасаром и будто увидела руку, пишущую на стене огненные слова*. Вот только вместо четырех загадочных слов «Мене, мене, текел, упарсин» было написано тоже четыре слова, но на вполне понятном итальянском: «Сегодня вечером наденьте брошь».



* Из Библии. В Ветхом Завете рассказывается о пире последнего вавилонского царя Валтасара, который решился на кощунство: приказал принести золотые и серебряные священные сосуды из храма Иерусалимского, чтобы пить вино из них. Когда пир был в самом разгаре, некая невидимая рука на стене зала начертала письмена: «Мене, мене, текел, упарсин», которые, как их истолковал царю пророк Даниил, предвещали скорую гибель и царству Вавилонскому, и самому царю. В ту же ночь Валтасар был убит.



37.

Мирелла проснулась в это утро в скверном настроении. Выместила она его, естественно, на Аннализе: сначала горничной попало за то, что под рукой у госпожи не оказалось зеркала; затем – за то, что, расчесывая госпоже волосы, она дважды дернула их и сделала больно; наконец, Аннализа получила выговор за то, что в комнату принесли свежий букет не розовых, а белых роз. Хотя накануне Мирелла как раз требовала белые.

Аннализа была расторопной и смышленой девушкой, но еще не научилась читать изменчивые мысли своей госпожи, и вздохнула с большим облегчением, когда синьорина начала завтракать и отослала ее.

Сегодня Мирелла решила встать с постели. Ей ужасно надоело лежать. Покончив с легким завтраком, она спустила ноги с постели, встала на одну правую ногу и прыжками добралась до окна, выходившего на подъездную аллею.

Здесь Мирелла опустилась в кресло, отодвинула занавеску на окне и приготовилась к ожиданию. Ждала она, конечно, Массимо. Был еще только восьмой час, но вдруг он приедет пораньше? Он ведь знает, что на вилле Ферранте никто не встает поздно.

Она рассеянно наблюдала за приготовлениями внизу. Карета уже стояла у крыльца; кучер приторачивал к задку большую корзину; вдалеке конюхи чистили лошадей.

Вдруг Мирелла замерла: из сада шла ее сестра. Лицо у нее было умиротворенное, спокойное. Лакей подошел к ней, подал ей какое-то письмо, она взяла его, недоуменно повертела в пальцах, затем улыбнулась, будто поняв, от кого оно, и поднялась по ступеням, исчезнув из поля видимости.

«От Део, наверное», - решила Мирелла. Это удивительно, но ей совершенно все равно, что тот, кто был еще вчера утром ее женихом, помолвлен с Летти и скоро женится на ней.

Ее, Миреллу, волнует только Массимо. И она даже рада, что Летти совсем скоро выйдет замуж. Потому что, похоже, Массимо влюблен в ее старшую сестру.

Почему она сделала такой вывод? Да много почему. Вчера вечером она расспрашивала о том, как Летти стало плохо, и как Массимо нес ее на руках, Аннализу, которая при этом присутствовала. Горничная с превеликим удовольствием и во всех подробностях описала эту сцену, особенно расхваливая чуткость и предупредительность его светлости маркиза по отношению к синьорине Летиции.

- Уж он так ее нес, так нес, будто драгоценность какую, - говорила, весело блестя глазами, горничная, - не дышать старался. И подхватил-то как вовремя, неровен час, сестрица ваша на пол бы упала, а его светлость – тут как тут!

Мирелла слушала, кусая губы. Ей казалось, что только ее Массимо мог нести с такой нежной заботливостью; что она – единственная, к кому он так отнесся; но вот – пожалуйста, он и с Летти повел себя так же! Если не еще нежнее…

Вчера она очень пристально наблюдала за ним. И заметила, что он был серьезнее и задумчивее, чем обычно. Не потому ли, что Летти ждет ребенка, и она и Део решили пожениться? Массимо хорошо скрывает свои чувства, но, наверное, для него тоже стала полной неожиданностью беременность Летти, да еще и от его лучшего друга…

Мирелла плохо спала ночью, металась, мучимая ревностью и подозрениями, постепенно превращавшимися в уверенность: Массимо любит ее сестру! Тщательно скрывает свои чувства, но любит!

Что же ей делать, как быть? Сможет ли он, имея столь цельный характер и такое возвышенное сердце, забыть Летти и полюбить ее, Миреллу?

«Это невозможно, - думала она сейчас, сидя у окна. - Он не разлюбит, я его знаю. Да и за что можно полюбить меня? Я долгие годы была к нему равнодушна, я едва замечала его. Его достоинства, его прекрасная душа, - ничто не тронуло меня. Я эгоистка, я думаю лишь о себе, я злая, отвратительная! И теперь я, такая, как есть, хочу заполучить его? Для этого мне надо, прежде всего, изменить себя. Стать хоть немного похожей на него, - стать умнее, благороднее. Научиться быть терпимее к другим, делать добрые дела. Вот Аннализа. За что я сегодня была с ней так груба? Она хорошая девушка, всегда старается угодить. А я накричала на нее, - и не потому, что она вправду сделала что-то не так, а просто потому, что у меня плохое настроение. Надо загладить это!»

Она позвонила в колокольчик. Явившаяся Аннализа была изумлена, когда госпожа вдруг обласкала ее и подарила ей одно из своих почти новых платьев и красивые бусы из кораллов. Когда горничная, низко присев, удалилась, бормоча слова благодарности, Мирелла почувствовала себя немного лучше.

«Отныне всегда буду такой! – пообещала себе девушка. – Делать добрые дела приятно, и это облегчает сердце… Господи, но когда же ОН появится?!»

Будто отвечая на крик ее сердца, в конце аллеи появился всадник. Мирелла привстала на одной ноге. Он!!

Он ехал шагом, и она вся извелась, пока он не приблизился. Затененное полями шляпы, лицо его показалось ей угрюмым; когда же он бросил поводья подбежавшему конюху, спешился и снял ее, Мирелла увидела, что Массимо и впрямь очень серьезен; лоб его был нахмурен, рот крепко сжат.

«Он вовсе не рад быть здесь! Но почему? Зачем тогда вообще было приезжать?»

Ответ был прост: он здесь, чтобы увидеть Летти перед ее отъездом в Неаполь. Он приехал вовсе не ради нее, Миреллы.

Он шагнул на крыльцо, и она, задернув занавеску, смотрела из-за нее, как он поднимается по лестнице. «Если сейчас он взглянет на мои окна и улыбнется, - значит, он приехал ради меня!» - загадала она.

Он поднял голову и взглянул, казалось, прямо на нее; и сердце забилось сильнее. Но он не улыбнулся, даже, кажется, стал еще мрачнее. «Все кончено, - убитым голосом прошептала Мирелла, - я ему не нужна!»



Массимо, действительно, явился на виллу Ферранте в самом мрачном расположении духа. Увиденная неподалеку сцена не выходила у него из головы.

Он и его юный паж подъехали к вилле очень рано, когда солнце еще только начала вставать. Спешить было некуда; маркиз решил посидеть в тени; и всадники, съехав с дороги, которая шла вдоль каменной стены, тянущейся вокруг виллы и ее окрестностей, расположились под соснами на пригорке, а коней пустили пастись. Мальчик-паж вздремнул, прислонившись спиной к стволу; Массимо же лег на расстеленном плаще и предался мечтам.

Естественно, в них главенствовала Мирелла. Сможет ли он завоевать ее сердце? Или всё напрасно, и она никогда не полюбит его? Вчера она была очень серьезна и печальна. Такой он ее еще никогда не видел. События дня произвели на нее глубокое впечатление. Ему не удалось поговорить с ней; но сегодня он надеялся на это. Возможно, ему удастся даже остаться с ней наедине… Но он тут же грустно усмехнулся. Учитывая, что произошло с их старшей дочерью, маркиз и маркиза наверняка распорядятся ни на миг не оставлять Миреллу без присмотра.

Как же, черт возьми, получилось, что Летиция попала в тот подвал к Део? Массимо на какое-то время задумался об этом, но в голову ему ничего не пришло. Део расскажет ему, конечно, когда-нибудь. Пока они на эту тему не разговаривали.

Затем маркиз вновь вернулся мыслями к своей возлюбленной. «Если она назовет меня не кузеном, а просто Массимо при встрече, как позавчера, - то я стану ее мужем!» - загадал он.

…Так прошло какое-то время. Вдруг он услышал оклик: «Ариенна!» и увидел на стене, прямо напротив того места, где он расположился, здоровенного светловолосого мужчину, сидящего спиной к нему. Тот смотрел в сад, куда-то вниз.

Рука маркиза потянулась было к шпаге, но он тут же расслабился и улыбнулся. Конечно, это не вор. Просто парень, ждущий свою возлюбленную – какую-нибудь служанку с виллы.

В самом деле, парень завел с некой Ариенной, стоявшей по ту сторону стены, разговор. Слова до Массимо не долетали; он расслабился и почти забыл о парочке; и потому просто окаменел, когда вдруг рядом с парнем на стене очутилась… Летиция Ферранте.

Они разговаривали как старые знакомые. Массимо по-прежнему ничего не слышал, как ни напрягал слух; он боялся встать и выдать себя, хотя оба сидели спинами к нему и вряд ли могли его заметить.

Разговор продолжался недолго; вдруг Летиция обняла светловолосого верзилу, а тот обнял ее. Массимо вздрогнул. Но это, увы, было еще не все: здоровяк поцеловал ее! Массимо не верил своим глазам. Она как будто попыталась оттолкнуть блондина, но, как показалось маркизу, не слишком напрягала силы.

Затем здоровяк спрыгнул со стены и направился, напевая, в сторону Неаполя. Массимо расслышал слова песенки: несомненно, встречавшийся с Летицией был жителем Венеции.

Маркиз растолкал пажа и велел мальчику ехать за блондином и выяснить о нем все, что только можно, - для последнего поручения он вручил своему шпиону увесистый кошель.

Мальчишка был сметлив и неглуп, Массимо был уверен, что он справится с заданием и не привлечет к себе внимание венецианца.

А сам маркиз вскочил на коня и шагом направил его на виллу. Но виденная сцена не выходила у него из головы. Черт побери, как бы ему ни хотелось промолчать, - он должен, обязан рассказать о ней Део!

… Мирелла при встрече и впрямь назвала его не кузеном, а просто Массимо, но он уже почти забыл о том, что загадал. Он пробыл на вилле совсем недолго, и уехал раньше, чем карета маркизов Ферранте двинулась по дороге на Неаполь, увозя туда Летицию, - бледную и подавленную, но ее состояние списали на боязнь укачивания, - и ее родителей.



38.

Дворец Сант-Анджело в этот вечер был не похож сам на себя: весь освещенный огнями тысяч свечей, оглушенный топотом ног десятков лакеев, снующих по залам и бегающих по лестницам и коридорам; наполненный ароматами сотни блюд, готовящихся на кухне, и звоном посуды, расставляемой в обеденной зале, он преобразился до неузнаваемости.

К семи часам у парадной лестницы выстроилась очередь из подъезжающих экипажей; пышно одетые, блистающие яркими нарядами и драгоценностями гости ступали на синюю бархатную ковровую дорожку, которой были устланы мраморные ступени, и поднимались в вестибюль, где ждали их хозяин – граф Сант-Анджело, и хозяйка дома – его мать.

Графиня, как всегда, в черном, сидела в кресле. Граф был одет тоже во все черное и, как обратили внимание многие гости, был очень бледен, сумрачен и молчалив; он напоминал человека, едва пришедшего в себя после тяжелой болезни.

Впрочем, его мать расточала сладкие улыбки и медовые любезности и за себя, и за неучтивого сына.

Многие гости начинали расспросы о причине столь пышного торжества, но ни граф, ни старая графиня не отвечали на них, и вскоре все пришли к убеждению, что готовится нечто грандиозное. Сплетни и слухи гуляли по залам, где собирались приглашенные.

Не собирается ли старуха снова замуж? Наверное, да. Это объясняет мрачный вид ее сына. О, она вполне способна на такую глупость, - с ее куриным умишком. Ей, верно, надоел ее вечный траур. Что? Найдется ли кто-то, готовый взять ее в жены? Пожалуйста, сколько угодно. Граф Альмафлора, например. Такой же сплетник и дурачок, они будут прекрасной парой.

Да нет, дело не в этом. Вы заметили рыжеволосую красавицу с синими глазами, в алом платье? Она гостит в палаццо Сант-Анджело со вчерашнего дня. Говорят, она приехала из Венеции. Неспроста. Амедео же был там не так давно. Он влюбился в нее – и немудрено, рядом с ней Мирелла Ферранте – невзрачная простушка. Так вот, он разорвал помолвку и собирается жениться на этой венецианке.

Не может быть! нам известно досконально, что маркиз Ферранте с семьей в Неаполе и тоже приедет на торжество. Правда, без Миреллы…

Ну, вот! Это ли не доказательство, что Амедео порвал с ней помолвку?

Да нет, просто Мирелла на днях сломала себе обе ноги. Неудачно спрыгнула с лошади. Говорят, на всю жизнь хромоногой останется. Бедняжка.

Новость, господа! Дама в алом – замужем. Тут ее кое-кто знает. Ее имя - Фульвия Градениго, она супруга венецианского дожа. И, если между нею и графом впрямь что-то есть, то это, хм, свадьбой уж никак кончиться не может…

Так в чем же дело? Зачем нас пригласили?..

Так судачили гости, дожидаясь, наконец, разъяснения со стороны хозяев. Безусловно, Фульвия Градениго, гостья графа и графини, была в центре всеобщего внимания. Она была ослепительно хороша; и если бы здесь нашлись те, кто хорошо знал ее по Венеции, они бы сошлись во мнении, что сегодня ее глаза сверкают ярче, чем обычно, в улыбке ее больше веселья, в движениях – живости. Она была полной противоположностью графу Сант-Анджело и, поставь их рядом, все поразились бы контрасту.

Но прекрасная синьора Градениго будто избегала хозяина дома; да и он ни разу не взглянул в ее сторону. Он вообще, кажется, ни на кого не смотрел. Вернее, смотрел, но не видел. Взгляд его был пуст и будто обращен внутрь себя.



На самом деле Део был как натянутая струна. Он ждал. Все остальное для него не существовало. Он ждал Летицию Ферранте. Ожидание было пыткой; он чувствовал, как временами по вискам стекают капли холодного пота. В то же время, голова его была горячей, и все еще продолжала болеть, – со вчерашнего вечера.

Летиции все не было. Временами ему хотелось, чтобы она вовсе не появилась, - то была бы отсрочка смертного приговора. Временами он жаждал бросить все, вскочить на коня и полететь в ее дворец. Чтобы увидеть ее, объясниться с нею и покончить разом с этой невыносимой мукой.

Рассказ Массимо, - разговор вышел коротким, Део было некогда, - лишь поставил окончательную точку в терзавших его подозрениях. Део сразу узнал по описанию жениха Летиции… то есть, Ариенны. Део не взбесился, не разъярился, как, наверное, ожидал Массимо, - он лишь холодно усмехнулся и произнес: «Это Клаудио, гондольер». «Тот самый Клаудио?» - изумился маркиз. «Да, тот самый».

Больше Део ничего не сказал. Массимо пытался его расспрашивать, но граф ответил лишь: «У меня болит голова от твоих вопросов. Замолчи или уйди».

«Део, подожди с выводами, - промолвил встревоженный его видом друг, - я отправил за этим Клаудио своего пажа. Мальчик все выяснит о нем. Ради Бога, пока не говори ничего Летиции. Быть может, все разъяснится».

«Все и так ясно», - процедил Део.

«Слушай, я понимаю – сегодня у тебя с ней помолвка, а тут такое… Отсрочь оглашение, пока мы не выясним все».

На что Део расхохотался резким, хриплым смехом: «Отсрочить? Массимо, ты, видно, забыл, что отсрочка невозможна!»

Маркиз нахмурился. «Действительно, с помолвкой и свадьбой нельзя тянуть. Беременности Летиции уже больше месяца, каждый лишний день на счету. Но, Део, призови на помощь разум. не поддавайся чувствам. Не совершай ошибку, в которой потом будешь раскаиваться. Я уверен, – Летиция не виновата и сможет все тебе объяснить. Тут какая-то злая интрига. Чьи-то недобрые происки».

В конце концов, Део просто выставил его за дверь. «Злая интрига, недобрые происки!» Самою же Летицией и затеянные, чтобы выйти за него.

Он пытался расставить все по местам, пытался представить весь замысел Ариенны-Летиции… или как там её… ах, да: Венецианской Потаскухи, - с начала до конца, от Венеции до Неаполя, - но голова раскалывалась, мысли путались. Ясно было одно: как и говорил когда-то Массимо: когда Део опоили в подземелье после пытки, все смешалось в его сознании, поэтому ему привиделось, что он насилует девственницу. На самом же деле, он был близок с Ариенной, которая вовсе не была невинна. Она уже ждала ребенка от Клаудио. Она была преступницей. Она возглавляла шайку разбойников. Она пытала своих пленников и издевалась над ними. Ее прозвище было – Венецианская Потаскуха…

Его Летиция - потаскуха! Летиция, которую он боготворил; Летиция, перед которой он преклонялся; Летиция, которая, как он верил, носила его ребенка, и чьи робкие поцелуи он лелеял и хранил в памяти, как бесценные сокровища…

«Боже, пусть она появится! Нет сил терпеть это больше. Пусть появится – и наступит конец!»



И она появилась. Она шла об руку с отцом, опустив глаза. Светло-лиловое атласное платье ее шелестело по натертому паркету, но она ступала так грациозно и плавно, что, казалось, под юбками нет ног.

Део знал, кто она; знал, кто скрывается под этим бледным лицом; что за зверь прячется за этими, осененными черными ресницами, кроткими ланьими глазами; чей оскал скрывает этот сжатый рот с подрагивающими, будто в испуге, уголками.

Но он шагнул вперед и приложился холодными губами к ее протянутой руке и произнес положенные при приветствии фразы. Когда он выпрямлялся, ему бросилось в глаза украшение, сиявшее на ее быстро вздымавшейся груди. Он вздрогнул.

Это украшение Део видел лишь однажды – и то мельком. Но оно запечатлелось в памяти. «Это очень редкая работа», - сказал в голове хрипловатый низкий голос Фульвии Градениго. Аметистовая брошь! Та самая, которую отняли у него в Венеции разбойники! То было последнее доказательство виновности Летиции. Но это последнее доказательство не вызвало в Део чувства торжества; наоборот, он почувствовал, что зала закружилась перед глазами; он снова, как вчера за обедом, был на грани обморока.

Он прикусил губу так, что ощутил вкус крови во рту; но боль помогла, головокружение отступило.

- Как вы бледны, граф, - услышал он голос маркизы Ферранте, - но дайте Летти руку, и идемте в зал. Ваша матушка сказала, что гости все уже здесь.

Он машинально протянул руку, и Летиция положила на нее свою ладонь; ее рука была холодной, но его, по сравнению с ее, – ледяной. Рука мертвеца из склепа.

- Что с вами, Део? – прошептала она дрожащим голосом, когда они двинулись в залу.

- Ничего, - пробормотал он. Взгляд его то и дело обращался к аметистовой броши. Камни сверкали и переливались, будто дразня и посмеиваясь над сумбуром, царившим в его раскалывающейся от боли голове. Цвет их менялся в зависимости от освещения от бледно-розового до густо-лилового; когда они повернули в главную залу, они вдруг стали синими, и он вздрогнул: на него будто смотрели глаза Фульвии: лукавые, искрящиеся смехом.

Они вступили в залу, где уже находились все приглашенные, - Део об руку с Летицией, его мать – опираясь на руку маркиза Ферранте. На дальнем конце залы расположились музыканты; гостей ждал бал, а после него – торжественный ужин.

В зале наступила тишина.

- Друзья мои, - начала старая графиня взволнованно, и оттого на более высоких нотах и более визгливо, чем обычно, - сегодня у нас знаменательный день. Сегодня мой сын Амедео…

Део шагнул и встал рядом с ней, по-прежнему рука об руку с Летицией.

- Синьоры, - перебил он мать, - день сегодня, действительно, весьма знаменательный. Все вы задаетесь вопросом: с чем связано это торжество. И вот ответ: наш скромный дом посетила и уважила своим присутствием дама, которую мы хотим представить всем собравшимся, ибо не все из вас еще знакомы с нею. Эта женщина из очень благородного древнего рода, но это не все: прежде всего, она прекрасна. Моя мать счастлива принимать столь высокую и почетную гостью в нашем доме. И сейчас она представит эту многоуважаемую синьору каждому из гостей и познакомит ее со всеми присутствующими. Итак, господа, я хочу представить вам… синьору Фульвию Градениго, супругу венецианского дожа Марио Градениго. – И он указал рукой на стоящую неподалеку и не сводящую с него пристального взора Фульвию.

Рот его матери открылся в немом изумлении, но Део не собирался ничего объяснять ни ей, ни также удивленным его речью маркизу и маркизе Ферранте. Благодаря своему объяснению, придуманному экспромтом, он получил небольшую отсрочку, и мог воспользоваться ею.

- Идемте, - тихо, но повелительно, как несколько дней назад в саду, сказал он Летиции, – и, благо все взгляды были прикованы к красавице Фульвии, с поистине королевским величием шествовавшей, среди расступавшейся перед нею толпы, к старой графине, увлек ее за собой из залы.



39.

Летиция понимала, что приказ надеть брошь дан ей не просто так. Незнакомка из подземелья просто так ничего не сделает.

Но она надеялась, что, каков бы ни был замысел этой женщины, пострадать от него придется только ей, Летиции. К этому она была готова.

Что же касается второго приказания: заговорить, когда незнакомка велит, и рассказать обо всем, - то Летиция твердо решила: если ей придется сделать это, она расскажет. Но никогда не укажет на того, кто похитил ее невинность, не выдаст Део. Пусть это будет нарушением клятвы; но Нерина Нетте простит ее оттуда, откуда нет возврата; Летиция лишь хочет защитить того, кто не ведал, что творил.

С такими мыслями и чувствами вошла она во дворец Сант-Анджело. Почему-то ею владела уверенность, что синьора из подземелья здесь, но Летиция приказала себе быть сильной и мужественной, несмотря ни на что, и забыть все свои страхи и опасения.

Однако, когда она увидела Део, они вновь нахлынули на нее. Он выглядел совершенно больным, и сердце ее сжалось от жалости к нему и предчувствия чего-то страшного.

Он посмотрел на брошь, и Летиция тут же поняла, что она ему знакома; лицо его исказилось. Она не хотела причинять ему боль; первым ее порывом было сорвать украшение с груди и отшвырнуть от себя как можно дальше, как ядовитую гадину; но – разве могло это что-то уже изменить? Део увидел брошь; и тот, - вернее, та, - которая решила понаблюдать за его страданиями, наверняка уже торжествует.

И вот сейчас она шла рядом с ним, неизвестно куда, остро чувствуя его отстраненность. Шагала рука об руку, – но ощущение было такое, будто их разделяли сотни, тысячи миль.

Они вошли, наконец, в относительно небольшую по размерам комнату, вероятно, в личных покоях Део. Это было что-то вроде кабинета – массивный стол черного дерева, тяжелые кресла, книжные шкафы с огромными томами. Пол был выложен паркетом в шахматную клетку. В углу около двери стоял большой напольный деревянный глобус в отполированном деревянном же корпусе, напоминающем табурет, - та часть корпуса, что окружала сам глобус, была выполнена в форме шестиконечной звезды с заостренными лучами. Сводчатый потолок с огромной люстрой, в которой горело сейчас лишь несколько свечей, создавал ощущение сжатости пространства. Летиции сразу стало неуютно здесь.

- Садитесь, - Део указал ей на одно из кресел, но она помотала головой. Он же присел на угол стола, скрестил руки на груди и вперил в нее пристальный взгляд.

Некоторое время в комнате царило молчание; она тоже вначале смотрела на него, но не выдержала и опустила глаза.

- Вы великолепно выглядите, - наконец, произнес он ледяным голосом. Его обращение на «вы» само по себе означало: то, что было между ними вчера, исчезло.

- Я… – начала было она, но он перебил ее:

- Молчите. Скажите, эта брошь на вашей груди – откуда она?

- Это подарок. Мне ее подарили.

- Ах, подарок, - по губам его скользнула недобрая усмешка. – И кто же и за что сделал вам столь ценный дар, дорогая… Ариенна?

Летиция вздрогнула. Он называет ее Ариенной. Значит, речь пойдет о ее прошлом. Что ж. Пусть будет так.

- Я не могу сказать вам этого.

Снова злобная усмешка.

- Я и не сомневался, что вы не скажете. Вы умеете молчать. И, до поры до времени, я верил вам, даже когда вы молчали. Но это время кончилось.

Ей захотелось покончить с этим. Пусть, наконец, он скажет все, что думает. Его взгляд невыносим. Он смотрит, как судья. Но она не преступница, а жертва! Она вскинула голову:

- В чем вы меня обвиняете, Део?

- Эту брошь похитили у меня в ночь… нашего с вами знакомства. Вы можете что-то сказать об этом?

- Я ее не похищала.

- Конечно, нет. Это сделали не вы. А ваши подручные.

Она уставилась на него в немом изумлении. Подручные??

- Не смотрите на меня так. Вы умеете изображать из себя невинность. Но больше вам не удастся меня провести. Вы хитры. Но вашей хитрости не хватило, чтобы не надеть эту драгоценность – и не быть обличенной. – Он взмахнул рукой. - Ладно. Оставим, к черту, эту брошь. Скажите мне лучше: не было ли у вас в Венеции дяди–палача?

Она снова вздрогнула. Он хрипло рассмеялся:

- Вижу, что был. Он помогал вам в ваших грязных делах. Пытал по вашим приказам. – Он встал, стремительно шагнул к ней и, взяв за подбородок, откинул ее голову назад, подставляя под тусклый свет люстры. – Удивительно. Лицо ангела – и сердце дьяволицы! Я понимаю ваше желание разбогатеть, пусть и путем разбоя, - но стремление наслаждаться чужими страданиями, желание истязать и мучить… Даже турецкие надзиратели в тюрьмах мягкосердечнее вас.

- Део…. Я не понимаю, о чем вы… – прошептала она, пытаясь оттолкнуть его пальцы, больно впившиеся ей в подбородок.

- Все вы прекрасно понимаете, Ариенна, - он тоже снизил голос до шепота, но шепот этот был страшен, в нем таилась скрытая угроза. - Признайтесь: сколько было у вас несчастных мужчин, которых вы опаивали и с которыми занимались тем, что вам так нравилось? Какой я был по счету? Десятый? Двадцатый? Сотый? Почему именно меня вы выбрали? Почему я должен был стать отцом вашего ребенка, которого вы зачали с Клаудио?

На смену крайнему изумлению пришла ярость. Вот как он думает о ней?? Вот в чем подозревает?? Она вырвалась и отступила, тяжело дыша.

- Вы – последний негодяй, граф, если таковы ваши мысли. Кто бы и что бы ни наговорил вам обо мне, кем бы меня ни представил в ваших глазах, - знайте: я была лишь жертвой! Но я не стану оправдываться перед вами. Можете думать обо мне, что вам угодно. Я была с вами честна. Если я не рассказывала вам о чем-то, - то не по своей воле. Я дала слово молчать…

- Не слишком ли о многом вы дали слово молчать? – дико расхохотался он. – Например, о сегодняшней встрече с вашим гондольером, и о поцелуях, которые подарили ему там, на стене… вы, лживая тварь! Венецианская Потаскуха!

Он был в исступлении; он трясся, лицо исказилось, глаза налились кровью и горели бешенством. Он был, как никогда, похож на того безумца в подземелье, который изнасиловал ее; и Летиция отшатнулась от него, охваченная страшными воспоминаниями.

- Вот сейчас на вашем лице все написано, - сказал он хрипло, - ужас разоблаченной преступницы. – Он вдруг схватился за виски и заскрежетал зубами. Но тут же справился с собой и, опустив руки, произнес неестественно спокойным голосом: - Что ж, теперь вам придется поневоле сделать то, на чем вы недавно лицемерно настаивали передо мной и родителями. Рожайте в деревне и затем уходите в монастырь замаливать грехи. Мне больше нечего сказать вам. Прощайте.

И он быстрым шагом вышел из комнаты. Летиция осталась одна. Потрясенная всем случившимся, она бессильно опустилась в кресло и закрыла руками лицо. Какое-то время она провела так, не двигаясь. Затем вздрогнула и отняла руки от лица.

Какое-то дуновение ветра, вероятно, от сквозняка, задуло несколько свечей, и в кабинете сгустилась тьма. Летиции стало жутко. Комната надвинулась на нее, будто грозя раздавить. Тени шевелились по углам, словно призраки умерших предков фамилии Сант-Анджело; Летиции казалось, что она слышит их шепот, полный скрытой угрозы… Тошнота подступила к горлу, страх сдавил грудь, не давая дышать. Прочь отсюда, прочь!

Она побежала; но, не успела сделать и нескольких шагов, как нога ее заскользила по натертому паркету, и она начала падать. Она схватилась за первое попавшееся под рукой, чтобы удержать равновесие, - то был напольный глобус. Гладкая поверхность его начала поворачиваться под ее пальцами, - и Летиция упала прямо на него, на один из острых лучей. Боль пронзила тело, и девушка, вскрикнув, потеряла сознание.



40.

Део не без труда, тихо чертыхаясь, вставил ключ в замочную скважину и повернул его. Дверь открылась.

Наконец-то он был у себя. Он сбросил мокрые и измятые плащ и шляпу прямо на пол: будить своего лакея ему совершенно не хотелось, даже затем, чтобы принять ванну. Тот наверняка, когда проснется мать, доложит ей, в каком состоянии явился молодой господин. К черту! К черту всё и вся!

Ему страшно хотелось пить. Лицо горело, будто ошпаренное кипятком, а во рту было сухо и противно. Кажется, на комоде стояла бутылка с хересом. Если этот подлец Ферлуччо, его лакей, не прикончил ее.

Део шагнул вперед, наткнулся в полутьме на стул и грубо выругался. Надо раздернуть портьеры. Иначе он упадет и что-нибудь себе сломает. Он и так по дороге домой грохнулся прямо в лужу; еще только начало светать, но люди уже просыпались, распахивались окна, кое-кто вышел на улицы. Наверняка не один человек видел, как блестящий граф Амедео Сант-Анджело барахтается в грязной воде, пытаясь подняться. Ну и пусть. Ему наплевать, даже если весь Неаполь был свидетелем его унижения.

Он медленно подошел к окну и откинул в стороны тяжелые занавеси. В комнату робко проник рассвет. И тут Део вздрогнул: в углу он увидел две темные фигуры, восседающие в креслах.

Ему вдруг стало жутко. Он судорожно схватился за эфес шпаги. Фигуры не двигались; в их молчании и неподвижности было нечто, внушавшее страх. А есть ли они на самом деле, не бред ли это? О, Боже, не сходит ли он с ума после этой ночи?..

- Кто здесь? – спросил он – и не узнал свой сиплый, дрожащий голос. – Кто вы такие, черт бы вас побрал? – Вторая фраза прозвучала громче и уверенней: он разозлился на себя за секундную слабость. Если б эти двое промолчали снова, он кинулся бы на них, не раздумывая. Но одна фигура пошевелилась, наконец, и медленно поднялась. Человек шагнул к свету, - и Део с облегчением узнал Массимо. Однако, лицо друга было не таким, как всегда, - вернее, таким суровым и бледным Део еще не видел маркиза. Даже усы у Массимо приняли какой-то не такой вид, их концы воинственно загнулись вверх.

Но Део было наплевать на то, отчего Массимо так выглядит. Он устал, он нездоров, у него раскалывается уже который день голова, - он хочет быть один, упасть в свою кровать: как есть, - в сапогах, в вонючей одежде, - и заснуть, заснуть! И никого не видеть и не слышать!

- Дьявольщина, что ты делаешь здесь в такой час? – спросил он злобно. – Отвечай же, - или убирайся.

Ему показалось, - или по бледному лицу друга прошла судорога? И он как будто скрипнул зубами, словно подавляя вспышку бешенства.

- Нас пустил Ферлуччо. Мы ждали вас, граф, - наконец, ледяным тоном ответил Массимо. – Есть разговор.

Кто тот, второй? Део прищурился, разглядывая по-прежнему сидящего неподвижно мужчину. Что-то было в нем такое, что казалось смутно знакомым, - хотя забыть такое лицо было бы трудно: невыразительные, грубо вытесанные черты лица, массивная, сутуловатая фигура, по-медвежьи маленькие, но пронзительные глазки.

«А, вот они для чего здесь! – вдруг догадался Део. – Они принесли вызов от маркиза Ферранте. Вот почему у них такие мрачные лица. Как это я раньше не догадался? Маркиз, конечно, рассвирепел, что я не женюсь на его старшей дочери. И хочет меня вызвать. Прислал секундантов. Да к чертям собачьим этот вызов! Пусть убираются и явятся в положенное время. И тогда я, может быть, и приму его».

Он криво улыбнулся.

- Боюсь, синьоры, вы выбрали неудачное время для такого разговора. Приходите вечером. А сейчас прошу меня оставить. – И он отвесил весьма неизящный поклон.

Массимо сделал еще пару шагов, и оказался с Део лицом к лицу. Кончики усов его еще больше загнулись кверху, как у разъяренного, готового к схватке с соперником кота. Они даже шевелились – подрагивали. Део едва не расхохотался, так это показалось ему вдруг смешно. Но он боялся, что голова его расколется, если он засмеется.

- Другого времени у нас не будет, граф, - все тем же ледяным голосом сказал Массимо.

К дьяволу их обоих! Део скрестил руки на груди и постарался, как мог, принять заинтересованный деловой вид.

- Что ж, готов вас выслушать, господа. Где и когда? Какое оружие?

Друга как будто слегка удивил этот вопрос. Но он тут же сообразил, что имеет в виду Део. Губы его искривились в презрительной гримасе:

- Тебя никто не вызывает на дуэль. Можешь не трястись от страха.

Део почувствовал новый прилив злобы.

- Не смей оскорблять меня, Массимо. Ты мой друг, но всему есть предел, и ты очень близок к нему, - процедил он.

- А вот ты перешел все пределы, - ответил Массимо – и, даже не размахиваясь, ударил Део кулаком в лицо. Тот отлетел на несколько шагов и грузно упал, едва не ударившись о стену. Он попытался подняться, но это было не так-то просто: голова закружилась, желудок скрутил позыв тошноты. Он стоял на четвереньках, опустив голову, и тихо чертыхался, понимая, что выглядит со стороны нелепо и смешно.

Ноги Массимо в начищенных сапогах приблизились к нему, и Део, не в силах даже поднять голову, отправил им обеим очередное проклятие.

- Видел бы ты себя, - презрительно, но без тени насмешки, произнес маркиз, - грязный, вонючий. Ты пропах дешевым вином, борделем и тамошними девками.

Део скривился, желудок снова отозвался спазмами. Да, Масимо угадал, он и вправду был в веселом заведении. Вот только похвастаться ему нечем, - хозяйка прислала ему целых четырех шлюх, но ни с одной у него ничего не вышло, хотя они и очень старались.

- С удовольствием пнул бы тебя ногой, - продолжал, между тем, маркиз,- но не хочу пачкать о тебя сапоги. Вставай, негодяй. Наш разговор еще только начинается.

- Вот как, - пробормотал Део, наконец, справившись с головокружением и медленно, шатаясь, поднимаясь. – Пожалуй, если он будет продолжен в этом же духе, - и он приложил руку к ноющей скуле, - то превратится в твой монолог в пустоту, Массимо.

- Не бойся, я больше тебя не ударю. Хватит с тебя.

- Вот спасибо, - и Део, с трудом добравшись до кресла, плюхнулся в него. «Хересу бы! Иначе голова треснет и рассыплется. Идиот Массимо, словно знал, куда ударить, чтоб совсем свести меня с ума! Ну, ничего, когда мне станет лучше, он ответит за это».

Он бросил взгляд на комод. Конечно, бутыль там. Но он ни за что до нее сам не доберется. Этого медведя, что ли, попросить ее принести? Ишь ты, ведь сидит как истукан, и даже не двигается. Какого дьявола Массимо его притащил, если это не секундант? И кто же он, черт бы его побрал??

- Летиция потеряла ребенка, - сказал вдруг Массимо, и Део разом забыл о хересе и об обиде на друга. Он вздрогнул и какое-то время тупо смотрел на маркиза.

- Летиция? Потеряла? – наконец, спросил он, будто не понимая, о ком речь.

- Она упала. Очень неудачно. Ребенка не будет.

- Что ж, мне очень жаль, - равнодушно промямлил Део.

- И это все, что ты имеешь сказать?

- А чего еще ты ждешь? Я какое отношение к этому имею? – пожал плечами граф.

Массимо переглянулся с сидящим в углу мужчиной, и Део насторожился. При чем здесь этот медведеобразный человек?

- Ну, да. Никакого отношения, - вполне спокойно подтвердил Массимо. - Ребенок же от Клаудио, Летиция тебя обманула, и ты тут ни при чем.

- Вот именно. И, если это все, что ты хотел сообщить, то - до свидания.

- К сожалению, тебе придется выслушать меня, - холодно произнес Массимо. – И моего спутника тоже.

- Да уж, очень хотелось бы знать, кто этот синьор… И ты бы должен был давно мне его представить.

- Действительно, пора, - Массимо взмахнул рукой в сторону медведеобразного человека, и тот поднялся. Ну и гигант, подумал Део. Такого встретишь в темном переулке, - испугаешься не на шутку. – Это Августо. Фамилию свою он предпочел давно забыть. Он служил долгие годы в палаццо дожа Марио Градениго. Палачом.



41.

По спине Део пробежал холод. Вот почему лицо этого человека показалось ему смутно знакомым! Палач дожа! Уж не он ли…

- Это он пытал тебя в Венеции, - подтвердил его догадку Массимо. – По приказу жены дожа Фульвии Градениго.

- Нет, - хрипло сказал Део, - ты ошибаешься. Она в этом не участвовала. Я слышал об этом человеке. Он – дядя Ариенны Нетте… которая приехала сюда и превратилась в Летицию Ферранте. Это она и ее приспешники схватили меня. Она велела меня мучить. Затем опоила и поиздевалась надо мной.

- Августо, действительно, был дядей Ариенны. И братом той, которая ее воспитывала как мать. Эта женщина умирала, - как раз тогда, когда Фульвия приказала тебя поймать и пытать. Но этого жене дожа было мало, - она решила поссорить тебя с невестой. Велела Августо найти девушку – невинную, чтобы ты обесчестил ее, когда тебя напоят. Она хотела, чтобы эта девушка затем обвинила тебя в изнасиловании. Но Ариенна пошла на это добровольно. Чтобы спасти мать, - для ее лечения нужны были большие деньги. Никаких приспешников у Ариенны не было. Дядя случайно проговорился ей о своих поисках девственницы, - и она решилась на это.

- Так и было, клянусь Пресвятой Троицей, - глухим низким голосом сказал Августо. – Не все я тогда знал. Не знал, что Ариенна на самом деле – дочь богатых и знатных родителей. Когда она исчезла из Венеции, она оставила мне письмо. Чтобы я не искал ее и о ней не беспокоился. Но я очень беспокоился, - она ведь такая молоденькая, такая нежная и доверчивая! А потом случайно встретился в трактире с Клаудио, ее женихом. Он был пьяный, злой. Он мне и рассказал о том, что она, наверняка, в Неаполе. Кто она на самом деле, сказал. И заявил, что собирается ехать за ней. Он много чего наболтал. Я понял: Ариенне может понадобиться помощь. Решил тоже ехать сюда. Но сначала – сначала я как следует поговорил с врачом, который готовил для вас тот отвар. Он был со мной откровенен, как на исповеди, - Августо усмехнулся – еле заметно, одним углом рта, - и Део подумал, что этот человек может кого угодно заставить говорить. - Бедняга так струхнул, что на следующее утро его нашли мертвым. Отравился, сказали. А я хотел и с синьорой перемолвиться словечком, - то есть, женой дожа, - но она куда-то укатила. В общем, собрался я быстро, - и сюда, в Неаполь. Нашел Клаудио в гостинице на окраине. Поговорил с ним, - снова та же усмешка. - Дальше лучше вам рассказывать, синьор, - обратился он к Массимо.

- Помнишь моего пажа? – спросил маркиз у Део. Тот лишь кивнул. В голове его все смешалось. – Он следил за Клаудио. Выяснил, что тот назвался в гостинице, где остановился, торговцем, и что он жил там не один, а с женой. Но та куда-то исчезла. Очень красивая женщина, - сказала хозяйка моему пажу, и описала ее очень подробно. Потом к Клаудио прибежал какой-то мальчишка, очевидно, с запиской, потому что гондольер тут же поспешно вышел из гостиницы. Мой паж последовал за ним.

На одной из улочек Клаудио поджидала карета. Он подошел к ней и обменялся несколькими фразами с сидящей там женщиной, которая была закутана в вуаль. Герб на карете был не знаком пажу. Затем Клаудио повернулся и зашагал обратно в сторону гостиницы. А мой паж решил проследить за неизвестной синьорой. Он вскочил на задок кареты, благо там не было лакеев. Экипаж проехал по улицам и остановился… у ворот решетки, ограждающей твой дворец. И въехал во двор. Мой шпион попытался подкупить лакеев, охранявших въезд, но его прогнали, едва не поколотив.

Тогда он вернулся в гостиницу. И застал сразу за входной дверью драку. Дрались Клаудио и неизвестный ему человек, - кончилось тем, что гондольер рухнул на пол почти без чувств, а незнакомец уселся, как ни в чем не бывало, за стол, подозвал служанку и начал расспрашивать о семье маркиза Ферранте, - где они живут и прочее. Тогда мой паж – смышленый мальчишка! – подошел к нему и заговорил. Он сказал, что служит человеку, который состоит в родстве с семейством Ферранте. И убедил незнакомца последовать за ним в мой дворец. Тут мы и встретились с Августо. Мы рассказали друг другу, что знали; я ему – о Летиции и о тебе, он мне – о себе.

Драка с Клаудио вызвала у меня интерес. Из-за чего, спросил я, она произошла? Августо объяснил, что, когда нашел Клаудио, тот был навеселе и начал сразу поносить Ариенну такими словами, что Августо не выдержал и поколотил его. Когда гондольер упал, он простонал, что «могущественная синьора, которая его обожает, отомстит за него, и очень скоро». Августо понял из этих бессвязных стонов, что в Неаполе Клаудио не один, есть еще некая женщина, с которой он связан.

«Это, несомненно, та, что жила с ним в гостинице и назвалась его женой», - заметил я на это. Но кто она? Я терялся в догадках.

Тем не менее, то, что Клаудио приехал в Неаполь не просто, чтобы увидеть бывшую невесту и объясниться с ней, становилось для меня все яснее. Здесь, в самом деле, была интрига, как я тебя и говорил. Направленная против Летиции – однозначно. Но, возможно, и против тебя.

Не нарочно ли Клаудио сделал так, что я застал его целующим Летицию на стене? Подумав, однако, я пришел к выводу, что это невозможно. Он никак не мог знать заранее, что я буду там в такой час, да еще и остановлюсь как раз напротив того места, где находился он.

Ясно было, что Летицию он вовсе не любит, - раз преспокойно явился в Неаполь с какой-то женщиной, жил с ней в одной гостинице да еще и притворялся ее мужем. Что-то подсказывало мне, что не он двигатель всей этой интриги. Надо разгадать тайну синьоры в вуали, понимал я, - и все встанет на свои места.

Мы с Августо, который был согласен со мной в моих выводах, решили объединиться против ее врагов – Клаудио и этой неизвестной синьоры. Я послал Августо за Клаудио, велев доставить его в мой дворец, а сам отправился к тебе, чтобы присутствовать при твоей помолвке с Летицией.

Я немного запоздал и, когда вошел в залу, ты как раз начал говорить. Я был изумлен твоей речью, - впрочем, не я один. Когда же ты назвал имя Фульвии Градинего, и все взоры обратились на нее, я тоже, естественно, посмотрел на синьору из твоей венецианской истории, но о приезде которой ты ни слова ни сказал мне при нашей встрече днем. И тут вдруг я сообразил, - конечно, именно эту женщину описывала моему пажу хозяйка гостиницы! Все сходилось: рыжие волосы, синие глаза, величавая походка. И, главное, - она была гостьей в твоем дворце!

Случилось так, что, наблюдая за Фульвией и пытаясь понять ее коварные планы, - а, увидев ее, я сразу пришел к уверенности, что главным врагом твоей невесты является она, - я потерял из виду тебя и Летицию.

Это меня очень обеспокоило. Я ведь собирался немедленно переговорить с тобой и рассказать обо всем, что узнал. Но ты исчез! У тебя был вид человека нездорового и способного на что угодно. К тому же, я узнал от одного из ваших слуг, что синьора Градениго живет в вашем дворце со вчерашнего дня. Могла ли она, зная, что Летиция Ферранте и Ариенна Нетте – одно лицо, зная то, через что прошла эта девушка, - и узнав о ее предстоящей свадьбе с тобой, - могла ли она каким-то образом попытаться помешать вашей помолвке? Я был уверен, что могла; более того, - она уже это сделала. Ведь Летиция, я видел это отчетливо, была еще бледнее тебя, и у нее, когда она стояла под руку с тобой перед гостями, был вид невинной жертвы, обреченной на заклание.

Что придумала Фульвия, чтобы поссорить вас и разрушить ваше счастье? Я этого еще не знал; но чувствовал: надо что-то делать, и немедленно. Я бросился вас разыскивать по дворцу…

Увы, я опоздал. Я нашел одну Летицию. Когда я увидел ее… – маркиз замолчал, тень прошла по его лицу. Ему видимо было трудно справиться с охватившими его чувствами. Наконец, он заговорил: - Когда я увидел ее, - первой моей мыслью было, что она мертва. Что ты убил ее. – Део хотел было что-то сказать, но Массимо резко прервал его: - Молчи и слушай дальше! Когда я понял, что бедняжка жива, просто в обмороке, я решил, что ты ударил ее… Но она пришла в себя и сказала, что упала сама.

Я поспешил за ее родителями и привел их к ней. Они тотчас увезли ее, - к счастью, никто из гостей их не увидел, - они прошли через заднюю дверь. Я же начал искал тебя. Но не нашел. Ты сбежал, конечно, - как поледний трус. Тогда я поехал к себе. Августо уже привел туда Клаудио. Вдвоем мы приперли негодяя к стенке и заставили говорить. Он признался, что, в самом деле, приехал в Неаполь с Фульвией Градениго.

Августо рассказал ему о том, как эта женщина вошла в судьбу его невесты. Клаудио был явно поражен: он не подозревал, что жена дожа виновата в том, что случилось с Ариенной. Он тут же выразил готовность помочь нам, если нужно, даже заявить на интриганку властям.

Но мы сказали, что не хотим огласки. Вся эта история слишком запутана, она затрагивает честь нескольких знатных семейств, и лучше решить все тихо.

Втроем мы приехали вновь к тебе во дворец: я, Августо и Клаудио. Была уже ночь, и тебя по-прежнему не было, но твой слуга Ферлуччо впустил нас. Я спросил его, спит ли уже синьора Фульвия Градениго, и он ответил, что, кажется, она еще не легла. Тогда я написал ей записку с просьбой о встрече, намекнув, что это важно, и касается Део и Летиции.

Как я и думал, она не могла проглотить такую наживку. Ведь ей было ничего неизвестно о том, что произошло между тобой и Летицией, и ее мучило неутоленное любопытство. Она тотчас пришла.

Представь ее вид, когда она застала в комнате вместе со мною Августо и Клаудио! Она хотела бежать, звать на помощь… Мы не дали ей сделать этого. Поверь, ночь выдалась тяжелая не только у тебя, - зло усмехнулся он. – Синьора Градениго не сразу, но во всем призналась; деться ей было некуда. Более того, - она написала собственной рукой признание, которое я имею при себе. – Он вытащил из-за пазухи бумагу. – Вот оно. Здесь все написано подробно.

Сама синьора уже далеко. Я хотел устроить тебе с ней очную ставку, но потом решил отпустить ее. Видел бы ты, как поспешно она уезжала! Даже не дождалась утра и не попрощалась с хозяйкой дома. Клаудио отправился сейчас же вслед за ней. Мне кажется, этой парочке еще предстоит встретиться… Но, думаю, мы их уже вряд ли когда-нибудь увидим в Неаполе. Я закончил. Августо, вы хотите что-то добавить?

- Нет, - сказал Августо. – Вы все хорошо рассказали, синьор де Сангро. Да и не мастак я говорить.

Массимо шагнул к Део и протянул ему признание Фульвии:

- Будешь сейчас читать?

Део вздрогнул и словно очнулся.

- Нет, - он отстранил рукой протянутую ему бумагу. – Я верю тебе.

Массимо внимательно вглядывался в него:

- У тебя, может быть, остались какие-то вопросы?

- Всего один, - глухо отозвался Део. - Как… это произошло?

- Что?

- Как она… упала?

- Она поскользнулась. Падая, напоролась животом на твой глобус. Когда я нашел ее, она лежала на полу без чувств. Ее платье было в крови. Родители пришли в ужас, когда увидели ее в таком состоянии. Хотели послать за врачом. Но тут она пришла в себя и сразу попросила увезти ее. Она держалась очень мужественно.

- Где она сейчас? Во дворце Ферранте?

- Нет. Ближе к утру она с матерью и отцом уехала на виллу.

- Вести ее так далеко в таком состоянии?.. – вскинулся Део.

- Вероятно, врач позволил ей это. Подробности мне еще неизвестны. Но сегодня я собираюсь поехать туда.

Део кивнул. Массимо продолжал приглядываться к нему. Део выглядел спокойным и отстраненным. Как будто все, что рассказал ему друг, не произвело на него глубокого впечатления, или же его мысли витали где-то совсем в других краях.

Наконец, Део сказал:

- Если ты увидишь ее… передай, что я очень сожалею.

- И это все, что ты хочешь сказать Летиции? – спросил маркиз.

- Да. А теперь оставьте меня.

- Део, послушай. Я был очень зол на тебя, но мой гнев утих. Уверен, ты глубоко раскаиваешься в содеянном… Да, то, что произошло между вами, - ужасно. Но все это – плод интриг и коварства. Ты страшно виноват перед Летицией, - но ты был обманут. Ее молчанием, лживыми наветами на нее… Теперь же, когда все встало на свои места, когда ваши враги разоблачены и навсегда скрылись в норах, из которых появились, - вы сможете начать все заново с Летицией. Я верю, что у вас все еще получится…

- Ты слишком доверчив, Массимо, - произнес с жуткой улыбкой Део. – Но хватит меня утешать. Оставь меня. Уходите. Оба. У меня болит голова. Мы поговорим обо всем, - но после.

- Я вижу, что ты нездоров, - сказал маркиз. – Тебе, правда, надо отдохнуть и придти в себя. Хорошо, мы с Августо уйдем. Я приду после поездки на виллу Ферранте и все тебе расскажу. Хорошо?

- Отлично, - равнодушно бросил Део. Массимо нахмурился. Но сделал знак Августо и вместе с ним направился к дверям.

- До свидания, Део, - сказал он, открывая дверь. И услышал в ответ отрывистое:

- Прощай.



Оставшись один, Део с трудом поднялся с кресла. Странное состояние он испытывал. Голова как будто наполнена кипящей смолой. В то же время, по лицу скатываются капли ледяного пота.

Пошатываясь, он вышел из комнаты. Ноги сами понесли его в нужном направлении. Через пять минут он был в кабинете. Запер дверь изнутри, ключ бросил на пол.

Вот то место, где состоялся его разговор с Летицией… и где она упала. Вот злополучный глобус в углу. Део подошел к нему. На паркете все еще виднелось замытое, но не до конца, пятно крови.

Кровь его ребенка. Ребенка, которого он убил собственной рукой. Летиция не виновата в этом, - только он, Део, виновник случившегося.

Он упал на колени и, наклонившись, прижался губами к пятну крови. По телу его пробежала судорога. Отец целует свое мертвое дитя. Единственный поцелуй… И последний.

Все кончено. Ребенка не будет. И Летиция никогда его не простит. Он подлец и негодяй. Как мог он поверить этой змее Фульвии?.. Но ведь все сходилось. У него еще были сомнения, - но, когда она сказала о беременности Летиции… Откуда она узнала?!

Впрочем, это уже не важно. Он собственными руками разрушил свое счастье. Оскорбил, унизил, опозорил ту, которая доверилась ему, согласилась на брак с ним – своим насильником… Такому не место на земле.

Он встал. Рука легла на эфес шпаги; но пальцы тут же разжались. Сталь. Он не достоин ее. Человек, убивший своего собственного ребенка, - невинное, еще не родившееся, дитя, - лишен чести и не может называться дворянином.

Део отстегнул пояс со шпагой и кинжалом и начал оглядываться кругом. Ага, портьеры. Это подходит.

Он сорвал одну из них и разрезал на полосы. Связал их, попробовал на прочность. Должны выдержать.

Тут он вспомнил, что надо написать матери. Бросил получившуюся у него веревку, подошел к столу и дрожащей рукой, скачущими буквами, разбрызгивая чернила, вывел на листе бумаги несколько фраз. Положил лист на середине стола, придавил его чернильницей.

Он отбросил со лба прядь слипшихся от грязи и пота волос. Кажется, все. Мать, конечно, жаль. Но иначе он не может поступить.

Део подошел к веревке, нагнулся поднять ее… Оказывается, как тяжело это – просто нагнуться! Кажется, у него ушла на это целая вечность. Выпрямляясь, он обливался потом и дышал как загнанный зверь. Сердце бухало в груди кузнечным молотом. Комната закружилась перед глазами, Део едва удержал равновесие. Нет, только не упасть! «Если я упаду – уже не встану».

А предстояло сделать еще так много!.. Он ухватил двумя руками кресло, с трудом доволочил его до середины комнаты. Взгромоздился на него – еле-еле, ощущая себя акробатом, впервые вставшим на натянутый в воздухе канат.

С кресла дотянулся до люстры, перебросил через нее веревку, затянул узел. Потянул изо всех сил вниз, проверяя. Похвалил про себя того, кто укреплял люстру на потолке: хорошая работа, она провисит еще много столетий.

Он сделал петлю на конце веревки. Вот все и готово. Ах, да – помолиться. Или это бессмысленно? Тем не менее, он закрыл глаза, попытался вспомнить хоть одну молитву… и не смог. В раскалывающейся голове не осталось ни одной. Тогда он просто перекрестился и поцеловал свое распятие. Бог не простит его, но поймет.

Он повернулся так, чтобы видеть место, где упала Летиция. Умирая, он будет смотреть на кровь своего ребенка… Дрожь вновь пробежала по его телу. Так и должно быть. Убийство – и расплата за него.

Део накинул петлю на шею. Осталось только отодвинуть ногами кресло. Но что с ним? Комната качается и плывет. Он стоит на кресле, – или это корабль? Да, кажется, корабль. Он снова в море… Соленый ветер… Брызги, приятно освежающие горящее лицо… Чьи-то крики… Матросы? Или это чайки за бортом? Нет, все-таки матросы. Какой-то аврал, они бегают, стучат сапогами по палубе… Чем-то грохочут… «Мое имя? Меня зовут? Я нужен им. Без меня им не справиться. Я бы помог вам, друзья, но не могу… Меня ждут… в аду…»

Он напряг все оставшиеся силы – и отбросил ногой кресло.



42.

- Как чувствует себя ваша сестра? – Массимо стоял у окна, спиной к нему; тетя Камилла мирно спала в уголке в удобном кресле; Мирелла тоже сидела в кресле и рассеянно обрывала лепестки вынутого из вазы цветка пиона. Рука ее дрогнула при этом вопросе, но девушка тут же овладела собой.

- Летти лучше, - ответила она. – Но она очень подавлена и никого не хочет видеть. Даже меня.

- Мне очень жаль, что так произошло.

Мирелла подняла глаза и пристально взглянула на него; но лицо его было в тени, и сложно было понять, какие чувства на нем написаны. Она решила сменить тему разговора.

- А Део? Как он объясняет все случившееся?

- Он был обманут… той женщиной. – Массимо только что рассказал Мирелле все, что знал о венециианской истории Део и участии Фульвии Градениго и Клаудио в жизни Летиции. - Он обвинил вашу сестру. Это было жестоко…

- Но вы уверены, Массимо, что он не ударил ее? Что она потеряла ребенка не потому, что…

- Уверен. Део не способен на такое злодейство. – Она услышала, как он тяжело перевел дыхание. – Мирелла, я не хотел говорить… ни вам, ни вашим родителям. Но, если вы обещаете сохранить это в тайне… – Она кивнула. - Део пытался покончить с собой. Я почувствовал это. Мы с Августо не ушли из его дворца и подоспели вовремя. Я, как последний шпион, подглядывал в замочную скважину; Августо в нужный момент вышиб дверь, и я вынул Део из петли.

- Какой ужас! – воскликнула девушка.

- Причина этого поступка – не одно раскаянье в содеянном, поверьте. – Он прошелся по комнате, заложив руки за спину. - Он был болен. Сейчас он лежит в нервной горячке, и врачи говорят, что вероятность выздоровления очень мала, и что его болезнь тянулась не один день… Но вы, как будто, не очень ему сочувствуете? Я ожидал от вас большего участия.

Мирелла пожала плечами:

- Мне жаль Део. Но не настолько, чтобы забыть о горе, причиненном им моей сестре.

- Вот как, - произнес Массимо, останавливаясь; теперь уже он всматривался в ее лицо, но оно было бесстрастно. Ее глаза были опущены, она продолжала обрывать лепестки. Затем сказала:

- Летти сильная. Она справится со своим горем. И найдет достойного ее человека. Как вы думаете, я права?

- Возможно, - ответил он, не понимая, к чему она клонит. Следующие слова ее заставили его вздрогнуть от неожиданности:

- Ответьте мне на один вопрос, Массимо. Если бы вы полюбили – всем сердцем и душой, - вас смутило бы то, что любимая вами женщина уже… не невинна?

Он вдруг с облегчением понял, о ком она спрашивает, но вынужден был откашляться, прежде чем ответить:

- Меня – нет. Если б я… страстно полюбил, то нет.

- Я знала, что вы так ответите, - улыбнулась ему Мирелла бледной, но решительной улыбкой, - вы так благородны и добры!

- Но, - сказал он осторожно, - другой мужчина в подобной ситуации мог бы ответить вам иначе. Скажу больше – большинство мужчин ответили бы по-другому.

- Но речь не идет ни о ком, кроме вас, - промолвила она, и он снова напрягся.

- Что вы имеете в виду?

- Что вы могли бы… жениться на Летти.

- Я??

- Да, вы. – Она стряхнула с колен обрывки лепестков и бросила на пол обезображенный ею цветок. - Почему вы на меня так смотрите?

- Простите, - он резко отвернулся и отошел снова к окну, пытаясь подавить разочарование и боль. – Значит, по-вашему, мы с вашей сестрой подходим друг другу?

- Мне кажется, да. – Если бы он обернулся к ней, то увидел, что и на ее лице отражается боль. Она кусала губы, стараясь не заплакать. – И разве вы не любите ее… хоть немного? – прошептала она после тягостной минуты молчания.

- О, да. Люблю, - зло ответил Массимо. «Люблю! Потому что она – твоя сестра!» - Извините, я вынужден откланяться, кузина. Я должен узнать, как там Део.

- Всего хорошего, кузен, - холодно бросила Мирелла, и он вышел. Оставшись одна, она все же разразилась рыданиями…



Но тут дверь открылась, и на пороге появилась ее сестра.

- Летти! – воскликнула Мирелла, тщетно стараясь скрыть слезы.

- Ты плачешь, милая Элла, - Летиция подошла к ней, встала на колени и обняла сестру за талию. – Из-за него, да? Из-за Массимо?

- Н-нет. Вовсе нет, - пробормотала Мирелла.

- Не обманывай меня, дорогая. У тебя на лице все написано! Ты любишь его. Скажи же правду!

- Летти, я… Да, люблю.

- Это прекрасно! Он такой хороший человек.

- Он меня не любит! – всхлипнула Мирелла.

- Любит, Элла. Еще как любит!

- Нет. Он сказал, что любит тебя…

- Но как он это сказал? Не удивляйся. Да, я слушала ваш разговор. Проходила мимо – и вдруг прозвучало имя Део. И я не смогла удержаться и не подслушать. Прости меня за это… Я хотела знать о нем. Но о нем позже. Сначала о вас с Массимо. Вы любите друг друга. И очень сильно. Просто не понимаете; он – тебя, ты – его. Он все еще, кажется, думает, что ты влюблена в Део. А ты… Милая, дорогая моя Элла, моя сестра с добрым возвышенным сердцем! Ты любишь Массимо всей душой, но готова уступить его мне… Как это благородно! Как не похоже на ту Миреллу, с которой я познакомилась, когда приехала в Неаполь! И знаешь, что я тебе скажу? Что вот теперь ты достойна Массимо! Раньше, до твоего падения с коня, ты была легкомысленна, взбалмошна, эгоистична. Ты была ребенком. Сейчас ты стала женщиной – мудрой, великодушной, способной на самопожертвование. И вы с Массимо будете прекрасной парой.

- Я не верю, что это возможно, - прошептала Мирелла, но слезы ее, пока сестра говорила, высохли, а уголки губ тронула улыбка – прежняя, задорная.

- Почему нет, моя маленькая недоверчивая сестренка? – Летиция привстала и поцеловала ее в щеку. - Поверь, все будет у вас хорошо. Только вам надо быть откровеннее друг с другом. Не прятать своих чувств. Может, тебе следует сделать первый шаг? Все-таки ты столько лет не замечала его любви, мучила его равнодушием?

- О, да! – Мирелла уже окончательно повеселела, глаза ее засияли. – Я признаюсь ему. Если ты уверена, что он меня любит, я сделаю это!

- Вот и хорошо, Элла, - Летиция снова поцеловала сестру. – Ты обретешь счастье, я уверена!

Мирелла увидела, что вдруг на лицо ее набежало облако.

- Летти, ты тоже будешь счастлива… – сказала она, но уверенности в голосе ее не было.

- Део болен. Может быть, он даже умрет. Я хотела бы увидеть его, - произнесла Летиция тихо.

- Нет, Летти! Он недостоин твоего сочувствия! Он так поступил с тобой! Ты должна забыть о нем! Из-за него ты потеряла ребенка! – вскричала Мирелла.

- Но, Элла, я не потеряла ребенка, - вдруг сказала Летиция. – Он, слава Всевышнему, все еще здесь, - и она приложила руки к животу.

- Но… как же… врач… мама, папа? – пролепетала ничего не понимающая Мирелла, - они же все говорили…

- Папа пока не знает. Если б знал, - он, конечно, тут же бы настоял на нашей с Део помолвке, даже если бы пришлось прибегнуть к силе… Знают только наша мама и врач. И теперь вот ты.

- Но я слышала… про кровь на твоем платье… Что ее было так много!

- Элла, я напоролась на глобус в кабинете Део не животом, а бедром. Рана была глубокая, крови, правда, вытекло много… Мама выгнала отца из комнаты, она и еще одна служанка перевязали меня. Служанке заплатили за молчание. Когда же меня привезли в наш неаполитанский дворец, и пришел врач, мама уговорила и его молчать, что я все еще беременна, и он сказал папе, что я потеряла ребенка.

- Но зачем?

- Я не хочу больше замуж за Део, - твердо сказала Летиция.

- Летти, но ребенок?? – воскликнула Мирелла. – И как же твои слова, что ты хочешь увидеть Део?

- Я хочу увидеть его… потому что он, быть может, на пороге смерти. Но это не значит, что я готова простить его. Он страшно оскорбил меня. Я не могу забыть его слов, его лица, его взгляда…

- И… и что же будет? – спросила ее встревожено сестра. – Мама что говорит? Ведь меньше восьми месяцев осталось! И скоро станет заметно… Летти, это же нельзя так просто оставить!

- Мы что-нибудь придумаем, дорогая, - слабо улыбнулась Летиция. – Обязательно придумаем. – Она нахмурилась и проговорила мрачно: - В конце концов, есть монастырь. Я рожу в деревне, как и хотела раньше, потом уйду в него. А мое дитя мама может взять как будто на воспитание…

- Значит, таким ты видишь свое будущее, Летти? – с горечью спросила Мирелла. – Мне ты предрекаешь светлую жизнь с любимым человеком, а сама готова постричься в монахини, отказаться от самого дорогого, что у тебя есть, - от собственного ребенка?

- Пока я не вижу иного выхода, - произнесла Летиция грустно, но твердо.

- Знаешь, - сказала Мирелла, высвобождаясь из ее объятий, - я хочу побыть одна. Мне надо все обдумать. Ты иди.

- Конечно, дорогая. Тебе ничего не нужно?

- Нет. Если что, я сама справлюсь. Ты еще не знаешь? Доктор позволил мне уже ходить, опираясь на палочку. Пока только по комнате, правда.

- Прекрасная новость, - Летиция улыбнулась, поцеловала ее снова и вышла. Мирелла, оставшись одна, устремила задумчивый взгляд в окно. Она думала о Массимо и о том, права ли сестра, и любит ли он ее, Миреллу.

Но и о Летиции она тоже думала и, кажется, мысли ее были отнюдь не так мрачны, как мысли старшей сестры, потому что, в конце концов, она заулыбалась и пробормотала про себя: «Кажется, это хорошая идея!»



43.

В нескольких милях от виллы Ферранте скалы близ моря чуть-чуть расступались; здесь был пологий удобный спуск к воде и чудесный маленький пляж с золотистым песком.

В одно прекрасное утро, через несколько дней после описанного выше разговора, на этом пляже остановилась легкая крытая повозка, запряженная осликом, которую сопровождали верхом на мулах дюжий слуга с приятным открытым лицом и Аннализа.

Слуга осторожно подхватил на руки сидящую в повозке Миреллу и отнес ее на уже разложенное Аннализой под тенью огромного камня толстое одеяло. Здесь же горничная положила корзину для провизии, палку, на которую опиралась при ходьбе Мирелла, и несколько книг, которые приказала ей взять в дорогу госпожа.

Устроившись под камнем, Мирелла обратилась к слуге:

- А теперь можешь ехать обратно, Франческо.

- Но, синьорина… – возразил было тот, но Мирелла сделала строгое лицо:

- Поезжай, я сказала. Я же тут не одна остаюсь. А ты с повозкой вернешься к трем часам. Да не забудь, что я тебе велела, передать.

- Слушаюсь, - поклонился слуга, - не забуду, - и уехал.

Провожая его долгим взглядом, Аннализа сказала:

- Зря вы его отправили назад, госпожа. Было бы безопаснее, если бы с нами был мужчина.

- Ой, какой ты трусихой стала вдруг, Аннализа! – засмеялась Мирелла. – Только вот мне кажется, что тут другое: просто Франческо тебе нравится.

Аннализа густо покраснела:

- Скажете тоже, синьорина! Он – простой конюший, а я – горничная.

- Ну и что? – спросила Мирелла, улыбаясь. – Любовь не выбирает между богатыми и бедными, знатными и простолюдинами… – Она задумалась. Аннализа исподтишка наблюдала за ней.

- А что вы там, госпожа, Франческо велели? И что он такого важного и кому передать должен? – наконец, не выдержала она.

- Тебя это не касается.

- Меня – нет, но, может, синьора маркиза де Сангро касается? – лукаво спросила Аннализа. – Может, Франческо должен ему сказать, где вы?

- Не задавай глупых вопросов! – покраснела Мирелла. – Лучше ногу мне получше положи. Вот так.

- Не болит?

- Совсем не болит, но ноет иногда.

- Не застудите ножку-то. Зря мы к морю приехали, смотрите: сегодня волны и ветер прохладный.

- Немного свежий, но это даже хорошо в жару, - сказала Мирелла, подставляя лицо легкому ветерку, дующему с моря. – Поближе бы к воде сесть, жаль, там больше камней нет…

- С чего бы – поближе? – озадаченно спросила Аннализа. – Вы же море не любите.

- А теперь полюбила, - таинственно проговорила Мирелла. – Ты вот что, Аннализа. Платье верхнее тяжелое и жаркое. Сними его с меня. Да не бойся, никто нас здесь не увидит!.. А теперь достань яблоко, дай мне. И почитай мне пока вслух. Только не торопись, как ты вечно любишь, а с выражением.

- Слушаюсь, синьорина, - без особого желания отозвалась Аннализа, выполняя приказание госпожи: подавая той яблоко и открывая толстый том.

Мирелла не ошиблась с выбором книги: вскоре глаза горничной начали слипаться, она без конца зевала, голос стал монотонным. Книга была на редкость скучная, Мирелла и сама едва не заснула, слушая ее.

- Хватит читать, - сказала она, - давай поспим часок. Ложись тут в теньке, рядом со мной, - одеяло большое, хватит на двоих.

- Я с удовольствием, - и Аннализа, не раздумывая, легла около Миреллы и тут же погрузилась в сон.

Мирелле же спать было никак нельзя; она села и начала чутко прислушиваться. По ее расчету, то, что должно было произойти, приближалось.

Вскоре ее внимание было вознаграждено: наверху, на дороге, послышался дробный стук копыт. Мирелла осторожно, чтоб не разбудить Аннализу, встала, взяла свою палку и вышла из-за камня так, чтобы видеть дорогу. Всадника еще не было видно, но девушка почти не сомневалась, кто это.

Она поспешно заковыляла к воде и остановилась у кромки прибоя. Волны сегодня впрямь были довольно большие; они лизали Мирелле ноги и подол нижнего платья, ластясь, словно веселые игривые собаки.

Девушка задрожала. Она боялась этих больших игривых собак с мокрыми языками. Но стук копыт был уже близко… Надо было спешить. Она ступила в море. Шаг, другой… Волны чуть глубже были тяжелые и уже недобрые: они больше не лизали, а норовили толкнуть, уронить, подмять под себя. Мирелла прикусила губу и вошла в воду по пояс. Здесь она отшвырнула назад палку и, слегка присев, попыталась плыть дальше, по-собачьи загребая под себя руками воду.

Она не оглядывалась, но чувствовала, что всадник должен быть уже на берегу. Видит ли он ее или нет? И увидит ли раньше, чем с ней случится непоправимое?

Волна подняла ее, и у нее захватило дух. Вторая набежала за первой, гребень ее был пенистым, как слюна из пасти неведомого чудовища; она накрыла Миреллу с головой. Девушка почувствовала во рту соленый вкус, закашлялась, опустила вниз ноги, желая коснуться тверди… и не ощутила дна.

Сердце остановилось от страха. Но тело ее, борясь за жизнь, отчаянно забарахталось – и поплыло.

- Мирелла!! – раздался крик с берега. Она узнала голос, и сердце вновь забилось в груди. Он здесь, он придет на помощь!

Она хотела повернуть и поплыть назад, но это было не так-то просто: удивительно было, что она вообще еще остается на поверхности.

- Мирелла! – на этот раз гораздо ближе. К этому родному, единственному в мире голосу прибавились, однако, нарушая гармонию, отчаянные вопли и рыдания Аннализы:

- Синьорина!! Госпожа!! Держитесь!! Сейчас вас спасут!..

Еще миг беспорядочного барахтания, – и ее здоровую ногу весьма непочтительно и неромантично дернули и потащили назад, вместе со всем остальным телом. « Я спасена», - подумала она – и, изловчившись, каким-то образом повернулась.

Голова Массимо вдруг оказалась совсем близко – с мокрыми волосами, безумными глазами, ставшими почти черными из-за расширившихся зрачков, и усами, которые будто бы только что прилипли к его побелевшему лицу.

Он, наконец, отпустил ее ногу и, подхватив под колени, поднял на руки. Мирелла поняла, что он уже стоит. Она увидела Аннализу, бегающую по кромке воды, ломая руки, - горничная тоже не умела плавать, - и подумала, что надо было и ее отослать вместе с Франческо.

Присутствие Аннализы слегка мешало полному блаженству, которое сейчас охватило Миреллу. Как хорошо было находиться в объятиях Массимо! Как крепко он держит ее, какие сильные у него руки!.. И, прижавшись головой к его груди: как быстро и неровно бьется его сердце!..

- Мирелла, зачем?.. Зачем вы полезли в море? – выдохнул он.

- Мне захотелось искупаться, Массимо, - ответила она, купаясь, на самом деле, в счастье от его близости.

- Глупая девчонка! Вы могли утонуть!

- Но ведь я жива! – запротестовала она, обидевшись на «девчонку». Неужели он и впрямь так думает о ней? Что она еще маленькая?

Однако, он несет ее слишком быстро! Сейчас они выйдут из воды, – и он передаст ее Аннализе…

- Постойте, - сказала она.

- Что с вами? – тревожно спросил он, останавливаясь. Вода доходила ему до груди.

- Подождите. Не двигайтесь. У меня закружилась голова… Не шевелитесь, прошу вас.

Он покорно стоял в волнах. Мирелла обмякла, изображая слабость, но голова ее напряженно работала. Как заставить его выдать себя и свои чувства?..

Массимо был без камзола, - возможно, успел скинуть на берегу, - в полурасстегнутой рубашке с отложным воротником. В вырезе видны были черные густые волосы, тускло поблескивал золотой крестик.

Рука Миреллы будто сама собой нырнула туда, и Массимо вздрогнул, когда она коснулась его груди.

- Что вы делаете? – хрипло спросил он.

- Ваш крестик. Он такой красивый. Я хочу его поближе рассмотреть, - она говорила, а сама нежно вела рукой дальше, проникая под тонкую ткань. Какая крепкая у него грудь, какие мускулы! И шелковистая кожа под жесткими волосами. А вот и его сердце…

- Массимо, - шепнула она, стараясь поймать его взгляд, прикрытый длинными ресницами. – Массимо, ответьте мне на один вопрос…

- Прекратите, - произнес он срывающимся голосом. – Выньте руку.

- Мне нравится, как бьется ваше сердце. Как быстро, как сильно! Неужели – из-за какой-то глупой девчонки?

- Мирелла, хватит! – Он шагнул вперед, но ее следующие слова заставили его прирасти к месту:

- Массимо, я люблю вас. Я хочу стать вашей женой. Женитесь на мне!

На этот раз их взоры встретились – карий и синий.

- Вы… шутите?

- Массимо! Я больше не буду такой, как раньше – капризной, избалованной, злой. Я буду доброй и ласковой. Летти сказала: теперь я достойна вас. Я и сама это чувствую. Я хотела, чтобы вы женились на ней, не потому, что хотела этого. Просто она моя сестра, и ей я готова пожертвовать самым дорогим, что у меня есть… А это самое дорогое – вы. Вы нужны мне. Я не могу без вас жить. Я нарочно сегодня все подстроила. Полезла в море. Чтобы вы меня спасли, и я могла вам это все сказать.

Все это Мирелла выпалила скороговоркой, путаясь в словах, боясь, что он не выслушает до конца, не поймет. Но нет, - он не мог не понять. Она с радостью чувствовала, как с каждым произнесенным ею словом он сильнее и сильнее прижимает ее к себе.

- И что тебе дурно, ты тоже притворилась? – спросил он, и Мирелла просияла: он сказал ей «ты»!

- Ну… да, - смущенно призналась она. – Я хотела понять, испытываешь ты ко мне хоть что-то.

- О, если б не твоя горничная, я бы показал тебе, что я испытываю не просто что-то, а много больше, - пробормотал он, выходя из воды.

Аннализа тут же с радостными воплями бросилась к ним. Она смеялась и рыдала одновременно. Мирелле тоже хотелось и смеяться, и плакать, особенно, когда Массимо вынужден был разжать объятия и отпустить ее.

«Наверное, теперь нам удастся быть вот так же близко друг к другу только после свадьбы!» - печально подумала она. Ей так не хотелось ждать! Она готова была стать женой Массимо прямо здесь и сейчас, на песке, под открытым небом…



Все же чуть позже им удалось побыть полчаса вдвоем. Мирелла уговорила Аннализу пойти прогуляться по берегу и пособирать красивые ракушки, - за это, обещала она, горничная вечером сможет погулять с Франческо по саду хоть целый час.

- Слава Богу, что это не тетя Камилла, - вздохнула она, когда Аннализа умчалась, довольная, - тетушку уже никакие конюшие не интересуют.

- У нее есть иная добродетель, - возразил Массимо, - она любит поспать.

Они рассмеялись. Затем они вдоволь нацеловались и едва не зашли слишком далеко. Опомнился первым, конечно, Массимо; он сказал, что до свадьбы обещает вести себя как истинный дворянин и человек чести, и Мирелла про себя послала к черту все неаполитанское дворянство и все правила чести, вместе взятые.

Она хотела принадлежать ему. Он так долго и так безответно любил ее и заслуживал за это награды. Но она вынуждена была смириться с его решением.

Он, конечно, отругал ее за эту «шутку» с плаванием. Что, если б это был не он, а кто-то другой? Кто проехал бы мимо, или не умел бы плавать? Мирелла оправдывалась, говорила, что не могла ошибиться, что сердце ей подсказало, что это именно он… К тому же, кажется, она и впрямь научилась плавать. Во всяком случае, она больше не боится моря и с удовольствием повторит такое купание, - если, конечно, любимый будет рядом!

Затем они заговорили о Летти и Део. Массимо сказал, что жизнь Део теперь вне опасности: кризис минул этой ночью, и врачи почти уверены, что теперь он поправится. Мирелла же рассказала о том, что Летти готовится к отъезду в деревню, где собирается рожать, после чего уйдет в монастырь. Папа все еще ничего не знает о том, что Летиция не потеряла ребенка, от него это продолжают скрывать.

- Мы не должны допустить, чтобы Летти загубила свою жизнь, Массимо! – горячо воскликнула она.

- И не допустим, - поддержал ее Массимо. – Я что-нибудь придумаю.

- Обещаешь?

- Обязательно. Мы помирим твою сестру и моего друга!

Так незаметно пролетели полчаса. Вернулась с охапкой ракушек и камушков в подоле Аннализа, приехал за синьориной Франческо.

Уже когда Массимо подсадил Миреллу в повозку, он сказал ей, вспомнив о чем-то:

- Да, еще новость. Недалеко от Неаполя, в окрестностях Капуа, разбилась карета. Кучер спасся, женщина, ехавшая в экипаже, погибла. Отчего это случилось, не ясно, но, говорят, что незадолго до этого видели в близлежащем трактире высокого светловолосого мужчину с венецианским выговором и недостающим передним зубом. Он о чем-то договаривался с тремя верзилами подозрительной внешности. Видели даже, что он расплатился с этими субъектами не деньгами, а драгоценностью с розовыми камнями.

- Это был тот гондольер? – ахнула Мирелла. – Клаудио?

- Похоже, это был он, - кивнул маркиз. – Я думаю, он все же решил отомстить. Полагаю, он украл у Фульвии Градениго аметистовую брошь и подговорил за это украшение каких-то негодяев помочь ему. Теперь его ищут.

- Значит, погибшая женщина… – догадалась Мирелла.

- Кучер назвал имя своей госпожи. Это была Фульвия Градениго.

Девушка покачала головой. Вот кого ей было совсем не жалко!

Впрочем, вскоре она забыла и о коварной жене дожа, и обо всем остальном. Массимо ехал рядом, и, если руки их и губы не могли соприкоснуться, то соприкасались взгляды и сердца, - и много, много тысяч раз!



44.

Однако, счастливым мечтам Миреллы и Массимо о скорой помолвке, так же как и планам по примирению Део и Летиции, по-видимому, не суждено было сбыться.

На следующий день Массимо, нарядный и блестящий, явился на виллу Ферранте просить руки Миреллы. Но, вместо разговора о женитьбе, он имел с маркизом беседу совсем иного рода, и привела она к тому, что он в пух и прах рассорился с отцом своей возлюбленной.

Едва Массимо переступил порог виллы, как маркиз Ферранте сообщил ему о своем намерении безотлагательно отправить вызов графу Сант-Анджело. Ошеломленный, Массимо попытался заступиться за друга и отговорить маркиза от дуэли. Но обычно сдержанный и рассудительный маркиз в этот день был сильно не в духе; в конце концов, старания Массимо примирить своего друга и отца Миреллы лишь еще больше взбесили последнего; и он, наговорив Массимо немало весьма обидных слов, которые менее разумный человек счел бы прямым оскорблением, выгнал его, объявив, что отныне ноги маркиза де Сангро не будет в его доме.

В тот же вечер, расстроенная ссорой отца и любимого, о которой она, конечно, узнала, Мирелла получила через верную Аннализу весточку от Массимо. В ней он сообщал, что, пока маркиз Ферранте находится в таком бешенстве, он не может вновь начать разговор о помолвке. Там же была приписка: «Мне не удалось ничего придумать насчет Део и Летиции. Твой отец в ярости из-за поступка Део, и боюсь, что брак графа и твоей сестры невозможен. Но у меня есть план, который я хочу предложить Летиции и твоей матери. Напиши, когда и где я смогу увидеть их, так, чтобы избежать встречи с твоим отцом».

Ответ Массимо получил незамедлительно:

«Мне очень жаль, что ты не смог ничего придумать. Уверена, Летти любит Део по-прежнему, хоть и отрицает это, и достаточно было бы одной встречи, чтобы их чувства вспыхнули вновь.

Интересно, что это за план? Завтра утром папа уедет на весь день, а мы хотим втроем прогуляться по саду – Летти, мама и я. Маме я уже сказала (не выдержала!!), что мы с тобой любим друг друга, и она полностью на нашей стороне. Летти тоже знает, - но она умница, все давно поняла.

До завтра! До встречи, любимый!!

P.S. Надеюсь, моего храброго рыцаря не остановит стена, ограждающая сад».



Рыцаря стена, действительно, не остановила, и на следующее утро Массимо предстал в саду перед тремя дамами, сидящими на скамье. После учтивых приветствий и жарких взглядов, которыми он обменялся с зардевшейся Миреллой, маркиз приступил к разъяснению своего плана.

- Мне известно от Миреллы, что вы не потеряли ребенка, - сказал он Летиции. – Ваша сестра взяла с меня слово, что я буду молчать об этом. Део ничего не знает. Хотя, уверен, сейчас, когда он оправляется от тяжелой болезни, такая новость очень помогла бы ему быстрее встать на ноги. Скажите, вы по-прежнему не хотите сказать Део об этом? Не хотите видеть его, выслушать?

Летиция, прикусив губу, помотала головой. Мирелла заметила слезы в глазах сестры. Но выражение лица Летти было крайне решительное. Массимо помолчал. Затем продолжил:

- Мне также известно, что вы намерены уехать в деревню, родить там и уйти в монастырь. Это окончательное ваше решение, Летиция?

- У меня нет иного выхода.

Мать сжала руки. На лице ее были скорбь и покорность судьбе.

- Выход есть, - заявил маркиз. – И, надеюсь, вы согласитесь, что он куда лучше того, с чем вы уже смирились.

- Мы вас слушаем, Массимо, - с надеждой промолвила маркиза Ферранте.

- Слышали ли вы когда-нибудь о моем двоюродном дядюшке, графе Рецци, синьора?

- О, да, - сказала мать, - кажется, он живет отшельником в своем замке под Неаполем уже много лет. Когда-то он был блестящим придворным, но, похоронив жену, и не имея ни детей, ни близких родичей, удалился от света.

- Именно так, - кивнул Массимо. - Дядя живет в замке, никуда не выезжая, и мало кто вообще помнит о нем. Ему уже далеко за шестьдесят; телом он еще не так уж дряхл, но вот разум его претерпел за время затворничества некоторые изменения. Старик стал сумасброден и странен; странности эти, однако, уверяю вас, вполне безобидного свойства…

- Не понимаю, к чему вы клоните, Массимо, - произнесла Мирелла. – При чем здесь какой-то ваш дядюшка?

- Сейчас объясню, дорогая, - с улыбкой сказал маркиз. – Дело в том, что, на старости лет, он решил жениться и обзавестись потомством. Видите ли, он вдруг спохватился, что старинное родовое имя Рецци с его кончиной канет в Лету. Но дядюшка не настолько еще потерял разум, чтобы не понимать, что он далеко не юн, и что желание иметь наследника и осуществление этого желания – вещи несколько разные.

В последний раз, когда мы виделись с графом, он как раз решил обсудить со мной это. Дядя сказал, что готов жениться даже на женщине, - естественно, хорошей фамилии, - которая находится в интересном положении, но, по каким-то причинам, не может выйти замуж за отца своего ребенка.

«Найдите мне такую женщину, Массимо, и я вступлю с нею в брак, - сказал мне он. – Пусть это будет не дитя одной со мною крови; но я воспитаю его так, что славное гордое имя Рецци останется в веках!»

Ваше положение, - обратился Массимо к Летиции, - как раз таково. Подумайте, Летиция. Преимущества брака с графом Рецци очевидны: вы не уйдете в монастырь, не разлучитесь с вашим ребенком. Более того – вы станете графиней, вас будут уважать и почитать. Дядя богат и не скуп; вы сможете иметь все, что захотите. Единственное, с чем вам придется мириться, - с некоторыми причудами и сумасбродством старика. Но, думаю, это очень малая плата за доброе имя, все блага и покровительство, которые вы получите с лихвой, став графиней Рецци. Если вы скажете «да», я немедленно отправлю письмо дяде.

- По-моему, - воскликнула мать, - ты должна принять это предложение, Летти! Если ты уйдешь в монастырь, - как я смогу жить? Только что найти тебя – и вновь потерять навек? И твое дитя! Помни о нем, дорогая!

Мирелла насупилась. Ей перспектива свадьбы сестры с полубезумным стариком отнюдь не казалась такой уж блестящей. Почему Массимо не хочет организовать встречу Део с Летти? Или считает, что тут совсем уже ничего нельзя склеить? Но она-то, Мирелла, знает, как страдает старшая сестра, знает, как она снова рыдает в своей спальне ночами!

Летиция встала и прошлась по дорожке. Видно было, что предложение Массимо взволновало ее; она менялась в лице, тщетно пытаясь справиться с обуревающими ее чувствами. Мать и сестра с тревогой следили за ней.

Наконец, она подошла к Массимо и сказала – коротко и просто:

- Я согласна.



Тайный сговор Массимо и женской части семьи Ферранте был, таким образом, заключен. На следующий день маркиз вновь секретно увиделся с дамами в саду и сообщил им ответ дядюшки: граф готов немедленно жениться на Летиции и ждет ее в своем замке.

- Что мы скажем моему мужу? – в тревоге спрашивала мать. – Неужели оставим его в неизвестности? Я и так взяла на себя такой грех и молчу столько времени о том, что Летти не потеряла ребенка! Нет-нет, он должен все узнать и присутствовать на венчании! И друзей надо пригласить… Хотя бы самых близких…

- Постойте, синьора, - сказал Массимо. – У графа Рецци есть некоторые условия, которые мы обязаны выполнить.

- Какие же? – растерянно спросила маркиза.

- Во-первых, дядя настаивает на тайном венчании. На нем должны присутствовать лишь он и его невеста, а также не более двух свидетелей. Как я уже говорил, он живет полным отшельником, и требует, чтобы никаких гостей в его замке не было.

- Но… как же так? – воскликнула мать. – Ну, хорошо, будем только я и мой муж, - затем решила она.

- Это еще не всё, - поднял палец Массимо. - Во-вторых, дядя хочет видеть на своей свадьбе только молодых людей. Его желание – смотреть на юные и счастливые, а не сморщенные и уставшие, лица и слышать веселый звонкий смех, а не старческое брюзжание.

- Я считаю, это никак невозможно, - заметила маркиза.

- Уверен, что мы найдем выход, синьора, - заверил ее Массимо. – На свадьбу Летиции поедем я и Мирелла. Тогда пожелание дядюшки будет выполнено.

- Но я не могу отправить своих девочек только с вами! – воскликнула маркиза.

- Это я тоже обдумал. Тетя Камилла – вот идеальный вариант для сопровождения ваших дочерей в замок Рецци. Граф не увидит и не услышит ее, потому что она все время будет мирно спать где-нибудь в уголке.

- Мне кажется, мама, - вмешалась Мирелла, которую что-то в голосе и лице Массимо заставило вдруг повеселеть и даже улыбнуться, - маркиз предлагает наилучший выход. Приличия будут соблюдены, так же как и желания графа Рецци.

- Он, похоже, действительно, человек с большими причудами, - сказала, покачивая головой, ее мать. – Но деваться нам некуда, если мы хотим, чтоб Летти вышла за него. Хорошо. Мы выполним условия графа. Но как объяснить эту поездку вашему отцу, девочки?

- Маркиз Ферранте лично знаком с графом Рецци. Тот пришлет официальное приглашение всей вашей семье. Это может удивить вашего мужа, - но едва ли очень сильно. Он сейчас занят совсем иными делами. Насколько мне известно, он по-прежнему мечтает расквитаться с графом Сант-Анджело. Он хочет послать ему вызов, но его секунданты не могут найти Део, - он куда-то исчез из Неаполя…

- Исчез? – с тревогой спросила Летиция. Все повернулись к ней, и она тотчас спохватилась. – Я просто переживаю за папу, - тихо промолвила она. – Дуэль – это так страшно…

- Да, Део исчез, - повторил Массимо. – Но вернемся к приглашению дяди. Итак, ваш муж, синьора, конечно, откажется его принять. Но вы убедите его, что можете поехать в замок Рецци вчетвером: вы, тетя Камилла и ваши дочери. Выедете из Неаполя; я встречу вас на дороге, вы пересядете в другую карету и поедете, куда вам будет угодно, но только не обратно домой, а мы отправимся к дяде.

- Значит, мой муж будет думать, что я тоже гощу в замке Рецци? – спросила мать. – Снова ложь!

- Увы, синьора. Вам придется переждать пару дней у кого-нибудь из подруг. Найдите подходящий предлог.

- Придется, - сказала маркиза. – Надеюсь, кто-нибудь приютит меня на загородной вилле…

Таким образом, все было решено, и случилось так, как и предстказывал Массимо: получив приглашение графа Рецци, маркиз Ферранте отказался ехать, но жена уговорила его позволить съездить к старику ей и дочерям.

В назначенное время и в назначенном месте карету маркиза Ферранте ждал Массимо; мать горячо и со слезами распростилась с дочерьми и пересела в другой экипаж; и вот уже Летиция, Мирелла и тетя Камилла, в карете, сопровождаемой Массимо, скакавшим верхом, двигались по дороге к замку старого графа Рецци – будущего мужа Летиции…



45.

- Добро пожаловать, добро пожаловать, милые дамы! Сердечно рад, да, сердечно рад! – говорил граф Рецци, помогая выбраться из кареты Летиции, Мирелле и тете Камилле.

…Летиция никак не ожидала, что ее жених окажется таким. Она представляла себе если не почтенного седобородого старца, то, во всяком случае, очень пожилого синьора, с трудом передвигающегося и согбенного годами.

Граф Рецци же являл собою редкий пример человека, переступившего определенный возрастной порог, но не утратившего при этом ни жизнелюбия, ни физической энергии. Он был невысокого роста и худощав, причем в худобе его не было ничего болезненного; в движениях быстр, непринужденен и грациозен, как опытный танцовщик. Его абсолютно лысый череп сверкал на солнце так же, как прекрасно сохранившиеся белые зубы, открывавшиеся в улыбке, в которой было что-то детское, непосредственное, заставлявшее собеседника невольно улыбаться в ответ. Голос графа был по-мальчишески звонким; глаза, небольшие и темные, окруженные сетью морщинок, - живыми и веселыми.

Летиции он сразу понравился, и она сразу почувствовала себя в его замке как дома. Фамильный замок Рецци был старинным и красивым, но обветшалым. Со всех сторон он был окружен глубоким рвом, заросшим ряской и осененным купами плакучих ив. Внутри замок тоже поражал роскошью убранства, но роскошь эта относилась к прошлым столетиям; всё утратило блеск, краски, везде чувствовалось запустение.

- Да, да, милые дамы, - говорил граф Рецци, ведя гостей по залам, - когда-то здесь, поверьте, давались пышные балы, роскошные обеды! Но, увы, - увы, сейчас вы видите лишь остатки прежних времен. Одна надежда, да, одна надежда – на мою будущую жену; она сумеет распорядиться здесь, украсит все по своему вкусу и превратит этот замок в рай, да, в подлинный рай!

Хозяин дома вел под руку тетю Камиллу, а Массимо предложил руки обеим сестрам Ферранте. Граф то и дело пел дифирамбы дамам, начав, конечно, с Летиции, которую он сравнил с «розой, да, майской розой, усыпанной каплями утренней росы – слезами счастья богини Авроры», затем обратившись к Мирелле – «юной и свежей, как яблочко, да, золотое яблочко, плод богинь Гесперид!» и, наконец, приведя в некоторое смущение тетушку Камиллу, которая была награждена следующим очаровательным комплиментом: «тиха, скромна и неговорлива, подобно Гестии, богине очага, которая отвергла богов, да, всех могущественнейших богов, дабы остаться невинной и девственной!»

- Мой дядюшка весьма красноречив, - тихо сказал Массимо своим спутницам, - а, если учесть, что некоторые слова он повторяет дважды, - такая уж у него привычка, - то монологи его порой выходят очень длинными. Еще он любит мифологию и обожает вставлять в речи всяких богов, богинь и героев. Поскольку я обычно теряю, в то время, как он что-то рассказывает, нить беседы, то, вновь начиная слушать, часто ловлю себя на том, что мне кажется, будто мы уже не в замке Рецци, а где-нибудь на Олимпе.

Мирелла прыснула; Летиция же серьезно заметила, что не видит в этом особой странности и легко готова примириться с этой особенностью речи будущего супруга. Она вообще была само спокойствие и серьезность. Цветистые комплименты графа не вызвали и тени улыбки на ее лице. Мирелла приглядывалась к ней с некоторой опаской, - такою свою сестру она еще не видела.

Но даже Летиция, когда все они уселись обедать в длинной столовой замка, вынуждена была согласиться про себя с Массимо, что граф Рецци и впрямь слишком говорлив. Его витиеватая приветственная речь заняла минут двадцать, и Летиция, у которой со вчерашнего вечера крошки во рту не было, - так она испереживалась перед встречей с женихом, - чувствовала, что с ней вот-вот случится голодный обморок, - и это за столом, уставленным изысканнейшими кушаньями!

Однако, она заметила, что тетя Камилла вовсе не клюет носом и слушает разглагольствования хозяина замка с величайшим вниманием, как будто каждое его слово обращено именно к ней. «Верно, считает каждое мгновение, чтобы поскорее взять в руки нож и вилку!» - подумала девушка.

Что касается Массимо и Миреллы, - то эти двое воистину были самыми терпеливыми на этом обеде, - они сидели рядом и могли обмениваться влюбленными нежными взглядами и улыбками, сколько было угодно их душе; и Летиция была уверена, что и их руки под столом соприкасаются и гоаорят друг с другом не менее красноречиво, нежели глаза.

Наконец, граф закончил; Летиция ответила ему очень коротко, но с изысканной вежливостью:

- Мы очень благадарны вам за столь теплый прием, граф.

- Амедео, - вдруг сказал граф Рецци, - и она вздрогнула:

- Что? Что вы сказали?

- Называйте меня Амедео, да, Амедео, синьорина Ферранте.

И, видя, что она смотрит на него непонимающе, принялся объяснять:

- Видите ли, мои покойные родители, да, дражайшие родители, долго не могли зачать продолжателя рода, да, нашего славного рода. Прошло двенадцать, - да, представьте себе, целых двенадцать лет, прежде чем я появился на свет, - крепкий и здоровый, как Геракл. Поэтому мне дали не одно имя, да, не одно, а целых двенадцать, - столько же, сколько подвигов совершил сей могучий герой. Я сам точно не помню все свои имена, увы, не помню, но есть записи и, следуя им, после смерти моих любимых родителей я каждый год стал называться одним из них. В прошлом году я был Фортунато, в позапрошлом – Бенедетто, в позапозапрошлом – кажется, Чезаре, да, Чезаре… или Гаэтано? А в этом году я – Амедео, синьоры, да, Амедео!

- Дорогой дядюшка, - вмешался, прерывая поток словоизлияний старика, Массимо, - мы поняли причину, по которой сейчас вы носите это имя. Но, прошу вас, дайте дамам и мне заняться обедом, - мы же долго были в дороге очень проголодались.

- Вижу, дорогой племянник, что ты, подобно Танталу, испытваешь муки голода и жажды, да, жажды и голода! Посему умолкаю. Приятного вам аппетита, дамы, прекрасная синьорина Летиция, очаровательная синьорина Мирелла и добродетельная синьорина Камилла, да, добродетельная и тем прелестная!

…После обеда осмотр графского обиталища продолжился. Внимание Летиции привлек небольшой сад с северной стороны замка; ее неудержимо потянуло туда, под сень фруктовых деревьев; захотелось в одиночестве пройтись по высокой, давно не кошеной, траве, насладиться пением птиц и отдохнуть от велеречия будущего мужа.

Но, когда она выразила желание осмотреть сад, и уже сделала несколько шагов в его направлении, граф Рецци с необыкновенной живостью схватил ее за руку и сказал с улыбкой:

- Дорогая Летиция, моя дражайшая невеста, умоляю вас: воздержитесь пока от прогулок в саду.

- Но почему? – недоуменно спросила она.

- Он очень, да, чрезвычайно запущен. Я нанял садовника, - Массимо был так добр, что рекомендовал мне на днях одного человека, - и тот прибыл, милая Летиция, со своим помощником, да, с молодым помощником. Но они только начали приводить сад в порядок, занялись, так сказать, этими Авгиевыми конюшнями…

- Ваше сиятельство…

- Амедео, да, Амедео, милая Летиция, прошу вас, умоляю!

- Хорошо, Амедео… То, что сад запущен, нисколько не плохо. Мне это даже нравится. Я люблю одичавшие сады, в них есть своя прелесть.

И она попыталась освободить руку. Но граф продолжил мягко, но сильно удерживать ее.

- Я не могу, да, не могу и не должен позволить вам пойти туда, дорогая! Там могут быть змеи, – они любят высокую траву. Что, если, подобно несчастной Эвридике, вы будете укушены и умрете во цвете лет и красоты? Подумайте если не о себе, - то о ребенке, которого носите под сердцем. Я не могу допустить, чтобы мой наследник пострадал. Чтобы утешить вас, - ибо я вижу, да, вижу, что вы огорчены, - я скажу, что вы сможете пока любоваться садом из окон своей комнаты, - она на втором этаже, и они как раз выходят на него.

Летиция вынуждена была отказаться от своего намерения, хоть и грустно вздохнула про себя. Но она заметила, что в глубине сада, действительно, двигаются две мужские фигуры, - один катил тележку, другой нес на плече что-то, кажется, лопату. Но она особо не приглядывалась к ним; к тому же, они были далеко, - и тотчас о них забыла.

Затем гости прошли вместе с хозяином в домшнюю замковую часовню, где познакомились со священником, который завтра должен был обвенчать Летицию и графа. И сама капелла, светлая и аскетически убранная, с хорами и большими витражными окнами, и старый капеллан с добрым умным лицом очень понравились Летиции. Она провела в часовне больше двух часов, опустившись на колени и истово молясь. Ее оставили одну; две пары - Массимо и Мирелла и граф и тетя Камилла продолжили осмотр замка без нее.

Лишь за ужином она вновь присоединилась ко всем. Она чувствовала себя гораздо лучше и спокойнее, внутреннее волнение ее улеглось.

После ужина граф неожиданно спросил ее, привезла ли она с собой подвенечное платье и, получив утвердительный ответ, довольно кивнул головой.

- Мой костюм, дорогая, тоже готов, да, совершенно готов, и я бы хотел показать его вам, - ибо, если нельзя увидеть наряд невесты до свадьбы, - сие, как известно, считается плохой приметой, - то нет ничего страшного, если невеста увидит наряд жениха. Идемте же, прелестная Летиция!

Летиция, несколько удивленная его настойчивостью, последовала за ним вместе с остальными. Еще более она была изумлена, когда они оказались в оружейном зале. На стенах висело самое разнообразное оружие, в углах застыли рыцари в полном боевом облачении; здесь даже находились два конских чучела, полностью закованных в латы.

Последи залы стоял еще один рыцарь в сияющих серебристых доспехах. К нему-то и подвел своих гостей, весьма довольный их реакцией, граф Рецци.

- Вот, - указал он на рыцаря,- вот, дражайшие синьорины и синьор, мой костюм, да, мой свадебный костюм!

- Вы собираетесь, ваше сия… Амедео, вечаться со мною в этих латах? – спросила пораженная Летиция.

Граф хихикнул и довольно потер ладошки.

- Именно так, дорогая, да, именно так! В доспехах, и в шлеме, - непременно в шлеме!

- Но почему? – спросила Мирелла.

- Почему, о, юная и прекрасная синьорина? Потому, что в течение нескольких веков, да, веков, все мои предки по мужской линии женятся в этих доспехах. Они принадлежали моему достойному и славному прапрапрадедушке, Антонио Рецци, который заслужил в битвах славу Неустрашимого. Такова традиция, а от традиции нельзя отступать, да, нельзя отступать, ни в коем случае! Правда, это облачение несколько великовато для меня, - ну, что ж поделаешь, я буду чувствовать себя Патроклом в латах Ахилла!

- Что ж, - произнесла, справившись со своим изумлением, Летиция, - если таков ваш фамильный обычай, Амедео, мне нечего возразить. Пусть будет так.

- У многих знатных родов, - вмешался с самым серьезным видом Массимо, - есть подобные странные семейные обряды.

- О, - сказала тетя Камилла, - а мне очень нравится эта ваша традиция, граф! В ней есть что-то возвышенное, что-то глубоко пересекающееся с прошлым!

- Совершенно согласен с вами, да, совершенно согласен, мудрейшая и добродетельнейшая синьорина Камилла! – просиял граф Рецци.

…Около десяти вечера Летиция, наконец, осталась одна в своей комнате. Девушка долго ходила по ней и вспоминала все события сегодняшнего дня, - и, наконец, призналась себе, что ее будущее жилище, и будущий муж, - все нравится ей, ничто не вызывает недоверия или тревоги за дальнейшую жизнь ее и ее ребенка. Она представила себе череду спокойных мирных лет, наполненных материнскими заботами, и сказала себе, что это - счастье, ниспосланное Всевышним, и она будет последней дурочкой, если откажется от него или пожалеет о своем выборе.

Она легла в постель, закрыла глаза и постаралась заснуть. Но умиротворение, снизошедшее на нее в часовне, исчезло. Она закрыла глаза – и перед нею возникло лицо Део, бледное и исхудалое. «Что ты делаешь с нами? – спрашивал он ее. – Со мной, с тобой, с нашим ребенком?» Потом он бросался перед ней на колени, жарко хватала за руки, кричал в отчаянии: «Летиция! Прости меня! Я люблю тебя! Не делай этого!!»

Она открыла глаза и села на кровати. Сердце забилось быстрыми неровными толчками. Она посмотрела на окно. Что-то вдруг повлекло ее к нему. Возможно, свет луны, озарявшей комнату, просачиваясь сквозь тонкие занавеси, призрачным голубоватым светом?

Летиция босиком подошла к окну и взглянула сначала вверх, на небо, затем вниз. И вздрогнула.

Как и говорил граф Рецци, окно комнаты выходило на сад. И Летиция увидела на дорожке, окаймлявшей его, человека. Он стоял неподвижно и смотрел, подняв голову вверх, казалось, прямо на нее, Летицию.

Лицо его было в тени, но что-то в его фигуре показалось ей знакомо… Део!

Озноб пробежал по ее телу. Део?! Здесь?! Быть не может!!

Но это было еще не все. Из глубины сада вдруг выступила еще одна фигура. Она встала рядом со странным неизвестным и положила руку ему на плечо. Удивительно, но и эта фигура показалась Летиции смутно знакомой… Человек тоже посмотрел вверх, и она чуть не вскрикнула. Дядя Августо! Этот второй был очень похож на дядю Августо.

Мужчины, кажется, обменялись несколькими тихими фразами – и, повернувшись, скрылись в темноте сада.

Летиция перевела дух; пальцы ее, судорожно вцепившиеся в тонкую ткань занавеси, разжались. Нет, быть не может! Эти двое никак не могли быть графом Сант-Анджело и дядей Августо! Что им обоим делать здесь, да еще вместе? Что за бред? Она просто перенервничала сегодня. Подумала о Део, - вот ей и привиделось, что человек из сада – это он.

Она вновь легла в постель. Но долго не могла уснуть, и лишь перед рассветом погрузилась в неосвежающую, душную дремоту…



46.

На следующее утро ее разбудила Мирелла, заставившая ее забыть о треволнениях этой ночи. Мирелла сияла радостью и ничем не омраченным счастьем, она пела, как птичка, и Летиция не могла не улыбнуться, видя сестру такой.

- У меня для тебя новость, и очень важная! - сообщила Мирелла с таинственным видом, садясь на постель к сестре.

- Ну, говори же.

- Ты не одна выходишь сегодня замуж.

- Что ты имеешь в виду?

- Что мы с Массимо тоже сегодн решили обручиться!

- Элла, дорогая, - сразу посерьезнела Летиция, - ты уверена, что это хорошо? Без благословения родителей, тайно? Без присутствия если не друзей, то хотя бы мамы и папы? А тетя Камилла? Что она скажет на это?

- Мама знает, - сказала Мирелла, - перед отъезлом я ей призналась в нашем желании пожениться, и она дала свое согласие. Тетушке тоже сообщили. А папа… он поймет. Он любит и меня, и Массимо, и эта их ссора – просто нелепость.

- Элла, но ты же всегда хотела роскошную свадьбу, в большом соборе, со множеством гостей, с балом! Я тоже считаю, что ссора глупая, и что папа скоро помирится с Массимо. И тогда вы бы могли пожениться так, как полагается.

- Что касается пышности, – я уже не такая, как раньше, и мне этого болше не нужно, уверяю тебя! Ни гостей, ни собра, ни бала! И мы… Мы не можем больше ждать! – зардевшись, скороговоркой выпалила Мирелла. - Мы хотим быть вместе, - понимаешь?

- Наверное, да, - вздохнула Летиция, привлекая сестру к себе и целуя. – Что могу я сказать, Элла? Да благословит вас с Массимо Бог и даст вам много счастья. Вы будете прекрасной парой.

- Тетя Камилла тоже так считает, - сказала Мирелла. – Кстати, ты заметила – с момента приезда сюда она ни разу не задремала?

- Да, кажется, и в самом деле.

- Тебе это не показалось странным?

- Немного.

- Ну, а мне даже и не немного! И я ее спросила вечером об этом. И знаешь, что она ответила?

- И что же?

- Что у нее есть причина не спать. Как ты думаешь, что это за причина?

- Понятия не имею.

- М вот мне кое-что пришло в голову… Но нет, пока это секрет, дорогая! Может, ты и сама догадаешься.

- Постараюсь, - улыбнулась Летиция.

- Ну, а ты, Летти? – немного помолчав, спросила Мирелла. - Что ты думаешь о своем женихе?

- О, Элла…

- Говори, говори всю правду! Не скрывай ничего. Пожалуйста!

- Ну… он настоящий благородный синьор. Со своими странностями, - но у кого их нет? Уверена, что у него доброе сердце, и он станет хорошим отцом моему ребенку.

- То есть… ты не передумала? И, если бы Део…

- Део остался в прошлом, - твердо сказала Летиция. – Прошу тебя, Элла, не будем больше никогда говорить о нем.

- Как тебе будет угодно, - ответила Мирелла. – А что ты скажешь об этой причуде графа Рецци – желании жениться в рыцарских допехах?

Летиция пожала плечами.

- Если такова фамильная традиция, - что могу я возразить?

- Действительно, - согласилась Мирелла, - возразить нечего. И, знаешь, ведь это просто мелочь! А если б семейный обычай требовал, чтобы ты тоже оделась во что-то подобное? Например, в изъеденное молью платье его прапрапрабабушки? Вот это была бы трагедия!

И девушки залились веселым смехом.



Немного позже сестры исповедовались и причастились в капелле замка.

И вот уже приблизилось время венчания. Заканчивались последние приготовления; Мирелла и Летиция, каждая в своей комнате, были уже причесаны и одеты в свадебные платья.

Летиция, беспокойно ходившая по комнате, выглянула в окно, - и увидела так же нервно шагающего взад-вперед по дорожке Массимо.

- Массимо! – окликнула она его, - вы не могли бы подняться ко мне? На минутку. Мне надо с вами поговорить.

Он вздрогнул, как будто застигнутый врасплох, и оглянулся куда-то в сад, но тотчас кивнул ей. Вскоре он вошел в ее комнату.

- Массимо, - начала Летиция, чувствуя, что щеки начинает заливать краска, - мне нужно задать вам один вопрос.

Он как будто тоже был смущен чем-то, но молчал, ожидая продолжения.

- Это касается вашего дяди… – На лице его выразилось что-то вроде облегчения. - …Видите ли… я не ожидала, что граф Рецци окажется… не таким уж старым, - сбивчиво произнесла Летиция. – Он еще бодр и полон сил… Сегодня я стану его женой… Настанет наша первая брачная ночь… Но… как бы получше вам объяснить… я бы не хотела… вернее, я не имею права не хотеть… но все же… я была бы очень признательна графу… если бы он… немного обождал с исполнением супружеских прав.

- Я прекрасно понимаю вас, Летиция, - сказал Массимо.

- О, я была бы так несчастна, если бы ваш дядя подумал, что я не благодарна ему за все, что он делает для меня! – воскликнула она, сжимая руки. – Он столь добр, столь великодушен! И то, чего я прошу у него, наверное, чересчур даже для такого благородного сердца… Но, если б граф подождал до того момента, когда родится мое дитя… Я никогда не забыла бы этого.

- Летиция, - промолвил Массимо, - я уже имел с дядюшкой беседу об этом. Вернее… о его намерениях относительно брачной ночи. И, поверьте, ваши желания нисколько не идут вразрез с его. Он не только готов ждать до рождения ребенка, - он вообще, если вам так захочется, не станет настаивать на осуществлении прав мужа. Вам не о чем беспокоиться, поверьте. У дяди есть свои причуды, но он благородный синьор и человек слова.

Летиция вздохнула с облегчением. Массимо успокоил ее. Он ушел, а она опустилась на колени и вознесла горячую мольбу к Всевышнему о здоровье и благополучии своего будущего мужа, графа Рецци.



И вот венчание было позади. Священник скрепил нерушимым союзом две пары – Амедео и Летицию и Массимо и Миреллу.

Граф Рецци, как и обещал, явился в капеллу в полном рыцарском облачении, скрежеща и лязгая доспехами. Голову его покрывал шлем с опущенным забралом, украшенный плюмажем из страусовых перьев. Его «Да» прозвучало из-под шлема глухо, будто из подземелья. Вместо того, чтобы поцеловать Летицию в губы, он наклонился, на миг поднял забрало и приложился к ее руке, - что она тоже сочла фамильным ритуалом.

Зато Массимо и Мирелла целовались так долго, что тетушка Камилла начала откровенно покашливать.

Сразу после церемонии граф удалился к себе переодеваться, а его молодая жена и остальные последовали в обеденную залу. Были приглашены музыканты, и после застолья в бальном зале устроили танцы. Граф Рецци умудрился переплясать даже своего племянника, - он приглашал множество раз и Летицию, и Миреллу, - последняя думать забыла об иногда еще напоминавшей о себе ноге и с удовольствием принимала все приглашения. Но больше всего раз он протанцевал с тетей Камиллой, которая, к удивлению сестер и Массимо, оказалась отнюдь не плохой танцоршей. Можно было подумать, что это она вышла сегодня замуж; во всяком случае, она веселилась и смеялась куда больше Летиции и Миреллы.

Наконец, вечер подошел к концу; как водится, первыми покинули залу дамы, пожелав оставшимся графу и маркизу оспокойной ночи. Мирелла на пороге послала Массимо воздушный поцелуй и многообещающую улыбку. Когда сестры шли по коридору к своим комнатам в сопровождении слуги, несшего канделябр, Мирелла шепнула Летиции, что она самая счастливая на свете.

- Я очень, очень рада за тебя, Элла, - ответила ей Летиция, - уверена, эта ночь будет для вас с Массимо незабываемой!

Мирелла таинственно засмеялась:

- Для тебя, надеюсь, тоже, Летти!

- Для меня? – удивленно подняла брови Летиция. – С чего ты взяла? Я не жду от этой ночи ничего, кроме крепкого сна. Знаешь, граф обещал не беспокоить меня.

- О, я слышала об этом, - сказала Мирелла, стараясь не улыбаться. - Но, как говорится, человек предполагает, - а Бог располагает…

- Не понимаю. На что ты намекаешь?

- Совершенно ни на что! – сказала Мирелла. – Вот и моя комната. Спокойной ночи, Летти! Приятных тебе снов!

- Спокойной ночи, Элла.

Девушки расцеловались, и Мирелла скрылась за дверями комнаты, приготовленной графом специально для новобрачных. Летиция же продолжила путь, невольно раздумывая над странными словами и поведением младшей сестры. «Что бы это значило?»

Впрочем, оказавшись у себя, сняв с помощью горничных платье и забравшись в кровать, она выкинула мысли о разговоре с Миреллой из головы. «Спать! Спать, графиня Рецци!» И, будто это новое ее имя имело некое волшебное действие, она погрузилась в сон.



47.

Ее разбудили странные звуки. Лязг и скрежет. Они раздавались из-за двери; затем в нее постучали, и Летиция, вздрогнув, села на постели.

- Кто там? спросила она, уже начиная догадываться, каков будет ответ.

- Ваш супруг, графиня, - раздался глухой голос. – Амедео. Откройте.

Летиция вскочила, зажгла свечи, накинула пеньюар и подошла к двери. Граф Рецци, здесь, в столь поздний час? Что это значит? Она распахнула дверь.

За нею, как она и ожидала, стоял рыцарь в латах и шлеме с опущенным забралом.

- Ваше сиятельство, что означает этот визит в такое время? – спросила она. Граф шагнул в спальню и ответил:

- Вы должны помочь мне все это с себя снять. Тогда я вам отвечу.

Летиция недоуменно смотрела на него. Вечером он выглядел вполне нормальным и был одет соотвествующе празднеству, зачем же опять облачился в этот нелепый рыцарский наряд? Или это еще один ритуал графов Рецци, о котором Массимо ничего не знал и не предупредил ее?

- Хорошо, - после недолгих колебаний сказала она и потянулась к шлему.

- Нет, начните с лат, - сказал он, поворачиваясь к ней. Древний доспех предка графа состоял из передней и задней частей, скрепленных между собою.

Летиция не без труда начала расстегивать заклепки и застежки и развязывать ремни. Наконец, она сняла переднюю часть доспеха, под которой, к большому своему смущению, увидела голое тело, - грудь, мускулистую и гладкую, отливавшую в неверном свете свечей бронзой.

- Я… – начала она дрожащим голосом, но он быстро повернулся к ней спиной и сказал:

- Теперь, моя дорогая супруга, снимите латы со спины.

Летиция молча принялась вновь за дело. Напоминание о том, что она – его жена, заставило ее прикусить язык. Он не требует от нее ничего возмутительного или недостойного. Обычная картина – жена помогает мужу раздеться…

Но тут она вспомнила Миреллу и ее слова в коридоре. И похолодела. Неужели сестра знала, что граф Рецци придет к ней ночью? Если так, - было жестоко с ее стороны не предупредить Летицию об этом. А Мирелла еще и смеялась! Это уже верх бессердечности!

Слезы обиды застлали ей глаза, она еле-еле справилась с застежками. Но, наконец, сняла доспех со спины мужа… и, пораженная, замерла. Ибо – это была не спина графа Рецци.

Летиция видела эти шрамы всего один раз, - но они врезались ей в память так отчетливо!..

- Део?- сказала она тихо и осторожно, будто это слово было из хрупкого стекла. Он снял шлем и медленно повернулся к ней. – Део, - повторила она, чувствуя огромное облегчение… и надвигающуюся волну нерассуждающей ярости. – Как… как ты здесь оказался? В этом наряде?.. Ты знаешь, что я вышла замуж?.. Ты не можешь… не смеешь находиться здесь!! – постепенно голос ее нарастал, становился все громче. Последние слова она почти прокричала.

- Успокойся, Летиция, - сказал он. – Я все тебе объясню.

- Что?? Что можешь ты объяснить мне?? Ты проник сюда тайно! Это бесчестно! Это недостойно дворянина! Я замужняя женщина! Немедленно убирайся отсюда!

- Летиция, но ты замужем за мной, - промолвил он. Она остановилась на полуслове, с раскрытым ртом. Что он сказал?.. Она замужем за ним? Это бред!

Но разум ее уже начинал сопоставлять, рассуждать, искать логику… И постепенно Летиция понимала: он говорит правду, ее обманули, разыграли перед ней фарс, комедию. И она, действительно, вышла замуж за Део!!

- Кто в этом участвовал? – наконец, спросила она. Део понял вопрос и ответил:

- Все. Начиная с твоего отца и кончая графом Рецци.

- И папа знал?? – изумилась Летиция.

- Конечно. Сначала мы хотели имитировать дуэль. Я бы был тяжело ранен, и тебя бы уговорили навестить меня. Но потом отказались от этой идеи, – ты же не захотела увидеть меня, даже когда я был при смерти и лежал в горячке. Поэтому был придуман новый план, более сложный.

- И Мирелла знала?

- Массимо сказал ей вчера. До этого мы решили не посвящать ее, - она могла проговориться тебе и все испортить.

- Понятно, - Летиция чувствовала, что ноги едва держат ее. Она подошла к кровати и села. Все были в заговоре против нее! Даже родные отец и мать!

- Летиция, - он отбросил шлем, подошел к ней и опустился перед ней на колени, взяв ее руки в свои, - как во сне, который она видела накануне, - Летиция, прости всех нас. Но прежде всего – меня.

Она смотрела на него, - и ярость ее уходила, потому что она видела, как он исстрадался. Его лицо было точь-в-точь такое, как в ее сне, - исхудалое и бледное, со впалыми щеками.

- Летиция, - повторял он, - прости. Я причинил тебе столько боли и мук! Когда я понял, что ты потеряла ребенка… это было страшно, страшнее, чем все ужасы плена и галер. И, когда Массимо сказал мне, что все оказалось ошибкой, что наше дитя по-прежнему живет в тебе… Боже, какое это было счастье! И я не мог отказаться от него. От тебя, от нашего ребенка. Я явился к твоему отцу вместе с Массимо, повинился во всем. У Массимо и твоей сестры уже были наметки плана, и вот мы начали претворять его в жизнь. Я приехал сюда, договорился обо всем с графом Рецци. Несколько дней проработал помощником садовника. Мне это было полезно после болезни – свежий воздух, работа под открытым небом…

- Значит, я действительно видела тебя прошлой ночью на дорожке сада? – спросила Летиция.

- Да, любовь моя.

- А второй мужчина? Кто он?

- Ты его знаешь. Это Августо, брат Нерины Нетте. Он бросил свое ремесло. Граф взял его к себе садовником по рекомендации Массимо.

- Дядя Августо! Я рада, что он здесь.

- Он был на нашем венчании. Стоял наверху, на хорах. Там же были твоя мать и отец. И граф Рецци. И моя мать тоже. Августо поднял ее наверх на руках.

- Они… все тут? – воскликнула Летиция изумленно.

- Конечно. Они все присутствовали. Они живут в другом крыле замка, поэтому ты не встречалась с ними. Но завтра ты увидишь своих родителей, родная. Не думай, что ты вышла за меня без их благословения.

Она почувствовала нарастающую радость и огромное облегчение. Папа и мама здесь!.. Они благословили ее брак!

- Значит, ты теперь… мой муж?

- Да. Но я стану им по-настояшему, лишь когда ты захочешь этого, любовь моя. Я уже говорил тебе это. Поэтому, если ты захочешь, я тотчас удалюсь. – Он встал, показывая, что готов уйти. Она смотрела на него снизу вверх, ощущая, как теплая волна подкатывает к сердцу.

- Да, ты уйдешь, - сказала она медленно, и он склонил голову и начал поворачиваться, - уйдешь… если немедленно не снимешь с себя эти гремящие железяки! Ведь я не представляю, как ты в них окажешься в нашей постели!

Он засмеялся счастливым смехом и начал растегивать набедренные и ножные латы…

Много позже они лежали в постели, усталые, но блаженно-довольные. Део обнял ее, Летиция положила голову ему на грудь и предалась мечтам о будущем. Так текли эти минуты, минуты близости и полного доверия. Затем Летиция подняла голову:

- Део?

- Да, любовь моя.

- Как ты думаешь, Массимо и Элла… они так же счастливы этой ночью, как мы?

- Так же сильно и полно? Не знаю… Мы с тобой - одна пара на много миллионов. Но хотелось бы верить, что они тоже испытали нечто подобное.

Увы, знал бы Део, как далеко его предположение от действительности! Ибо в комнате, где должна была состояться первая брачная ночь Миреллы и Массимо, разыгралась настоящая трагедия…



Полный самых радужных предчувствий, вспоминая многообещающую улыбку Миреллы, посланную ему в дверях бальной залы, Массимо вступил в комнату для новобрачных. Но… Миреллы, в кружевной белоснежной рубашке, с распущенными по плечам чудесными золотистыми локонами, с манящей улыбкой на устах и в карих глазах, - это был тот образ, который без конца представлялся по пути сюда его внутреннему взору, - он не увидел.

- Мирелла! – позвал он. – Любовь моя, где ты?

Никто не отозвался. Массимо лукаво усмехнулся. Это вполне в ее духе – поиграть с ним в первую брачную ночь в прятки.

- Я найду тебя, дорогая, и съем, - пообещал он в полутьму комнаты рычащим голосом голодного злого зверя - и начал поиски.

Помещение было довольно большим, мебели тут тоже было порядочно, причем старинной, громоздкой и мрачной; найти молодую супругу оказалось не так-то просто. Массимо начал с огромных, чуть не до потолка, шкафов, затем перерыл вместительные ящики в комодах, потом залез под кровать…

В результате этих поисков он надышался пыли, ободрал кружевной манжет на камзоле и здорово испачкался. Но своей юной супруги так и не нашел. Настроение его медленно, но неуклонно начинало портиться.

- Мирелла! – вновь позвал он. – Вылезай. Хватит шутить.

Ответа не было. Массимо вдруг пришло в голову, что он мог ошибиться дверью. Он выглянул в коридор. Нет, не ошибся, дверь та самая.

Он подумал было позвать одну из горничных, спросить, где госпожа, но это показалось ему неловко. Что о нем подумают?

Вдруг он вспомнил, что в комнате еще есть балкон! Дверь туда была закрыта. Но, конечно, Мирелла там!

Он взял подсвечник, подошел к балкону, распахнул дверь туда и выглянул. И увидел, наконец, Миреллу. Вернее – сжавшийся в углу маленький белый комок. Сердце Массимо так и замерло.

- Мирелла! Дорогая! Что с тобой?

Она молчала, но вся ее фигурка выражала, как ему показалось, такой страх, что он захлебнулся нежностью и желанием защитить ее ото всего.

И тут он вдруг понял. Она боится! Боится того, что должно случиться между ними этой ночью. Конечно, если сестра рассказала ей, как это было у нее…

- Мирелла, любимая, - он опустился на колени и потянулся к ней, - не бойся. Я постараюсь быть очень осторожным. Я буду вынужден причинить тебе боль, от этого никуда не деться. Но обещаю: это будет один только раз, один-единственный! Драгоценная моя, мое сокровище, если б я мог избавить тебя от этой боли! Я взял бы ее всю на себя, - в сто, в тысячу раз сильнее, и был бы благодарен за это. Но я не могу. Нам придется пройти через это, счастье мое, но потом, обещаю, клянусь, - боли не будет больше никогда!

Он взял ее руку и поднес к своим губам. Ее молчание убивало его. Пусть скажет хоть что-то! Пусть поделится с ним своими страхами!

И тут она разразилась рыданиями.

- Массимо, я так виновата перед тобой! – лепетала она полубессвязно. – Ты никогда меня не простишь! Это так ужасно!..

- Нет, нет. Я все понимаю, любимая. Твой страх перед первой близостью, перед болью…

Она отчаянно замотала головой:

- Ты не понимаешь!! Дело не в этом!.. Я ничего не боюсь!..

- Так в чем же, скажи мне, мое золото?

Но она, будто не слыша его вопроса, вновь начала повторять:

- Я не хотела! Думала, все будет так прекрасно… Я ужасно виновата. Ты не сможешь никогда простить меня! Ты меня убьешь, когда узнаешь… О, зачем, зачем мы поженились сегодня?? Это какой-то злой рок!

Массимо понимал из этих невразумительных восклицаний лишь одно: случилось нечто страшное и непоправимое. И она жалеет, что вышла за него. Леденящий страх закрался в сердце. Мирелла не любит его?! В этом дело?.. О, Всевышний, что угодно, - только не это! Он этого не вынесет!!

- Мирелла, - сказал он севшим голосом, - скажи мне правду. Ты… любишь меня?

Она взглянула на него; в глазах ее сверкали слезы, на лице было написано отчаяние.

- Ты сомневаешься?? Как… как ты можешь!!

Он облегченно вздохнул.

- Но, счастье мое… Если ты любишь меня, - почему говоришь так? Почему наша сегодняшняя свадьба – злой рок?

- Потому что… потому что… – но она словно не находила слов. Потом молча протянула ему что-то, - и Массимо увидел клочок ткани – и кровь на нем. Он похолодел. Она ранена!!

- Мирелла! У тебя кровь?! Ты упала? Поранилась? Любимая, где рана? Покажи мне! Немедленно покажи!

- Это не рана, - всхлипнула Мирелла. – Ты что, не понимаешь? Я принимала ванну… и вдруг поняла… На пять дней раньше! Это какой-то кошмар! Этого не должно было случиться!

У Массимо гора с плеч упала. Так вот в чем дело! А он-то, дурак, навоображал себе всяких ужасов! Он привлек Миреллу к себе:

- Любимая, зачем ты меня так напугала? Я чуть с ума не сошел. Радость моя, разве это повод для таких горьких слез?

- Массимо… ты, правда, не сердишься? – прошептала она, доверчиво прижимаясь к нему.

- Конечно, нет. Как ты можешь так думать?

- Но… это же ужасно! Наша первая ночь… и вдруг – это… Я так радовалась, что эти дни должны придти позже, что мы успеем до них насладиться любовью! Я так испугалась, когда увидела кровь и поняла, что нам придется отложить… Но я-то могу подождать, а вот ты… Ты столько ждал этой ночи! Я подумала, что это будет для тебя таким ударом!

- Мирелла, счастье мое, мое сокровище! – он нежно баюкал ее. - Можно ли так расстраиваться из-за такого пустяка? Вот скажи: сколько в году дней?

- Причем здесь это?

- Ну, скажи.

- Много. Больше трехсот…

- Ну, вот. А сколько тебе сейчас лет?

- Недавно исполнилось семнадцать.

- А теперь представь: я влюбился в тебя в день твоего четырнадцатилетия. Я тогда вернулся из долгой поездки, меня пригласили на праздник, - и я увидел тебя… Это был удар прямо в сердце! С тех пор, получается, минуло больше трех лет. Это тысяча дней! Так неужели ты думаешь, любимая, что я не смогу подождать, если понадобится, еще какие-то три дня?

Она затихла в его объятиях. Массимо поцеловал ее волосы, вдыхая их неповторимый аромат. Он подождет. Конечно, потом он объяснит ей, что такие дни – не повод отказываться от близости, но пока об этом еще рано говорить.

Наконец, он поднял ее на руки и понес в кровать.

- Ты останешься со мной? – спросила Мирелла.

- Да, любимая.

- Ляг рядом. Положи мне руку на живот.

- Болит?

- Да. Немножко.

Он начал нежно массировать ей живот.

- Так лучше?

- О, да…

Скоро Массимо понял, что она заснула. Он же всю ночь лежал рядом с ней без сна, продолжая гладить ей живот и мечтая, что скоро он наполнится жизнью, - той, что зародится в Мирелле благодаря его, Массимо, стараниям…



Утро принесло гостям замка Рецци радость встречи. Завтракали все вместе: две молодые пары, маркиз и маркиза Ферранте, старая графиня Сант-Анджело, граф Рецци и тетя Камилла.

После завтрака общество разбилось на группки: вдовствующая графиня осталась отдыхать в креслах у окна, маркиз и маркиза решили вдвоем осмотреть достопримечательности замка. Летиция и Мирелла отправились гулять в сад, - Летиция к тому же очень хотела увидеть дядю Августо. А их молодые мужья поднялись на южную стену замка, откуда открывался великолепный вид на Неаполитанский залив.

- Ну, как прошло ваше примирение? – спросил Массимо у Део. – Летиция выглядела за завтраком восхитительно.

Део вкратце рассказал другу о том, как он помирился с женой.

- А ваша ночь? – спросил он. – У Миреллы вид женщины, которой не о чем больше мечтать, но вот ты какой-то невыспавшийся.

Массимо таинственно засмеялся:

- Вообще-то, Мирелла мечтает еще об очень, очень многом… Так же как и я.

- Неужели? – поднял брови Део. – Не понимаю.

- Део, - похлопал его по плечу маркиз, - ты же знаешь: не обо всем можно рассказать даже лучшему другу. Скажу тебе лишь одно: этой ночью вся моя любовь досталась животу моей жены.

- Понятно, - сказал Део, который ничего не понял. Массимо рассмеялся, и на этом они прекратили разговор.



После обеда гости начали собираться в обратный путь. Когда зашла речь о том, в какой карете и с кем поедет тетя Камилла, она вдруг заявила, что остается.

- Как же так, кузина? – спросил недоуменно маркиз Ферранте. – В качестве кого вы намерены остаться здесь?

- В качестве моей жены, да, моей возлюбленной супруги, господа! - выступил вперед граф Рецци. – Я сделал предложение прекрасной и добродетельной, как богиня Афина, синьоре Камилле, и она приняла его.

- Вот это новость! – воскликнула, не удержавшись, Мирелла. – Поздравляю вас, наша вечно спящая тетушка!

Тетя Камилла лукаво улыбнулась:

- Моя дорогая племянница, умная женщина дремлет, только если рядом нет подходящего мужчины!

И все принялись радостно поздравлять графа и будущую графиню Рецци.