» Паутина (ИЛР) [ Завершено ]

От автора.

Привет всем. hi

Этот роман уже выкладывался мной на Леди когда-то, но с другим рабочим названием.

Сейчас хочу выложить его снова, с некоторыми незначительными исправлениями.

Буду рада всем читателям. rose

По опечаткам, несостыковкам и прочему - пишите, пожалуйста, в личку автору.

Предупреждение: выкладка и копирование романа на другие ресурсы запрещены.

Спасибо. Smile



Аннотация. Авантюрно-любовный роман. Действие происходит в Петербурге, в ХIХ-м веке. Анна Березина, дочь небогатого помещика, приезжает в столицу Российской империи с одной целью - найти того, кто убил её возлюбленного, и отомстить. Она ещё не знает, что месть её обернётся любовью к злейшему врагу, и что чувство это ждут долгие и суровые испытания…



» Ч.1, Гл.1-3

Часть первая. Выстрел.



1.

- Вели, Алиночка, Наташе начинать сборы. Мы едем в Петербург, - сказала как-то за обедом Марья Андреевна. Она любила эффекты – и не ошиблась: Алина поперхнулась супом, но, едва откашлявшись, издала ликующий вопль:

- В Петербург!! Мама!! Наконец-то!!

- Елизавета Борисовна прислала приглашение, - улыбнулась восторгу дочери Марья Андреевна.

- Льветарисна! – воскликнула Алина, называя петербургскую тетушку так, как она и Аня привыкли с детства. – Приглашение!! Ур-ра!!! – Радость ее нарастала, как снежный ком; она подпрыгивала на стуле; ей явно было уже не до обеда: не терпелось броситься в свою комнату и велеть горничной начать укладывать вещи.

- Ну, хватит волчком вертеться, - сказал отец, Илья Иванович Березин, - Алинка, тебе говорю!

- Не Алинка, а Алина! – надула губки та. – И даже не Алина, а Александра Ильинична.

- Ильиничной станешь, как поумнеешь хоть маленько.

- Мама!..

- Друг мой, - вмешалась Марья Андреевна, переходя на французский, - зачем вы опять обижаете Алину?

- Да кто ж ее обижает? – отвечал по-русски ее муж. – И ничего такого я не сказал. Просто я бы на ее месте немного у старшей сестры уму-разуму поучился, а не о столицах бы мечтал.

- Может, Аня, по-вашему, папенька, и умная, а вот мне ее ума не надобно! – сказала Алина. – Не хочу, как она, с этим умом старой девой остаться!

- Ты-то уж точно не останешься, - засмеялся Илья Иванович, кидая, однако, быстрый взгляд на молчаливую старшую дочь. – Такая егоза враз замуж выскочит. И Льветарисна не понадобится. Так что – отправляйся с богом с маменькой, и чтоб без жениха не возвращалась! А мы уж с Нюшей тут останемся.

- Анна поедет с нами, - заявила вдруг Марья Андреевна, заставив Аню отложить в сторону нож и вилку. – И не спорь, мон ами.

Мон ами и так никогда с нею не спорил; если уж Марья Андреевна хотела чего-то, всегда было по ее. Однако на этот раз он решился, снова посмотрев на старшую дочь, что-то промямлить; и тут же получил несколько самых веских доводов в пользу поездки Анны в столицу.

- Во-первых, дорогой, девочкам будет веселее вдвоем; во-вторых, я все еще питаю надежды, кои вы уже утратили, мон шер, пристроить Анну замуж (от этого «пристроить» Аня вздрогнула и почувствовала, как краска заливает щеки); наконец, в-третьих - сама Елизавета Борисовна в письме настоятельно просит привезти Анну Ильиничну в Петербург.

Безусловно, подумала Аня, то, что было «в-третьих», было самым главным аргументом. Льветарисна очень любила ее и искренно желала ее счастья; забыла маменька упомянуть и еще один довод - пересуды соседей: как же, отправилась в столицу с младшей дочкой-красавицей, а старшую, бедняжку, уж начавшую засыхать в девушках, не взяла!

Что касается того, что было выдвинуто маменькой «во-первых» и «во-вторых», то это было смешно. Никогда Марья Андреевна не желала замужества Ани; а, что касается Алининой веселости, то для нее старшая сестра совсем не нужна.

Хотя, посмотрев на сияющую Алину, – так, на французский манер, звали ее в семье, хотя полное имя ее по святцам было Александра, - Аня подумала, что, возможно, без ее желания маменька бы этот аргумент не выдвинула. Младшая сестра поймала ее взгляд и торжествующе высунула язык, и Аня горько усмехнулась про себя. Конечно, Алине нужен свидетель – свидетель того головокружительного триумфа, который она мечтала иметь в Петербурге; и кто мог быть лучшим в таком деле, нежели незамужняя старшая сестра, от всего сердца Алиной нелюбимая?

- Душа моя Нюша, что скажешь? – обратился между тем к Ане отец. – Я, дорогая, готов тебя отпустить, ежели ты сама не против. Хоть и надеялся с тобой всласть наохотиться, как в прошлом году… Ну, что? Поедешь с мамой и сестрой?

- Я… – начала было Аня, но вмешалась Марья Андреевна:

- Какие могут быть у ней возражения, друг мой? Что лучше: киснуть здесь посреди зимы от скуки, - или побывать в столице на самых прекрасных балах?

Аня промолчала. Хотя и могла сказать, что она вовсе никогда не скучает зимою в Шмахтинке: здесь и чтение, и рояль, и перо с бумагою, - и охота, любимая ею и батюшкой. И, наконец, здесь – он, Андрей, и как же не хочется покидать его!

Но спорить с маменькой бесполезно, придется собираться и ехать.

- Я поеду, папа, - промолвила она тихо.

- Вот и хорошо, Нюшенька, - ласково глядя на нее, сказал Илья Иванович, - с богом, дорогая. Глядишь – не одной Алинке жених выпадет.

- Не Алинке, а Алине, papа!..



«Любимый мой Андрей! – писала в своей комнате вечером Аня. – У меня плохая новость: мы уезжаем в Петербург: я, маменька и Алина. Как тяжко мне расставаться с тобою, единственное счастье мое! Как не хочется ехать в столицу! Но придется. Алине пора искать жениха, возможно, у Елизаветы Борисовны есть уже кто-то на примете. Маменька и меня хочет пристроить (что за отвратительное слово!), но я ни за что не пойду замуж. Мне нужен только ты, мой любимый!

Мы выезжаем завтра утром, если ночью не заметет. Не знаю, успею ли я положить письмо в наше место, но надеюсь, что мне это удастся…»

- Все пишешь? – раздался сзади голос Алины, и Аня вздрогнула, быстро прикрыв лист рукой. Алина обладала неприятной манерой входить в комнату без стука, а, поскольку походка у нее была легкая, вполне могла подкрасться незаметно. – Стишки?

- Нет, не стихи, - ответила Аня раздосадовано.

- Ну-ну, - Алина прошлась по комнате. Она была в полупрозрачном белом пеньюаре цвета, который не скрывал ни высоты роста, ни стройности фигуры, ни округлых бедер, ни длинных ног, ни высокой пышной груди. Русые волосы волнами распущены по плечам; яркий пухлый рот улыбается, и блестят ровные мелкие зубки; большие зелено-голубые глаза сияют на белоснежном лице, - русалка, вдруг обретшая ноги, да и только.

Аня подумала, сколько будет у сестры поклонников, стоит ей только появиться в свете, - подумала без зависти, просто констатируя тот факт, что Алина очень красива. Эта красота всегда бередила Анино сердце, заставляя его сжиматься щемящей тоской, - сходство Алины с Андреем было очень велико.

Сама Аня не могла похвастаться ни ростом, ни фигурой, ни лицом. Она была, как говорят в народе, «от горшка два вершка», ну, разве что чуть-чуть повыше; фигура у нее была мальчишеская: узкие бедра, широкие плечи, и это при худобе почти болезненной. Она была вся в мать, и с детства прозвана татаркой: кожа смуглая, волосы черные и совершенно прямые; и, наконец, карие, как-то странно расположенные, глаза: очень широко расставленные, узковатые и приподнятые к вискам.

Андрею они нравились; он говорил, что в них есть что-то восточное, таинственное. «Твои глаза, моя Аnnette, загадывают загадку, и тщетно пытаться разгадать ее…» Но сама Аня считала и свои глаза, и всю свою внешность крайне заурядной и незаметной. А уж рядом с яркой красотой Алины - и говорить нечего.

- Ты уже собралась? – спросила младшая сестра.

- Да.

- Маменька сказала: выедем пораньше, чтоб засветло добраться. Только бы метели не было!

- Даст бог, не будет.

- Даст бог. – Алина села на краешек разобранной постели сестры, поджав под себя одну ногу, как любила; потянулась всем гибким девичьим телом, зевнула. – Льветарисна пишет: в этом году в столице очень много молодых холостяков из хороших семей. Выбирай - не хочу. Так что, может, и тебе повезет, сестрица.

- Ты же знаешь: я замуж не собираюсь.

- Ну, да. Неужели все об Андрее думаешь?

- Тебя не касается, - резче, чем собиралась, сказала Аня.

- Дурочка, хватит уж мечтами-то несбыточными жить. Что было – того не вернешь. Жизнь продолжается, дорогая! Погоревала – и хватит.

- Твоего горя точно на неделю хватило, - сказала Аня, вставая. Губки сестры обиженно искривились:

- Неправда! Я просто умею свои чувства скрывать. Не то, что некоторые.

Аня вздохнула:

– Иди, Алина. Пора ложиться – и тебе, и мне. Завтра в дорогу, вставать рано. – Она подошла, поцеловала горячую Алинину щеку, небрежно подставленную: - Спокойной ночи.

- Спокойной ночи.

И Алина выскользнула из Аниной комнаты, бросив, однако, на стол и лист бумаги на нем полный любопытства взгляд.



«…Прощай, любимый мой Андрей! Я буду думать только о тебе, и о том, что, как бы долго ни длилась разлука, я вернусь обязательно!

Твоя навсегда, Аnnette.

PS. Как ни хочется ехать в Петербург, но есть там у меня дело, которое рано или поздно нужно было бы сделать. Я обещала тебе пять лет назад, и не думай, что забыла об этом.

Ты знаешь, о ком я говорю, любимый: это Р. Тот, из-за которого погублено наше с тобою счастье. Увижу ли я его в столице? Бог весть; но встретиться бы хотелось».



2.

Графиня Ирина Павловна Раднецкая, пылая гневом и сверкая бриллиантами, в полном бальном туалете, - и оттого еще более прекрасная, чем всегда, - ворвалась, даже не соизволив постучаться, в кабинет мужа.

- Я желаю говорить с вами, Серж! Немедленно! – сказала она задыхающимся голосом по-французски.

Управляющий, Глеб Игнатович, вскочил, глядя на великолепную жену своего патрона со смешанными чувствами изумления и восторга. Но ее муж, граф Сергей Александрович Раднецкий, хоть и поднялся тоже с кресла, стоявшего во главе письменного стола, лишь скучающе поднял бровь и скрестил на груди руки.

- Вы забыли о нашем договоре, мадам.

- Плевать мне на договоры!

Он поморщился.

- Боюсь, мадам, что я сейчас занят. Отложим разговор, - холодно произнес он по-русски.

- Нет, сейчас! Я не могу ждать! – продолжала Ирэн на французском. Сергея коробило ее незнание родного языка; если она и говорила на нем, то путала слова и грассировала, надо-не надо, так, что понять ее было почти невозможно.

- Э-э… Ваше сиятельство, я могу и в другое время зайти, - пролепетал Глеб Игнатович, не понимая, но догадываясь, чего хочет графиня, - обычно деловито-собранный и уверенный в себе, сейчас он был полностью ослеплен ею. – Разрешите откланяться.

- Хорошо. Иди, Глеб Игнатович. Продолжим завтра, - сказал Сергей. Управляющий, низко поклонившись, вышел, и граф показал жене на кресло напротив письменного стола. Когда она села, шелестя бальным платьем, Раднецкий также опустился в свое кресло и произнес:

- Я слушаю вас, мадам.

Ирэн молчала, нервно стягивая с руки длинную перчатку. Сергей невольно следил за движениями жены; но, когда обнажилась эта рука, нежная и необычно тонкая в кисти, с кожей, не менее белоснежной, нежели облегающая ее ткань, он едва подавил гримасу отвращения.

- Я слушаю вас, - повторил он.

Она зло скомкала перчатку в пальцах.

- Я все знаю.

- О чем?

- О вас и об этой… как ее?.. Ольге Шталь.

- И что же вам известно? – холодно осведомился он, - он говорил, как всегда с нею, по-русски, а она – по-французски; выходило смешно и нелепо. Но Сергей не мог пересилить себя и вести беседу на французском; это было бы уступкой Ирэн, - а любая уступка ей означала поражение.

- Вас видели в ее заведении. И не один раз. Это… непристойно! Я пожалуюсь на вас государю!

Он пожал плечами:

- Жалуйтесь сколько вашей душе угодно. Не вижу здесь ничего непристойного.

- Как вы можете?! Вы делаете это нарочно! Вам нравится, когда о вас судачат! Но вы забываете, что это порочит не только вас, но и меня! Честь нашей семьи…

- Вам ли говорить о чести? – презрительно бросил он. Эти разговоры между ними велись уже не единожды и безмерно утомили его. – И, тем более, о семье, - добавил он с горечью.

Она взвилась эринией:

- Вы не смеете упрекать меня в этом! Я сделала все, чтобы быть вам хорошей женой, Серж!..

- И хорошей матерью? – спросил он. Она осеклась и прикусила губу. Затем произнесла:

- Не будем сейчас о Николя. Речь не о нем.

- Почему же нет? Коля наш сын, наследник, - и не это ли главное, что связывает нас, раз уж вам угодно именовать наши отношения семьею?

Пальцы Ирэн мяли, тянули и рвали тонкую ткань перчатки.

- Я не могу покинуть двор, чтобы съездить к нему! - воскликнула она срывающимся голосом. – И вы это прекрасно понимаете!

Граф откинулся на спинку кресла и снова скрестил руки на груди:

- Нет, не понимаю, мадам. Государю вы уже не нужны - и давно. Вы вполне могли бы оставить Петербург и съездить к сыну в Гурзуф.

Ирэн вздрогнула, будто он дал ей пощечину; щеки заалели.

- Это неправда! Все, что говорят о нем… и этой дурочке, которой он якобы увлекся, - неправда! – истерично взвизгнула она.

- Мне это все равно, - презрительно перебил ее муж. – Мне важен Коля. Его здоровье, его счастье. Он скучает по вас. Вы могли бы хотя бы несколько раз в год ездить к нему.

- Я съезжу, - быстро произнесла Ирэн. – Весной. Когда снег сойдет.

- Я запомню, что вы это сказали.

Она вдруг встала, перегнулась через стол и положила узкую ладонь ему на плечо.

- Серж, если я обещаю, что поеду… Вы станете другим? – спросила она грудным голосом, который раньше сводил его с ума и заставлял сердце колотиться как бешеное. – Вы вернете мне свою пылкую любовь? О, Серж… То, что было между мною и его величеством… Я не могла отказать ему, вы должны понять это. Я была так юна, так наивна…

Сергею очень хотелось стряхнуть ее руку, как стряхивают мерзкое насекомое. Он резко встал:

- Если это все, мадам, то прошу меня простить, у меня еще есть дела.

Облако пробежало по ее прекрасному лицу, но она тотчас обольстительно улыбнулась:

- Хорошо. Я вас оставлю, Серж. Но помните: дверь моей спальни всегда открыта для вас.

Она исчезла за дверью, а Сергей прошелся по кабинету. Перчатка Ирэн валялась на ковре; он поднял ее кончиками пальцев, брезгливо - и швырнул в корзинку для ненужных бумаг и мусора.

Но на руках остался аромат ее духов. Когда-то он пьянил графа больше любого вина. Теперь и этот запах вызывал тошноту. Захотелось немедленно вымыть руки, словно они испачкались.

«Двери вашей спальни открыты для меня! Да; но почему бы, дорогая Ирэн, вам не добавить также, что они открыты еще и для государя императора? И для других, молодых и наглых? Вы просите меня о любви! Какая чушь! Когда же вы поймете, мадам, насколько вы омерзительны мне, со всей вашей красотой, бархатным голосом и обворожительной улыбкой?»

Боже, как же она глупа!.. Вернее, не так, - как он был глуп, что не замечал этого, когда влюбился в нее без памяти и попросил ее руки!

И эта сцена при управляющем… Глеб Игнатович, конечно, никому ничего не скажет; но ведь на его месте мог быть кто угодно! А он, Сергей, заключил с Ирэн договор: всегда вести себя на людях и при слугах чинно, - или, как говорят в народе, никогда не выносить сор из избы. Никто не должен знать о том, что творится на самом деле в семье графа Раднецкого!

Граф сел и принялся писать письмо Коле в Гурзуф. Коля уже умел читать, хотя ему совсем недавно исполнилось пять с половиной. Он был умным и сообразительным не по годам. Сергею вдруг страстно захотелось увидеть сына, прижать к себе хилое, тоненькое, как стебелек, тельце, поцеловать темную кудрявую головку, пойти с мальчиком на море…

Но, как флигель-адъютант его величества, он не мог так просто покинуть столицу. Возможно, весной… Он представил, что Ирэн захочет поехать с ним, - хотя в это и мало верилось, - и содрогнулся. Терпеть ее совсем рядом столько дней… Невыносимо. Он уже проходил однажды через это, - и во второй раз, чувствовал, не выдержит этой пытки.

Сергей дописал письмо, вставил перо в чернильницу и посмотрел на часы на стене. Восемь вечера. Ирэн отправилась на бал и вернется не раньше трех ночи.

Интересно, откуда она узнала об Ольге Шталь? У мадам Шталь было весьма респектабельное заведение, а не простой бордель, на Итальянской; но Сергея привлекали не работавшие в нем девицы, а сама Ольга - открытая, добродушная и веселая. Между ними была большая разница в возрасте, - ему тридцать, ей сорок четыре, - но он никогда не думал об этом. Возможно, она нравилась ему так потому, что была полной противоположностью высокой золотоволосой стройной Ирэн: маленькая, пухленькая брюнетка.

Сергей поморщился, представив, как жена нажалуется на него императору, и тот наверняка сделает своему адъютанту выговор.

Придется, как это ни противно, что-то придумать, чтобы при следующем посещении заведения на Итальянской его не узнали.

Он шагал через анфиладу личных покоев, мрачно сдвинув брови. Если бы он мог бросить все здесь – и уехать к Коле в Крым! Увы, об этом можно только мечтать. Так же, как о том, что когда-нибудь он обретет настоящую семью и станет счастлив с нею.



3.

Льветарисна, - как называли ее, с самого детства, Аня и Алина, - она же Елизавета Борисовна Лисицына, - была генеральскою вдовою и персоной, хорошо в Петербурге известной и принятой даже в самых высоких кругах. Мужа ее, скончавшегося лет тридцать тому назад, мало кто помнил; тот дослужился, вернее – дотянул, без всяких подвигов на поле брани, - до генерала; в шестьдесят с лишком лет взял восемнадцатилетнюю сироту, девицу Лизоньку Баскову, замуж; да месяца через три умер, оставив молоденькую жену вдовою, причем несметно богатою.

Елизавета Борисовна замуж больше не вышла; скорбя о почившем супруге, она оделась в черное и велела обить черным крепом портрет мужа в парадном мундире, висящий в большой нижней зале ее петербургского дома. С тех пор и генеральша, и этот портрет траура не снимали. Более того, - Елизавета Борисовна частенько вспоминала «своего Дмитрия Ивановича», к месту и нет, так, будто прожила с ним не три месяца, а, по крайней мере, лет десять.

Ее многие считали чудаковатой, однако, не в глаза; очень высокого роста, статная, с большими глазами навыкате и зычным голосом, она походила на гренадера и невольно вселяла в собеседников уважение и даже боязнь.

Илье Ивановичу Березину генеральша приходилась свояченицей по первой жене. Вторую жену его, Марью Андреевну, она сразу невзлюбила, и нелюбовь эта, к обоюдному согласию, а порою и удовольствию, обеих дам, не стала с годами слабее; но зато она обожала обеих его дочерей.

После того, как, лет семь назад, в результате пожара, сгорел дом Березиных на Малой Садовой, Илья Иванович, по нехватке денег на восстановление своего петербургского жилища, перебрался насовсем в Шмахтинку, загородное поместье верстах в восьмидесяти от столицы. Сам он так приохотился к жизни в деревне, что стал настоящим затворником; но Марью Андреевну и своих дочерей отпускал в Петербург или Москву, ежели их приглашал кто-нибудь из родни. Чаще всего такие приглашения приходили от Льветарисны.

Еще одной причудой её была страсть к сватовству; и тут она самых первых петербургских мастериц этого дела могла заткнуть за пояс. Она переженила всех своих дальних и ближних родственников обоего пола; потом взялась за хороших знакомых. Бесприданницам дарила приданое; если была нужда, помогала деньгами со свадебными торжествами. У нее была легкая рука, и не было неудач, - разве что с обручением Ани четыре года назад.

…И вот теперь настал черед и любимицы Льветарисны – Алины Березиной. Алине недавно исполнилось семнадцать, она была чудо как хороша, и тетушка, конечно, уже подобрала ей прекрасную партию, - уж не меньше, чем графа, а, может, и князя…

Так мечталось всю дорогу до Петербурга Алине и ее маменьке. И Льветарисна не обманула их ожидания: прямо в дверях, едва обняв и расцеловав гостий, объявила им своим зычным голосом, что у нее на примете двое женихов для Алечки, – оба красавцы, оба хороших фамилий; один, правда, всего лишь барон и в летах, но очень богатый, а второй – молодой князь, и оба уже страстно желают познакомиться с младшею девицей Березиной.

- Как же ты похорошела, свет мой Алечка! – рокотала Льветарисна, - красавицей и в прошлую зиму была, а сейчас – ну, просто глаз не оторвать! Дай, еще раз тебя поцелую! И выросла! Гляди, с меня ростом не стань, милая; иначе мужчины бояться к тебе подходить будут.

Алина прыгала вкруг тетушки, как мячик; Марья Андреевна сменила обычную холодноватость на сладчайшие улыбки. Аня стояла чуть в стороне, молча стряхивая с капора хлопья снега, - который, слава тебе Господи, повалил валом, когда Березины уже подъезжали к Большой Морской, где находился особняк генеральши Лисицыной.

- Ну, а что ты хмурая да бледная, Анюта? – спросила Льветарисна, оборачиваясь к ней.

- Извините, тетя. Устала чуть-чуть.

- Устала? Ничего, за семь дней отоспишься-отдохнешь. У меня новость, от которой любое девичье личико заалеет. Через неделю бал в Николаевском зале Зимнего; приглашение есть, так что, Алечка, и ты, Анюта, вы обе непременно там будете! А до того времени постараемся вам гардероб справить побыстрее, благо, три француженки-портнихи меня обшивают. Ты что, Марья, вроде как улыбнулась ехидно? Нет, показалось мне? Да ладно, вижу ж тебя насквозь! Усмехаешься, что, мол, я траур ношу, и чего меня иностранкам обшивать? А это моя такая прихоть… Алечка, Анюта, завтра с утра всех мадам позову, будем ткани выбирать и примеркой займемся. А пока – по своим комнатам, переодевайтесь, да через полчаса к ужину вас жду.



«Любимый мой Андрей! Ты получишь это письмо нескоро, но я не могу не написать тебе. Вот и добрались мы благополучно до Петербурга. Через неделю будет бал, на который мы приглашены. Алина вне себя от восторга и предвкушения. Думаю, у нее не будет отбоя от поклонников. Видел бы ты ее сейчас! Она за эти пять лет превратилась в настоящую красавицу. И как же она похожа на тебя, любовь моя!..»

- Можно к тебе, Анюта? – послышался за дверью голос Льветарисны.

- Заходите, тетя, - Аня поспешно промокнула лист и спрятала его под бювар.

Льветарисна вошла в комнату.

- Как устроилась, голубка, на новом месте?

Девушка улыбнулась. Комната эта всегда была ее, Аниной, когда они приезжали гостить к Льветарисне. Здесь Ане была знакома каждая половица; так что вопрос об устройстве был совсем ни к чему.

- Замечательно, тетя. Спасибо вам.

- Ну, и хорошо. А пишешь кому?

Аня почувствовала, как щеки заливает предательский румянец.

- Никому. Я… я собиралась papа́ написать. Что мы добрались, и что все хорошо.

- Отцу – это хорошо. – Льветарисна прошлась по комнате. Затем подошла к Ане и приподняла ее лицо за подбородок:

- Девочка моя, я думала, за этот год ты хоть немного поправишься да румяной станешь. Вон твоя сестра – наливное яблочко! А у тебя… дай-ка пощупаю… вон, косточки на ключицах – как у цыпленка дохленького торчат. Не дело это, Анюта!

- Я просто малоежка, тетя…

- Малоежка она! И малосоня – вон какие под глазам круги. И отчего ж это все?

- Не знаю…

- Зато я знаю. И почему четыре года назад ухаживания Льва Горского отвергла. А ведь такой был жених!.. Это все Андрей. Так ли?

- Н-нет, тетя, - пыталась освободить пылающее лицо от крепкого тетиного захвата Аня. – Вовсе нет.

- Да будет врать-то, девочка! Все он. Сколько ж можно? Пять лет прошло. Погоревала, поплакала – и будет. Тебе двадцать четыре, о будущем думать надобно, а не прошлым жить. Да и не могло меж вами ничего быть, - сама знаешь. Грех большой.

Аня встала и твердо взглянула в выпученные добрые глаза Льветарисны:

- Не могу я его забыть! Любила и люблю. И ничего не могу с собой поделать!

Тетя вдруг привлекла ее к себе, обняла, поцеловала в лоб:

- Анюточка, я разве не понимаю? Материнское это в тебе, не березинское. Она тоже такая была – однолюбка. Да и я вот, как полюбила Дмитрия Ивановича, - так на всю жизнь. Пусть злые языки мелют, что я с ним без году неделю прожила, - зато неделю эту счастлива была и любима, как другая жена за двадцать лет не будет. Что стар он был, а я молода, судачат… Летами он был стар, - а душою молод, может, и моложе меня. Да и что молодые? Волокиты, охальники, бретеры. А человек в летах о таком уж не думает. Ему главное – семья, жена… Так что, Анюта, все страдание я понимаю. Но понимаю и то, что семья каждой женщине нужна, и детишки тоже. Вот гадают: чего я, на старости лет, всех женить удумала? Это во мне то самое, материнское. Что выхода не нашло. Мне ведь каждая пара, что венчается по моему старанию, - словно мои детишки. Смотрю на них, молодых и счастливых, – и душа радуется. Так что, Анюточка, горе горем, а ты переступи, перешагни! И дальше иди. Прошлое не забывай, коли не можешь, но будущим не пренебрегай. Ты еще молодая, красивая. Не верти головой – красивая, я сказала! Выйдешь замуж, детишки пойдут – и все наладится.

Аня молчала, прижавшись щекою к тетиной груди. Разумом она понимала – Льветарисна права. Но сердце обливалось кровью, кричало: «Нет!! Не могу!! Не могу и не хочу!! Другого не будет!! Никогда!!»

Когда тетя вышла, Аня подошла к большому старинному гардеробу, распахнула тяжелые створки. Это висело где-то здесь… Она перебирала одежду на вешалках, пока не нашла нужное. Вытянула из шкафа.

Одежда мальчика, - на одном из костюмированных детских рождественских праздников лет шесть назад она надевала ее. Они разыгрывали тогда сказку, придуманную Андреем. Главным героем был Иван-простак. Ему достались в конце полкоролевства и рука принцессы,- в роли этой последней выступала, конечно, Алина, - его играла она, Аня.

Здесь были тулупчик, шапка-ушанка, валенки, рубашка и нанковые панталоны. Наряд мальчика из простонародья.

Аня нахлобучила ушанку, примерила рубашку, панталоны, надела тулупчик, подвязала его кушаком. Не удивилась, что прекрасно влезла во все это; тогда она была даже полнее, - ведь Андрей еще был с ней… Он тоже играл в том спектакле, - короля. Как красиво сидела корона на его русых волнистых кудрях! А с каким поистине монаршим величием он перебрасывал через руку длинную мантию, произнося свой монолог!.. И как потом они трое – она, Алина и он, - весело смеялись, возвращаясь домой!..

Аня сняла одежду, аккуратно повесила на вешалку и убрала обратно в шкаф. Этот наряд может ей понадобиться. Она решила до большого бала обязательно сходить в одно место. Может быть, удастся даже завтра. Льветарисна предложила маменьке и Алине поехать завтра вечером в гости к Мещерским, а она, Аня, может сказаться больной… И отправиться туда. Может быть, она даже встретит его…

Она почувствовала нарастающее возбуждение. В Петербурге ли он? Наверняка да, раз государь здесь. Она может повстречать его где угодно.

Она села за письменный стол, достала лист из-под бювара и продолжила писать:

«Милый мой Андрей! Ты знаешь, что я согласилась на эту поездку не просто так. Уверена, Р. здесь, в Петербурге. Я еще не знаю, как и где… но я встречусь с ним. Обязательно.

Твой пистолет всегда со мной. Я слежу за ним, чищу и ухаживаю. Любимый, возможно, он мне скоро пригодится.

Твоя навек, Аnnette».



» Гл.4-6



4.

- Что скажешь, Глеб Игнатович? – спросил Сергей, надвигая пониже на глаза потрепанный заячий треух.

- Что сказать, ваше сиятельство; вылитый мой Агафон.

Граф усмехнулся. Похоже, его задумка оказалась вовсе не так плоха. Глеб Игнатович сегодня привел с собой помощника; тому дело нашлось до утра: разобрать и привести в порядок кое-какие документы. Сергей же надел верхнюю одежду приказчика, который был примерно одного с ним роста и сложения.

Глебу Игнатовичу граф сказал, что собирается на маскарад. Поверил ему управляющий или нет, было непонятно, - старик был немногословен и умел скрывать свои чувства не хуже Раднецкого; но в том, что Глеб Игнатович не проболтается, Сергей не сомневался.

Поутру они должны были встретиться неподалеку и вместе вернуться в особняк. Сергей уже предупредил прислугу, что к восьми управляющий придет к нему вновь.

Они благополучно прошли через залы и вышли через заднюю дверь. Было около девяти; вечно заспанный лакей отворил им и выпустил в необычно теплый после вчерашней метели зимний вечер, дохнувший им в лицо петербургской сыростью - резкой, столь характерной для северной столицы, переменой погоды.

- Ишь, теплынь-то какая, - сказал Глеб Игнатович, пока они: управляющий – впереди, Раднецкий – позади, как положено лицу подчиненному, - шли к воротам. – Вот вам и зима! Враз снег развезло. Не поскользнитесь, ваше сия… – Он оборвал; они были уже у ворот. Одна из створок была распахнута, и сторож, Семен, высокий кряжистый мужик, находился не на своем обычном посту, а за воротами. В одной руке у него качался фонарь, а другой он держал за шиворот кого-то, очень маленького роста, и что-то гудел.

- Семен Нилович, чего там у тебя? – спросил Глеб Игнатович, подходя ближе. Сергей все так же шел за ним.

Семен оглянулся:

- Да вот, Глеб Игнатыч, мальчишка больно подозрительный. Наподдать ему, што ли, чтоб не молчал, ровно язык проглотил? – Сторож встряхнул свою добычу так, как встряхивает собака попавшую ей в пасть дичь. – Вертелся он тут, у ворот, долго. Потом, как я вышел, узнать, чего ему надобно, меня начал расспрашивать, Да все про их сиятельство…

- Что же он спрашивал?

- Да вот, Глеб Игнатыч, дворец ли это их сиятельства, да где их сиятельство сейчас…

Раднецкий кашлянул, привлекая внимание управляющего и, когда тот обернулся, сделал рукой незаметно знак, сразу стариком понятый.

- Ты вот что, Семен. Иди дальше карауль, а я мальчишку сам расспрошу, - произнес Глеб Игнатович. – Фонарь только дай.

- Слушаюсь, Глеб Игнатыч. Только крепче его держите, он верткий да шустрый. Как бы не вырвался да не сбежал.

- Сергей, возьми фонарь, - скомандовал Раднецкому, пряча в вислых усах улыбку, управляющий, и взялся за воротник тулупчика пленника. Тот не сопротивлялся. Чуть наклоненная голова его, в ушанке набекрень, едва доставала Сергею до плеч. – Ну, постреленок, - продолжал Глеб Игнатович, делая знак Раднецкому, чтобы тот поднес к лицу пойманного фонарь, - не бойся. Говори: что тебе надобно? Что ты тут высматриваешь да вынюхиваешь?

Мальчишке, видно, не понравилось, что его хотят рассмотреть; он начал вырываться, бормоча что-то, похожее на ругательства. Сергей все же осветил его лицо - и увидел чуть раскосые, не совсем русские глаза, злобно сощуренные, и искривленный рот. Кожа лица поразила его своей чистотой и нежностью, но он не успел задуматься над этим; Глеб Игнатович вдруг ойкнул, как от боли, и выпустил воротник пленника. Тот, не медля ни секунды, ударил Раднецкого каблуком по колену и бросился бежать по улице…



Аня остановилась не скоро. Ей все казалось, что эти двое бегут за нею. Когда же она перешла с бега на шаг и оглянулась, то увидела, что ни одного из воображаемых преследователей сзади не оказалось. Зато она находилась в незнакомом месте, судя по всему, где-то между Невским и набережной Невы. Улочки здесь были узкие, темные и пустынные.

Она пошла наугад налево и вскоре вышла на довольно хорошо освещенную улицу, по которой, несмотря на позднее время, ездили сани и сновали прохожие. Здесь почти в каждом доме были кабаки и питейные заведения; пахло отбросами и нечистотами; мокрый снег был испещрен бурыми, коричневыми и желтыми пятнами в неровном свете фонарей; отовсюду доносились звон посуды, крики и хохот, а кое-откуда – или нестройные песни, или ругань и шум потасовок.

Аня пошла быстро, торопясь поскорее пройти это неприятное место, стараясь глубоко не дышать, а также не поскользнуться и не упасть. По ее расчетам, она должна была скоро выйти к Исаакию, откуда до Большой Морской было рукой подать.

Как же нехорошо получилось! А ведь все поначалу шло как по маслу. И из дома Льветарисны она ушла незамеченной, и особняк Раднецкого быстро нашла. Дернуло же ее за язык расспрашивать этого сторожа! А он возьми да и схвати ее.

Слава Богу, ей удалось сбежать от этих двоих, что хотели ее допросить, а то неизвестно, чем бы все кончилось…

Теперь Ане нужно было как можно быстрее попасть в дом Льветарисны; если она не вернется до возвращения тети, маменьки и Алины, то попадет не только ей, но достанется и Кате, - горничной, которая помогла ей выскользнуть из особняка незамеченной, да еще в таком странном наряде…

Неожиданно из распахнутых дверей одного трактира вышвырнули прямо под ноги Ане совершенно пьяного мужика в одной посконной рубахе. Девушка в испуге шарахнулась; и тут же почувствовала, что ее снова схватили за шиворот, - уже в третий раз за этот вечер!

- А что это такой мальчонка в поздний час один по улице шастает? – раздался над ее ухом неприятный вкрадчивый голос. – Думаю, тебе нужна компания, дружок.

- И впрямь, - хохотнул другой голос, прокуренный и хриплый, и его обладатель вырос перед Аней, - судя по всему, моряк, в расстегнутом бушлате. Он был сильно навеселе и покачивался, как при качке. – Пойдем с нами, юнга! Будем одной командой!

- Конечно, он пойдет, - вновь вкрадчивый. – Он получит рубль. Целый серебряный рубль, слышишь, милый? И всего-то за то, чтобы его новым друзьям было нескучно. Не бойся, мы тебя не обидим. Наоборот, кое-чему научим, а потом проводим тебя домой, дорогой. Ну-ка, дай тебя рассмотреть… – Анино лицо было повернуто сильными пальцами к свету из распахнутых дверей трактира, - и какое у тебя нежное личико!.. – И голос даже задрожал от возбуждения. – Мы с тобой славно повеселимся!..

Как они собираются с ней веселиться, Аня слушать не стала. Она использовала уже испытанный прием, - со всей силы наступила на ногу державшего ее вкрадчивого – и бросилась бежать.

Однако не успела девушка сделать и двух десятков шагов, как нога ее поскользнулась, и Аня упала в зловонную лужу, полную помоев, только что выплеснутых из окон ближайшего кабака. Она барахталась, тщетно пытаясь подняться; а сзади уже приближались шаги и голоса. Вкрадчивый стал визгливым, он называл ее щенком и грозился ужасной расправой. А моряк отпускал такие сочные ругательства, что Аня не понимала ни слова, но смысл их был ясен: ей нет спасения, эти двое оказались пострашнее тех, от кого она сбежала от особняка Раднецкого.

Ее пнули сапогом в ребра так, что у нее захватило дыхание; затем за грудки подняли из лужи и поставили на ноги. Кулак моряка, огромный, как кузнечный молот, оказался перед ее лицом, и она зажмурилась, ожидая неминуемого удара…

- Не тронь мальчика! – услышала вдруг Аня женский голос с заметным акцентом. Открыв глаза, она увидела остановившийся рядом возок. Сидевшая в нем женщина в куньей шубе и белом пуховом платке указывала на Аню рукою, выпростанной из белой же песцовой муфты.

- Отпустить его. Сразу. Ну!

- Это еще что? – ощерился моряк. – Не лезьте в свое дело, мадама!

- Я сказала: отпустить. Гуго… – дальше последовала команда на немецком, и кучер саней, огромный и толстый, поднялся, недвусмысленно постукивая по варежке ручкой длинного кнута.

Моряк сплюнул, вкрадчивый отпустил воротник Аниного тулупчика. Они исчезли, как тени, растворившись в темноте ближайшего переулка.

Анина нежданная спасительница поманила ее к себе:

- Подойди.

Аня нерешительно приблизилась.

- Залезь, - чуть подвинулась женщина, показывая на место рядом с собою. – Ну, зачем стоишь? Залезь. Я уеду, они вернутся.

Этот аргумент убедил Аню; она села рядом с женщиной, стараясь не прикасаться своей мокрой, дурно пахнущей одеждой к роскошной шубе незнакомки.

- Не беспокойся, - сказала женщина и усмехнулась чему-то, - грязь к грязи не… липает? Так говорю?

- Не липнет, - ответила Аня, хотя и не поняла, почему ее спасительница произнесла эту поговорку.

- Правда. Не липнет, - кивнула головою женщина и крикнула: - Гуго! Тронь!

Свистнул кнут; конь побежал. Они ехали не в ту сторону, куда было нужно Ане, но с нею столько всего случилось, она была в таком расстройстве чувств, что сначала даже не заметила этого. Она сидела, ощущая, как холод и вонючая влага пробираются сквозь хлипенький, - как сказал бы Андрей, «бутафорский», - тулупчик, и начиная постепенно мелко трястись и клацать зубами.

Конь шел рысью; мокрые ошметки снега летели из-под копыт; Гуго порой вскрикивал что-то по-немецки, охлестывая его.

- Мое имя Хельга, но ты называй меня Ольга, - сказала Анина спасительница. Аня кивнула, стараясь не слишком громко стучать зубами.

- Что ты делала в таком месте?

- Но я… – вздрогнув от этого «делала», запротестовала Аня, но Ольга вдруг откинула голову и добродушно рассмеялась, показывая прекрасные зубы:

- Девочка, я не дура. Я поняла сразу, ты не мальчик.

- Да, - сдалась Аня, - да, я не мальчик. И я просто заблудилась. Вышла погулять…

- Ты хорошо говоришь, - заметила Ольга. – Ты не простая, ты хорошей семьи. Скажи: кто гуляет в такое время одна в хорошей семье? – Она лукаво подмигнула.

- Я… – Аня не была уверена, что этой, на вид такой милой, женщине можно сказать хоть немножко из правды. – Я поссорилась с сестрой и маменькой. Мы приехали на днях. Мы играли с сестрой, в переодевание. Поэтому я так оделась. Потом пришла маменька и запретила нам играть. И я разозлилась и… сбежала. Я плохо знаю Петербург. Поэтому заблудилась.

- Так, - произнесла Ольга, явно не поверив сбивчивому рассказу Ани. – Хорошо. Пусть будет это. А как твое имя?

- Катя, - Аня назвала первое пришедшее в голову.

- О! Екатерина. Красивое имя. Две русские императрицы были Екатерины. Я знаю.

- Куда мы едем? – спросила Аня.

- В мой дом. Ты дрожишь. Холодно. Мокрая. Тебе надо мыть, сушить. Так говорю?

- Не совсем. Помыться. Обсушиться.

- Да. Русский трудный. Я говорю много неправильно. Ты помоешься. Обсушишься. И поедешь с моим Гуго домой. А едем недалеко. Сейчас. Итальянская.

- Итальянская, - повторила Аня. Они уже были недалеко; они как раз проезжали Михайловский сад.

Конь остановился посредине Итальянской, у красивого дома розового камня. Гуго спрыгнул с облучка, подошел к железным воротам, ключом, который достал из кармана овчинного полушубка, открыл их створки. И вот возок проехал через подворотню и оказался во внутреннем дворе.

Ольга и Аня вышли из саней и подошли к одностворчатой двери, которую Анина спасительница открыла своим ключом и шагнула вперед.

- Пошли.

Аня остановилась. До этого она следовала за Ольгой, как сомнамбула; но тут вдруг что-то заставило ее насторожиться. Ольга заметила ее колебания, улыбнулась:

- Пошли, девочка. Не бойся. Это мой дом. Тут плохо тебе не сделают. Тебя никто не увидит. Обещаю.

Слова «не бойся» Аня слышала за этот вечер уже в третий раз; и дважды они предвещали опасность. Не было ли опасности и в Ольге, и в этом ее предложении идти за нею в незнакомый дом? И что означала ее странная фраза: «Грязь к грязи не липнет»?..

Но Аня представила, что ждет ее, если она откажется от гостеприимства своей спасительницы, - и содрогнулась. Даже если она добредет до дома Льветарисны, - в чем девушка очень сомневалась… Если ее увидят в таком виде маменька и тетушка, - все пропало. Ее тотчас отошлют к отцу в Шмахтинку. И не видать ей больше Петербурга. А Ане теперь вовсе не хотелось возвращаться. Пока она не сделает то, зачем приехала… И она поспешила за Ольгой.



5.

Аня, наслаждаясь, полулежала в ванне и мелкими глоточками отхлебывала глинтвейн из стакана. Вода в ванне была горячая и ароматная: Ольга плеснула в нее из хрустального флакона какую-то приятно пахнущую жидкость. После вонючего, мокрого тулупчика ощущения были божественные, вот только начали болеть ребра, куда моряк ткнул сапогом; на боку появился большой кровоподтек.

Ванна стояла в комнатке, похожей на будуар; соседняя же, просторная, отделенная от него тяжелыми бархатными портьерами с кистями, являлась спальней и, одновременно, чем-то вроде кабинета.

Там была дверь, ведущая, очевидно, в третью комнату; таким образом, квартира Ольги являлась довольно большой.

В алькове расположилась широкая кровать с балдахином в восточном стиле; пол устилал огромный толстый персидский ковер; в одном углу стояла большая печь с голландскими сине-белыми изразцами; в другом – книжный шкаф, в котором находилось довольно много книг, и изящный секретер черного дерева с письменными принадлежностями и множеством выдвижных ящичков, украшенный затейливой резьбой.

Когда Аня разделась и залезла в ванну, Ольга пришла забрать ее одежду. Она подняла вопросительно одну бровь, обнаружив в ворохе тонкий стилет в ножнах.

- Зачем нож, Катя?

- Взяла на всякий случай.

- Почему не защищалась, когда плохие люди тебя били?

- Я не смогла, - призналась Аня. – Это тяжело – кого-то ударить ножом.

- Глупо, - Ольга положила стилет на стул, - глупо, девочка. Зачем брать, если боишься ударить?

Анину одежду Ольга унесла, обещав, что ее постирают и высушат очень быстро.

- Я принесу тебе женское платье тоже, Катя, - сказала она. – Наденешь пока.

Аня подумала, что едва ли что-то из Ольгиной одежды ей подойдет; Ольга была полная, хотя ростом примерно с Аню.

Ее спасительница словно поняла эти мысли и улыбнулась:

- Здесь много разной одежды. Мы найдем твой размер.

…Аня отложила пустой стакан, откинула голову на край ванны и замерла. То, что она должна как можно скорее вернуться в дом Льветарисны, что ее могут хватиться в любой момент, отступило куда-то на задний план сознания.

Она закрыла глаза – и увидела вновь особняк Раднецкого. Именно таким она себе и представляла это здание. В классическом стиле, из серого камня. От него веяло могильным холодом, - так же, как наверняка веяло и от его владельца.

Интересно, как выглядит он сам, этот граф Раднецкий? Аня представляла его высоким, сухопарым, с длинными усами, крючковатым носом и узкими, как щель, губами. И холодными стальными глазами – глазами убийцы…

Вдруг Аня услышала над головой необычный шум. Она и до этого слышала какие-то звуки из-за стены, напоминавшие стоны, а теперь сверху послышались женский визг, затем мужской раскатистый смех и звон разбитого стекла.

В этот момент вошла Ольга. В руках у нее были женские белье и платье.

- Вот, - она положила одежду на стул рядом с ванной. – Тебе. Помойся. Потом полотенце. Потом Гуго. Он ждет. Отвезет, куда скажешь.

- Ольга, у тебя очень шумные соседи, - сказала Аня.

- Это не соседи, - улыбнулась Ольга, - это мои девушки.

- Твои девочки… дочери? – не поняла Аня.

- Нет. Мои девушки. И гости.

Аня уставилась на нее во все глаза. Она вдруг поняла, - и ее будто окатило ушатом ледяной воды.

- Так это… твой дом – это… – она не могла выговорить роковое слово.

- Дом терпимости, - кивнула спокойно Ольга. – Я – хозяйка. У меня хороший дом. Чистые девушки. Документы, проверки, все в порядке.

Аня сжалась в ванне. Так вот что означала эта поговорка – «грязь к грязи не липнет!» Ольга - хозяйка борделя!! И она, Анна Березина – в борделе!!

- Не бойся, - сказала Ольга. – Что теперь бояться? Ты уже здесь. Ты уйдешь, когда захочешь. Ты здесь не останешься. Ты хорошей семьи. Никто не узнает, что ты здесь была. Я никому не скажу. Обещаю.

Аня недоверчиво смотрела на нее. Она что-то слышала, хоть и смутно, о несчастных девушках, которых обманом завлекают в подобные места.

Она вдруг кинула испуганный взгляд на пустой стакан. Глинтвейн!.. Может, туда что-то подмешано?.. И она не сможет даже закричать, не то, что сопротивляться, если сюда войдут и захотят сделать с ней что-нибудь страшное…

- Не бойся, Катя, - повторила Ольга, - тебя никто не обидит.

- Я не боюсь, - гордо вскинула подбородок Аня. – Я смогу за себя постоять.

- Хорошо, - улыбнулась Ольга. – Ты храбрая девушка. У тебя, наверное, был кто-нибудь? Ты не юная.

- Конечно, был, - не совсем понимая, что имеет в виду Ольга, ответила Аня, думая об Андрее.

- Тогда зачем страх? И я не такая, как другие хозяйки. Я не заманю… так говорю? девушек сюда. Они приходят сами. Добровольно. Я не вру. Гуго ждет тебя. Ты поедешь домой. Больше здесь не будешь. Никто не узнает.

И она вновь ушла. Аня неожиданно успокоилась. Вряд ли Ольге она так уж нужна, наверняка у хозяйки такого красивого дома и девушки все очень красивые. И, в конце концов, она, действительно, все равно уже здесь, и с этим ничего не поделаешь.

На нее снизошло умиротворение, а, может, горячая ванна и глинтвейн сделали свое дело. И она сама не заметила, как погрузилась в сон…



- Сергей? Не ждала! Ты здесь давно?

Эти слова разбудили Аню. Она села, вертя головой, не сразу поняв, где находится. Вода остыла; похоже, девушка спала довольно долго.

- Уже полчаса, - ответил низкий мужской голос. Мужчина! Аня вздрогнула. Откуда он тут взялся? И почему она не слышала, как он пришел?.. – Что это у тебя?

- Это… вещи. Стирка.

- Мужские вещи? – в голосе прозвучал интерес.

- Один клиент запачкал, - небрежно ответила Ольга. - Велел стирать.

- И ты сама стираешь? А слуги на что?

- Сама. Клиент важный. Очень важный. Не хмурься. Не мой клиент. Ты как вошел? Гуго пустил?

- Нет. Ты забыла: ты сама дала мне ключ от своей квартиры в прошлый раз.

- А, да. Это твоя одежда здесь? Ты странно одетый.

- Пришлось. Моя жена недовольна. Она узнала о моих посещениях твоего заведения.

- Плохо. А что ты делал, пока я не была здесь?

- Читал.

- Хорошо. Подожди. Сейчас положу это в другой комнате. И вернусь.

Портьеры раздвинулись, Ольга вошла в будуар. Аня испуганно смотрела на нее.

Ольга положила на стул Анин наряд. Потом наклонилась и прошептала ей в ухо:

- Плохо. Пришел мой знакомый. – Она потрогала кончиком пальцев воду, поморщилась. – Холодная. Вылезай тихо. Вот полотенце. Вытерись. Одевайся. И здесь сядь. Не шуми. Я постараюсь, что он уйдет быстро.

Аня послушно кивнула, растираясь большим мягким полотенцем. Ольга вышла, плотно задернув за собою портьеры.

- Не ждала тебя, - повторила она.

- Я не вовремя? Ты недовольна моим приходом?

- Могу быть недовольна я? Так говорю?

- Нет, не совсем так. Правильно будет: «разве могу я быть недовольна»? Или: «могу ли я быть недовольна»?

- О. Русский язык тяжелый. «Могу-ли-я…» Зачем это «ли»? Ли – это китайское имя. Ваш император должен запретить эти китайские «ли». И они сложные. Я не знаю, где ставить их.

Он рассмеялся. Послышался звук шагов и шелест платья. Аня решила, что он подошел к Ольге и обнял ее.

- Сергей, сегодня нет, - услышала Аня ее извиняющийся голос. – У меня был тяжелый день. Устала.

- Странно. Ты никогда не устаешь.

- Сегодня устала, - повторила Ольга. – И дела. Много дел.

Аня торопливо одевалась, стараясь не производить ни малейшего шума.

- Я ненадолго. И я пришел не за этим. Просто поговорить.

- Поговорить – это хорошо. Вина хочешь?

- Лучше бы водки, - усмехнулся мужчина.

- Будет водка. Сейчас…

- Не надо. Я пошутил.

- Что-то случилось? – Судя по шуршанию платья, Ольга села на стул. – Ты грустный.

- Я видел вчера нехороший сон. Кошмар.

- Так. Я слушаю.

Наступило довольно продолжительное молчание, затем мужчина спросил:

- Помнишь, однажды я жутко напился и признался тебе, как поступил с женой… в ту ночь?

- Помню. – В Ольгином голосе прозвучало напряжение. Аня подумала, что ей, должно быть, страшно неловко, что в соседней комнате посторонний человек, который все это слышит.

- Так вот: в этом кошмаре я снова бил ее. Она упала… и я услышал, как и тогда, ее крик: «Не бей меня! У меня будет ребенок!»

Аня прижала руки к груди. И этот человек так спокойно рассказывает, как избивал свою беременную жену?? Ей захотелось увидеть этого жестокого человека. Она на цыпочках подкралась к портьерам и чуть-чуть отодвинула одну.

Хозяйка борделя сидела лицом к Ане. Знакомый Ольги стоял спиной. Он был росл, строен и широкоплеч; на нем были рубашка и рейтузы, заправленные в высокие сапоги.

- Сергей, тебе тяжело говорить. Другой раз, хорошо? – сказала Ольга. – Придешь и расскажешь.

- Нет, сейчас! Это еще далеко не все. Во сне я ударил жену еще и ногой. В живот. Ее тело изогнулось, живот вдруг вырос на моих глазах… и она начала рожать. Она дико кричала. Я стоял над ней, я не мог ей помочь. Я ждал, когда она родит нашего сына. Когда появится его головка. И вдруг из ее лона показалось нечто темное и прямоугольное… И она родила… гробик. Детский гробик. Черный. Это было ужасно!.. – Голос его сорвался.

- Сергей, - ласково сказала Ольга. - Иди ко мне. Так. Сядь. Это был кошмар. Забудь его.

Мужчина подошел к Ольге и сел у ее ног. Теперь Аня могла разглядеть его лицо. Она вдруг задрожала… и отпрянула, задернув портьеру. Она узнала его! Это был тот самый Сергей! Тот, который вышел вместе с Глебом Игнатовичем из особняка Раднецкого! И которого она ударила ногой по колену, когда убегала.

- Нет, не могу, - говорил между тем Сергей. - Целый день этот гробик стоит у меня перед глазами. Коля… вдруг с ним что-то случилось? Он так далеко. Он такой маленький и слабый!

- Нет. Ничто не случилось. Коля живой. Здоровый. Не думай плохо, Сергей. – Аня услышал звук поцелуя. – Дорогой, гроб – не плохо. Гроб - хорошо.

- Неужели? Может, это даже к счастью? – иронически произнес Сергей.

- Не к счастью, но не плохо. Я знаю. В соннике видела.

- Врешь. Ничего ты не видела. Просто хочешь меня утешить. Но это не нужно. Я рассказал тебе – и мне стало легче. Спасибо.

- Сергей, то просто сон. Из головы выкидай.

Он засмеялся:

- Не выкидай. Выкини.

- Хорошо, выкини.

- Ты мне нужна, Ольга. Сейчас, – вдруг произнес он странным голосом.

- Сергей… – Вновь послышался звук поцелуев, затем короткий сдавленный Ольгин стон и шорох. Ольга пыталась протестовать, но слабо; потом Аня услышала ее стон вновь.

Она опять чуть отодвинула портьеру и посмотрела в щелку. Они лежали прямо на ковре головами к печи. Хозяйка борделя была снизу, Аня видела ее обнаженные белые ноги, раздвинутые и полусогнутые. Они смешно вздрагивали. Сергей, опираясь на руки, навис над Ольгой, Ане была видна его широкая спина, чуть приспущенные рейтузы и длинные ноги. Он делал бедрами ритмичные выпады вперед-назад, в такт которым и дрожали Ольгины ноги.

Ольга опять начала стонать; он же молчал, и слышно было только его быстрое хриплое дыхание.

Аня отпрянула снова, чувствуя, как и ее охватывает странная дрожь. В этой непонятной для нее сцене было что-то смешное… и, в то же время, волнующее. Она вдруг вспомнила, как однажды, лет в шестнадцать, позволила Андрею пробраться к ней ночью в спальню. Он тогда уезжал в Петербург, в свой полк, уезжал надолго… Она очень хорошо помнила, как он стянул вниз до пояса ее ночную рубашку и начал ласкать и целовать ее грудь.

Он так же быстро и хрипло задышал тогда, облизывая ее соски, а ей было сначала смешно и щекотно… но затем она ощутила волнение, нараставшее по мере того, как Андрей, его руки, язык и губы становились все более дерзкими и смелыми… А потом Аня и Андрей услышали стук в дверь и голос Алины, которой не спалось, - и Андрей выскочил в окно…

Позднее Аня жалела, что не позволила ему большего, - в нескольких прочитанных ею романах девушки позволяли своим возлюбленным это неведомое «большее». Это лишало их чести, и в результате они или кончали с собой, или рожали ребенка. Но Аню не страшила ни та, ни другая участь. Зато она сделала бы Андрея счастливым. И, возможно, не потеряла бы навсегда…

Она торопливо надела не совсем еще сухой тулупчик, натянула на голову ушанку. Пока они занимаются этим, ей надо уйти. Если Сергей обнаружит ее здесь, - ей несдобровать. А она и так слишком много увидела и услышала.

Она осторожно высунула голову из-за портьеры. Они были все в тех же позах, Ольга теперь уже вскрикивала, а не стонала, а он дышал так, будто ему не хватало воздуха.

Аня выскользнула из будуара и на цыпочках, радуясь толстому ковру под ногами, пошла к двери. Ключ торчал в замке; дай Бог, он повернется бесшумно!

Вот она и у двери. Аня прикусила нижнюю губу и решительно повернула ключ. Раздался противный, показавшийся ей оглушающим, скрежет. Она попробовала толкнуть дверь, но та не открывалась. Аня оглянулась в панике… И увидела, что голова Сергея медленно повернулась.

Аня встретилась с ним взглядом, одновременно продолжая орудовать злополучным ключом. Его черные глаза расширились. На мокром, будто он долго бежал по жаре, лице отразились попеременно изумление, узнавание и ярость. Он вскрикнул что-то бессвязное… В то же мгновение дверь, наконец, поддалась, и Аня, распахнув ее настежь, выскочила из комнаты и вприпрыжку понеслась вниз по лестнице… В третий раз за этот несчастный вечер она бежала так, будто от этого зависела ее жизнь.



«Мой любимый Андрей! Ты не представляешь, где я вчера побывала. Тебе я могу сказать все, и скажу: я была в настоящем борделе. И даже познакомилась с его хозяйкой. Ее зовут Ольга. Она оказалась вовсе не ужасной, вульгарной и размалеванной, как можно было ожидать; наоборот, она красива, одевается со вкусом, и у нее доброе сердце. Она спасла меня от двух злодеев.

А все потому, что мне захотелось найти дом Р. Я его нашла, но и там вышло приключение: меня едва не схватили люди Р., слава Богу, я вырвалась от них и убежала.

А потом, Андрей, я встретила одного из этих людей в борделе Ольги. Он рассказал ей, что избивал свою беременную жену. Какой ужас! Ни один из крестьян в нашей деревне не поступает так. А этот человек, хоть и одет как приказчик и говорит правильно, по-городскому, бьет жену, и даже не стыдится в этом признаться!

Я уже сказала, что у Ольги доброе сердце, и этого негодяя по имени Сергей она тоже пожалела. Я видела между ними странную сцену. Кажется, это и есть то, что в романах называют «позволить ему слишком много».

Я вспомнила нашу июньскую белую ночь в Шмахтинке, и тебя, сидящего на моей постели… Милый мой, если б мы могли вернуться туда! Я отослала бы Алину и не дала тебе уйти. Я знаю, тебе не хотелось тогда уходить. Ты хотел увидеть меня всю, хотел целовать всюду. Ты шептал об этом. А я боялась. Я была слишком юная. Теперь я бы не испугалась. Но теперь поздно… слишком поздно.

Но об этом Сергее. Он увидел меня, когда я хотела уйти, и узнал. Я так бежала оттуда! Хорошо, что внизу меня ждал Гуго с возком. Я прыгнула в сани, и Гуго отвез меня на Большую Морскую. Правда, я велела ему остановиться в начале улицы, посмотрела, как он уехал, и уже тогда побежала домой.

Меня никто не видел; маменька с Алиной и Льветарисна еще не вернулись. Катя перекрестилась множество раз, впустив меня; ведь я ей сказала, что ухожу на полчасика, а меня не было целых три часа.

Я не могу не думать об Ольге. Что сделает ей этот Сергей? Он наверняка придет в бешенство. Вдруг он изобьет бедняжку из-за меня? Если б я могла, непременно сходила бы к ней и узнала, как она…

Через несколько дней бал в Зимнем; возможно, на нем я встречу Р., поскольку там ожидается его величество. Я должна увидеть Р. – и понять, раскаивается ли он в том, что сделал с тобою. Если нет… Тогда я буду знать, как поступить.

Твоя навек, Аnnette».



6.

Раднецкий стоял у окна и смотрел в образовавшуюся на стекле от его дыхания дырочку на тонкую иглу Петропавловки, серебристо мерцавшую в свете луны. Вечер был холодным и синим: синей была застывшая под толщей льда Нева, испещренная фиолетовыми линиями дорожек; серебристо-серыми были набережные; дымчато-голубою на фоне сиреневого неба стали очертания Петропавловской крепости.

- Ваше высокоблагородие, - услышал Сергей позади себя, и, обернувшись, увидел одного из помощников распорядителя бала. – Будут ли еще какие-нибудь приказания?

- Нет, можете быть свободны, - сказал Раднецкий, окидывая взглядом залу. Как флигель-адъютант его величества, он прибыл в Зимний заранее, чтобы присутствовать при приготовлениях к торжеству, на котором должен был присутствовать государь, и проследить за всеми мерами безопасности.

Он медленно прошелся по зале. Все было готово к началу бала; наверху, на балконе, уже сидели, настраивая инструменты, музыканты; начищенный пол, выложенный мозаикой с греческим орнаментом, блестел, и в нем отражались огни сотен свечей хрустальных с позолотою люстр. Из соседнего зала доносился звон расставляемой посуды, - там будут подавать гостям ужин. В комнатах для игр разложены были карточные столы; готовы были курительная, и бильярдная. Они ждали тех, кто не собирался танцевать.

Раднецкий еще раз обошел все. Ему кланялись, при его появлении тотчас начинали работать с еще большим усердием, - потому что его озабоченный и суровый вид наводил на мысль, что что-то не в порядке.

На самом же деле мысли графа были далеки от приготовлений к балу. Он думал о Коле. Сегодня утром Ирэн опять закатила ему безобразную сцену. Она напоминала ему в такие моменты суку, которую злой хозяин бьет, но которая продолжает ластиться к нему… Хотя иногда может и укусить.

Вот и на этот раз она предстала сначала ревнивой фурией, затем начала умолять и упрашивать. Но этим дело в этот раз не кончилось; Ирэн укусила его, и больно. Она посмела ему угрожать, - тем, что тоже входило в договор, заключенный между ними. Самой важной частью этого договора – тайной, известной лишь им двоим.

Раднецкий едва удержался, чтобы не ударить жену. К счастью для нее, вошла горничная с сообщением, что приехала портниха. Иначе красавица-Ирэн вполне могла появиться на балу в Эрмитаже с синяком под глазом.

Граф шел по залам и, глядя на него, - уверенного, спокойного, властного, - никто бы не подумал, какая буря бушует в его груди. Угрожать ему раскрытием их общей тайны – это был верх низости со стороны Ирэн. Раднецкий был взбешен, он был вне себя от ярости и негодования. Неужели в жене нет никаких материнских чувств к Коле, неужели она не понимает, что ставит под удар его жизнь?.. Он вспомнил, как видел Колю в последний раз, - такого маленького, хрупкого, такого ранимого, - и остановился, скрежеща зубами.

Если только она посмеет сказать императору… Он за себя не ручается. Он свернет ей голову!

Он заложил руки за спину, скрестил пальцы рук, сжал так, что суставы хрустнули. Спокойствие. Никаких эмоций. Ты не дома, на тебя все смотрят.

Он зашагал дальше. Теперь он думал об Ольге и о том шпионе. Все это время последний не выходил у Раднецкого из головы.

Ольга рассказала ему, как встретилась с этим мальчишкой, который оказался вовсе не мальчишкой, а девушкой по имени Катя, и как получилось так, что эта Катя очутилась в ее квартире.

Сергей никогда не верил в совпадения. То, что шпионивший у его особняка паренек вдруг появился в доме Ольги, на первый взгляд, никак не могло быть простой случайностью. У Раднецкого было достаточно врагов, и вполне могло статься, что кто-то подослал к нему соглядатая, - он являлся, как все знали, любимцем государя (при мысли об этом Раднецкий нехорошо усмехнулся), - а этого одного было достаточно, чтобы у него возникло множество недоброжелателей и завистников; к тому же, за последние несколько лет на дуэлях он убил одного человека и ранил двоих. И их родные, естественно, могли мечтать о мести.

Поэтому сбивчивый рассказ Ольги поначалу показался разъяренному Раднецкому просто бредом. Однако, немного успокоившись, он все же, хоть и не до самого конца, поверил ей. Во-первых, он знал ее несколько лет, и прежде она никогда не лгала ему, - во всяком случае, в серьезных вещах. Во-вторых, Сергей поговорил и с Гуго, и тот подтвердил каждое слово своей хозяйки. В-третьих, если эта Катя была у Шталь шпионкой, - как могла она не знать, где живет Раднецкий, и расспрашивать, в Петербурге ли он, если Ольга-то прекрасно знала, что он в столице!

Сергей каждый день ломал голову, кто была эта Катя, и почему она интересовалась им. Ольга сказала, что девушка показалась ей «хорошей семьи». Раднецкому в это мало верилось; он все время вспоминал ее раскосые глаза и ощеренный рот. Да и боль в ноге не проходила несколько дней; разве девушка из приличного дома будет лягаться, как необъезженная лошадь?..

Между тем, первые гости начали появляться. Они останавливались в дверях, с восторгом рассматривая залу. Белая с золотом, она буквально слепила глаза. Малиновыми были лишь диванчики и стулья, стоявшие в простенках между окнами и распахнутыми дверями в соседнюю залу, и портьеры, собранные в красивые фестоны.

Помимо огромных люстр, зала освещалась великолепными напольными светильниками, стоявшими вдоль окон: на округлых яшмовых и сердоликовых основаниях стояли фигурки из черного агата и держали в руках канделябры с зажженными свечами.

В этот вечер сама природа помогла украсить залу; с позавчерашнего дня грянул холод, и все выходившие на Неву окна покрылись морозными узорами.

Входившие гости были все румяны и оживленны; Раднецкий мельком увидел в одном из зеркал свое лицо, - бледное, злое, с крепко сжатыми губами и глубокой складкой между бровей, - и контраст неприятно поразил его. Ему следует держать свои чувства под бОльшим контролем. Скоро появится император; и Ирэн должна, естественно, быть здесь. Ни они, и никто здесь не должен догадаться о том, что он испытывает.

Он постарался придать себе полностью уверенный и деловой вид, - самый подходящий для его звания, - и направился в последний раз в обход порученной ему территории…



Марья Андреевна Березина, Алина, Аня и генеральша вступили в залу, когда приглашенных уже было видимо-невидимо. Алина, как ни храбрилась всю дорогу, явно растерялась при виде столь ослепительного зрелища и стольких лиц, и даже схватила мать за руку. В этот момент она менее всего напоминала светскую холодную красавицу, какой хотела казаться, и стала просто ошеломленным испуганным ребенком.

Накануне она с Льветарисной и матерью уже была в Зимнем на представлении императрице, но то было совсем другое, и при виде всей этой пышности, сверкания и многолюдности Алина вначале потеряла голову.

Аня прекрасно понимала чувства младшей сестры; она вспомнила свой первый бал, восемь лет назад. Тогда ей было семнадцать. Ее привезли в Москву на бал невест. Сколько же там было красивых, элегантных, утонченных девушек! Аня была среди них как белая ворона, со своей смуглой кожей, странными глазами и диковатой манерой держаться.

Конечно, жениха она не приобрела, как ни старалась Марья Андреевна ее «пристроить». Аня танцевала на том своем первом балу всего два танца: и то с офицерами, которых, как известно, командиры специально заставляют приглашать «простаивающих» дам.

Но Аня была рада своему неуспеху. Ей нужен был только Андрей.

Однако между ними ничего не могло быть, их любовь была обречена с самого начала…

Она глубоко вздохнула, пытаясь отвлечься от ненужных мыслей. Сейчас ей надо сосредоточиться на том, чтобы увидеть, наконец, Раднецкого. Ей все равно, что она весь вечер просидит в углу с веером и ридикюльчиком Алины, как простая компаньонка. Все равно, что ее никто не пригласит танцевать, - пусть этого боится в глубине души младшая семнадцатилетняя сестра. А ей, Анне Березиной, уже двадцать четыре, и ей не до танцев. Ей нужен Раднецкий!

- Идемте, дорогие мои, - прогудела Льветарисна и, как флагманский корабль, поплыла через толпу, уверенно ведя за собою в кильватере родственниц и то и дело с кем-нибудь раскланиваясь и приветствуя.

Аня видела, что Алина уже пришла в себя. Теперь щеки ее пылали уже не от мороза; глаза сверкали, ноздри подрагивали. Она напоминала молодую неопытную собаку, впервые взятую хозяином на охоту. Аня пожелала про себя, чтобы у Алины было как можно больше партнеров по танцам: тогда, во-первых, она не будет ныть и жаловаться; и, во-вторых, внимание маменьки будет отвлечено на веселящуюся дочь. И Аня будет предоставлена самой себе, если, конечно, сердобольная Льветарисна не приглядит ей какого-нибудь кавалера на вечер.

Они расположились соответственно «табели о рангах», чтобы приветствовать его величество. Вскоре появился император, которого Аня видела на одном из приемов лет семь назад; он показался ей сильно постаревшим и усталым, хотя и улыбался. Держался он, как всегда, просто и непринужденно, и сразу же велел распорядителю начинать.

Середина залы опустела; музыканты грянули полонез, которым всегда открывались большие Эрмитажные балы. Государь пригласил супругу английского посланника. Пар в полонезе было немного; император не слишком любил танцевать, и полонез был всего лишь данью традиции, поэтому закончился быстро.

Однако Алина явно ожидала, что ее пригласят уже на первый танец. Поэтому ее отчаяние было безгранично; ей казалось, что вечер уже обречен, и что в ее прелестном новеньком карне* в переплете из слоновой кости и серебра не появится ни одной записи.

Она стала пунцовой, затем начала всхлипывать и, наконец, ближе к концу полонеза разрыдалась. Марья Андреевна и Льветарисна пытались ее утешить, но вышло даже хуже.

Так, Льветарисна неловко сказала своей юной протеже:

- Ну, перестань, милая. Князь и барон обещали быть здесь. Они непременно с тобой потанцуют.

Алина зарыдала еще пуще, и Аня поняла, почему: унизительно сознавать, что твои кавалеры обязаны танцевать с тобою.

Тогда Аня встала так, чтобы загородить сестру ото всех, стала обмахивать ее веером и сказала ей:

- Алина, дорогая, бал только начался. Смотри, у тебя уже красный нос и глаза опухли. Ты должна немедленно прекратить, иначе станешь совсем дурнушкой. И запомни: будут у тебя нынче кавалеры или нет, нужно быть веселой и улыбаться. Я понимаю, что это очень тяжело, если сердце обливается кровью; но скажи, кто захочет танцевать с девушкой, если у нее унылое лицо и заплаканные глаза? Вот ты: ты же не хотела бы иметь такого грустного кавалера? Ни один мужчина к тебе не подойдет, если ты немедля не возьмешь себя в руки. Вон смотри, неподалеку стоит дама в алом. Видишь? Она такая красавица! Ее тоже не пригласили; но она и виду не подает, что ей это неприятно. Она так безмятежна, как будто ее карне уже весь расписан.

Льветарисна посмотрела туда, куда указывала Алине Аня, и произнесла довольно громко:

- Это графиня Ирэн Раднецкая. Очень хороша, не правда ли?

Аня тотчас забыла об Алине и довольно бестактно уставилась на даму в алом. Его жена! Тут, совсем близко! Возможно, он и сам рядом… Она обвела глазами стоявших подле графини, но похожих на Раднецкого не увидела.

Она очень хорошо помнила тот разговор между отцом и дядей Мишелем, братом отца, что состоялся пять лет назад, и часть которого она, Аня, подслушала. Дядя сказал, что Раднецкий – флигель-адъютант императора. Значит, на этом балу он, скорее всего, должен быть в форме…

- Я, со своей стороны, способствовала ее браку с Сержем, - продолжала Льветарисна, - хотя того хотел и сам государь. Прекрасная пара; вот только их сынок, к сожалению, нездоров. Петербург ему с рождения противопоказан, и его, еще совсем крошкой, отправили в Крым.

Графиня Раднецкая, кажется, услышала последние слова Льветарисны; тень неудовольствия пробежала по ее прекрасному лицу, и она быстро отвернулась.

- Бедняжка! – нисколько не убавив громкость голоса, сказала Льветарисна. – Она так переживает за Коленьку. Он болен грудкой. И, говорят, надежды на выздоровление мало.

Что-то эти последние слова Льветарисны напомнили Ане. «Коля… он так далеко… такой маленький и слабый…» Да; это она слышала из уст Сергея в квартире Ольги.

Марья Андреевна заметила вполголоса, что графиня и впрямь очень хороша, затем со вздохом сказала, что понимает чувства графини: ведь она и сама потеряла сына. Аня посмотрела на маменьку и подумала, что той по-прежнему ничего не известно о Раднецком, иначе фамилия графини произвела бы на нее совсем иное впечатление…

- Ее муж, верно, тоже здесь, - сказала Льветарисна. - Я непременно вас с ним познакомлю. Правда, он давно не любитель балов; уж и не помню, когда я видела его в последний раз танцующим.

«Выходит, и тетя ничего не знает о Раднецком и Андрее!» Аня затрепетала, сердце забилось судорожными толчками. Одно дело – просто увидеть его и узнать, каков он собою; и совсем другое – быть ему представленною… и сдержаться, не выплеснуть ему в лицо все, что думаешь о нем.

Между тем, старания старшей сестры имели успех: Алина прекратила плакать, вытерла слезы и постаралась принять должный вид. И вовремя: к ней тут же подошел весьма представительный мужчина, оказавшийся полковником К., и пригласил на экосез. Алина, с важным видом перевернув несколько страниц в своем карне и делая вид, будто проглядывает расписанные танцы, хотя вся книжечка была девственно чиста, - о, эти невинные уловки юных дев! – ответила, наконец, полковнику согласием и сделала пометку серебряным карандашиком.

- Как я выгляжу? – когда приглашавший отошел, вопросила у Ани Алина довольно бодрым голосом.

- Очень хорошо, - заверила Аня, изо всех сил старавшаяся успокоиться и не выдать своего волнения при мысли о знакомстве с Раднецким.

- У меня, верно, нос красный? И блестит? Припудри-ка мне его. – Алина достала пудреницу из ридикюльчика, и Аня, повернувшись к ней, провела пуховкой по носику сестры.

- Елизавета Борисовна, добрый вечер, - услышала она вдруг позади странно знакомый низкий голос. – Не откажите в любезности, представьте меня, пожалуйста, своим спутницам.

- Серж! Рада видеть тебя, - пророкотала Льветарисна.

Аня обернулась… и застыла, онемев. Перед нею стоял ни кто иной, как Сергей. Тот приказчик, которого она ударила по ноге у особняка Раднецкого… кто был в квартире Ольги, - и от которого она бежала оттуда сломя голову.



*КАРНЕ ДЕ БАЛЬ, КАРНЕ ( carnet de bal) - книжка для записи партнеров на балу и т. п. примечаниями.



» Ч.1, гл. 7-9



7.

Ослепительно-белый, безукоризненно сидящий мундир, алый воротник с серебряным шитьем, эполеты, серебристый витой аксельбант… Видеть надо всем этим блестящим великолепием голову приказчика Сергея было настолько странно, что Аня даже дышать перестала.

К действительности девушку вернуло имя, произнесенное Льветарисной:

- Мой двоюродный племянник по мужу, граф Раднецкий Сергей Александрович.

У Ани все поплыло перед глазами. Зала покачнулась и едва не рухнула ей на голову. Сергей и Раднецкий – одно лицо?! Немыслимо!

Как из тумана, доносился до нее голос Льветарисны, представлявший маменьку, ее и Алину:

- Марья Андреевна Березина, вторая жена зятя моего, надворного советника в отставке Ильи Иваныча Березина, и его дочери - Анна Ильинична и Александра Ильинична.

Аня, наконец, начала приходить в себя. Она заметила, что граф не смотрит на нее; во всяком случае, глазами она с ним не встречалась. Похоже, он смотрел на Алину.

Она поспешно опустила ресницы, решив глядеть только в пол, и отступила едва ли не вся за широкую спину Льветарисны. Пусть он думает, что она просто провинциальная дурочка, не умеющая себя держать. Но уж лучше показаться дурой, чем оказаться узнанной им…

- Я очень рада знакомству с вами, граф, - церемонно сказала Марья Андреевна, протягивая Раднецкому руку.

Он почтительно поцеловал ее, а Аня, хоть и не любила ее, почувствовала острый укол жалости. Ибо лишь она осознавала трагизм сцены: мать протягивает руку тому, кто лишил ее сына… Впрочем, граф тоже, кажется, не знал, чью руку целует. Но это Аню не удивило: Андрей носил отцовскую фамилию – Столбов; и, если Раднецкий и помнил еще, через пять лет, это имя, он едва ли мог связать его с Березиными.

Что касается Льветарисны, то Аня помнила: когда случилось несчастье с Андреем, тети не было в Петербурге и вообще в России: она тогда, как делала ежегодно, на несколько месяцев уехала в Баден, на воды. Скорее всего, она тоже не знала, какую роль сыграл во всей этой трагической истории ее племянник…

- Могу ли я пригласить на первый тур вальса вашу дочь, мадам? – спросил Раднецкий.

- О, да, ваше сиятельство, - быстро ответила Марья Андреевна и, прежде чем он продолжил, обернулась к дочери: - Алина, ведь вальс у тебя еще не занят?

Аня вздохнула с облегчением. Нет, он не узнал ее, это очевидно!

Слегка скосив глаза, она увидела, как вспыхнули у младшей сестры мочки уха от удовольствия и предвкушения.

- Нет, maman, он свободен, - сказала Алина, даже позабыв о своей книжечке.

- Простите, мадам, но я бы хотел пригласить не Александру Ильиничну, а Екатерину Ильиничну, - произнес вдруг Раднецкий.

У Алины шея пошла пятнами. А Анино сердце ухнуло куда-то в живот, как при качании на качелях, когда они летят вниз. Намек графа был слишком очевиден, хотя Раднецкий никак не подчеркнул голосом имя «Екатерина».

- Серж, ты ошибся: старшую дочь Ильи Иваныча зовут не Катя, а Аня, - рассмеялась промаху племянника Льветарисна.

- Извините меня, мадам. Да, я бы хотел пригласить Анну Ильиничну. Мадемуазель, вы не откажетесь от тура вальса со мною?

Аня, наконец, осмелилась поднять на него глаза. Он смотрел прямо на нее, серьезно и строго, - ни насмешки, ни злости, ничего, что могло сказать ей: он ее узнал. В его обращении к ней и приглашении было всё комильфо*.

- Я… я… Да, граф, вы очень любезны, - пролепетала она. Он поклонился и отошел. Она же стояла, чувствуя себя полной идиоткой. Но постепенно душа ее наполнялась гневом – неудержимым, неистовым. Аня не замечала ни завистливых взглядов сестры, ни неприятного изумления на лице Марьи Андреевны, ни нескрываемой радости Льветарисны.

Ей, Анне Березиной, танцевать с тем, кто навек разлучил ее с Андреем!! Как, как могла она принять это мерзкое приглашение? Не найти способа отказать, позволить Раднецкому прикоснуться к себе, - более того, обнять!!

Ведь мало того, что он был виноват в том, что Аня больше никогда не увидит любимого. Но он был еще и грязным негодяем. Да, да, грязным! Ибо на его белоснежных перчатках была кровь жены, которую он избивал; а на его ослепительном мундире была не только кровь Андрея, – но и грязь борделя, в котором Аня видела его лежащим на Ольге…

Алина, между тем, была нарасхват: к ней подходили и подходили, ее карне на глазах заполнялся названиями танцев и фамилиями. Она была бы на седьмом небе, если б не приглашение, сделанное ее старшей сестре; то была ложка дегтя в бочке меда Алины, ибо граф Раднецкий был, без сомнения, одним из самых блестящих мужчин на этом балу.

Вид у Ани был подавленный, но это нисколько не могло обмануть Алину: она была уверена, что старшая сестра просто притворяется перед нею и маменькой.

- Не стоит лицемерить, Анечка, - прошипела она, - и делать вид, будто тебе вовсе не хочется танцевать с Раднецким.

- Я вовсе не делаю вид. Я, в самом деле, не хочу танцевать с этим человеком.

- Да неужели? – хмыкнула Алина. – Что ж, если то, что ты говоришь, - правда, то ты не женщина. Уверена, каждая здесь была бы счастлива оказаться на твоем месте.

- Значит, ни одной умной женщины, кроме меня, здесь нет, - отрезала Аня, невольно кинув взгляд на Раднецкого, который стоял неподалеку. Внешне он был, тут она не могла не признать этого, привлекательным мужчиной. Высокий, очень стройный. Глаза темно-карие, - даже, пожалуй, не карие, а черные, - взор надменный. Волосы, тоже черные, густые и с легкой волнистостью: красиво вьются вкруг бледного чела, - так бы, наверное, написал поэт…

В этот момент к Раднецкому сзади подошла жена. Она взяла его под руку и что-то ему сказала, мягко улыбаясь и доверчиво наклонив к нему голову. Аня заметила, как лицо его передернулось мгновенной судорогой. Он сжал зубы так, что на скулах четко обозначились желваки. Ей показалось даже, что он едва не отбросил руку Ирины.

«Он ненавидит ее. За что? Она так прекрасна. Бедняжка! Каково это – жить с таким мерзавцем? Выносить его издевательства. Терпеть его побои. Наверное, она с радостью бы бросила здесь все и уехала к сыну в Крым, но этот деспот ее не пускает», - подумала она с жалостью и гневом.

На самом же деле Ирэн тихо говорила мужу:

- Неужели правда то, что я слышала, Серж? Это воистину событие для всех присутствующих.

- Что же это за событие? – холодно осведомился он.

- Сенсация! Вы, наконец, танцуете! После стольких лет!

- Быстро же разносятся новости.

- Моя подруга княгиня Лиговская слыхала, как вы пригласили одну из девиц Березиных. Ту, что в белом, не правда ли? Она очень недурна.

- Вы ошибаетесь, мадам. Я пригласил ее старшую сестру.

- Вот как? – Ирэн слегка прищурилась, разглядывая Аню. – Вон та, маленькая и щуплая? Какие у нее странные глаза. Право, Серж, как же изменился ваш вкус, что вам стали нравиться женщины с подобной внешностью!

- Может, потому, что, когда наешься сладкого, хочется соленого? – приподняв бровь, насмешливо спросил Сергей.

- Но разве вы ели? Вы лишь смотрели… и еще даже не попробовали этого сладкого, - прошептала она со значением, сжав его локоть.

- Его отведали до меня столько раз, что раз и навсегда отбили у меня аппетит, - резко ответил он, все же не выдержав и высвободив руку. Ирэн повернулась к нему спиной и отошла, прикрывая искаженное злобой лицо веером.

Он даже не посмотрел в ее сторону. Боже, неужели было время, когда все, что она делала: каждое движение, каждое слово, - ловилось им с восторгом и обожанием? Он любил в ней все, что вызывало теперь отвращение: ее незнание родного языка и смешные ошибки в нем, если она все же пыталась говорить по-русски; бурные вспышки ее ревности и следующие за ними такие же бурные проявления нежности; томные взгляды и величавую походку…

В памяти Сергея непрошено возникло видение так похожего на это торжества, - с балом и ужином на триста персон, - на котором главными действующими лицами были он сам и Ирэн. День их свадьбы. Как они танцевали тогда! Они кружились и кружились, занятые лишь собой, и никого не существовало для них… Тот день был самым счастливым в его жизни. А та ночь – самой несчастной. И больше он с тех пор не танцевал.

Он посмотрел в сторону Березиных, - и мысли о жене исчезли. Что же замышляет эта «маленькая и щупленькая девчонка со странными глазами», - как сказала о ней Ирэн? Что нужно ей от него, Сергея? Зачем был нужен этот загадочный маскарад с мальчишкой Катей? Он должен это выяснить. Но скажет ли она ему? В ее глазах была толика страха, когда он пригласил ее… но было и что-то еще. Вызов? Ненависть? Или боль?

Он узнает это, и скоро.



Аня не думала, что вальсировать с ним будет не так уж неприятно.

Она не танцевала пять лет и многое забыла, хотя учителя танцев в свое время считали ее способной ученицей и хвалили ее куда больше, нежели позже – Алину; и со всяким другим партнером Аня чувствовала бы себя не в своей тарелке из-за боязни сделать что-то не то; но только не с Раднецким. Наоборот, она была бы рада ошибиться, сбиться с такта или неправильно повернуться, чтобы поставить его перед всеми в неловкое положение. Но он оказался прекрасным партнером; он вел ее так уверенно и непринужденно, что ноги и тело Ани сами вспоминали и делали все за нее.

Она ожидала, что он сразу начнет допрос, и приготовилась к этому; но они сделали уже три круга по залу, а он, кажется, вовсе не собирался говорить о том вечере. Он задал несколько обычных светских вопроса о том, как давно она с маменькой и сестрой в столице, нравятся ли ей зимний Петербург и сегодняшний бал, - и это было все.

Его взгляд, - она танцевала с опущенными глазами, но несколько раз все же рискнула посмотреть ему в лицо, - его движения, даже то, как он держал ее правую руку в своей, а другой рукой обнимал ее талию, - ничто не выдавало каких-то посторонних мыслей или опасных для нее намерений.

«Да полно, узнал ли он меня, в самом деле? – несколько раз мелькнуло у Ани. – Возможно, это предложение повальсировать – просто совпадение, и я напрасно нервничаю?»

Но нет. Конечно, это не было совпадением. Она была не из тех, кого приглашают; она была некрасива, стара, в конце концов. А он не танцевал давно, - так сказала тетушка… И это было правдой, - Аня даже слышала удивленный шепот, когда граф взял ее за руку и ввел в круг танцующих.

Но тогда – почему он молчит?? Почему не спросит, что делала она около его особняка, зачем выспрашивала о нем, как оказалась в Ольгином борделе? Может, ему неловко, что Аня подслушала его сон и потом видела их с Ольгой там, на ковре? Но нет; этот человек не может испытывать чувство стыда. Он негодяй, без совести и чести. И хватит ей трястись перед ним; если он молчит, она заговорит сама!

И она решилась:

- Скажите, ваше сиятельство, лицемерие входит в круг ваших должностных обязанностей?

- Что вы имеете в виду, Анна Ильинична? – он поднял бровь и посмотрел на нее сверху вниз с самым искренним недоумением.

- Вы так старательно делаете вид, будто меня не узнаете.

- Никак не думал, что вам захочется говорить об этом, - он улыбнулся; кажется, ее смелость позабавила его. Эта улыбка разозлила Аню еще больше.

- Почему? Думаете, я вас боюсь? – бросила она язвительно.

- Мы оба оказались в тот вечер в достаточно неудобном положении.

- Ваше положение было куда неудобнее, - теперь уже заулыбалась Аня, ехидно. – Прямо на ковре, на полу…

Он остался невозмутим:

- Мне, право, жаль, Анна Ильинична, что вы, столь невинная девица, видели эту сцену. – Но по лицу его Аня читала, что ему нисколько не жаль, и он продолжает забавляться. Она начала задыхаться, - но не от быстрого танца, а от злости.

- Я не только много видела в квартире Ольги. Но и слышала, граф, - ядовито улыбнулась она.

- О, уверен, вы слышали не много, а все. Интересно, кто давал вам уроки подслушивания и подглядывания? Вы в них весьма преуспели.

- Сие неважно. Важно, что я услышала и увидела.

- Неужели вы станете налево и направо рассказывать мой сон? Или – чем я занимался с Ольгой? Это было бы верхом глупости, мадемуазель.

- О, нет. Эти воспоминания я оставлю себе. Но вот как вы избивали жену…

На этот раз ей удалось задеть его; он нахмурился и медленно произнес:

- Чего же проще? Давайте остановимся, и вы крикнете на всю залу, - благо здесь и государь, и все высшее общество, - «Граф Раднецкий бьет свою жену!» Я буду навеки опозорен и обесчещен; а вы снищете благородную славу моей разоблачительницы.

Он даже замедлил движения, будто впрямь желая остановиться; Аня прошипела:

- Не смейте!..

Он засмеялся и вновь закружил ее по зале. Как стереть это насмешливое выражение с его лица? Она сказала:

- Вы, наверное, и Ольгу избили, когда я убежала?

- О, да. Вы не читаете бульварных газет? Странно. Там было об этом. «Неизвестный избил до полусмерти хозяйку борделя».

С каким удовольствием она залепила бы ему пощечину!..

- Прекратите, вы, негодяй!

- Откуда эта ненависть ко мне, Анна Ильинична? Я причинил вам какое-то зло? – уже серьезно спросил он.

- Да.

- Что же я сделал?

Она открыла рот, чтобы назвать имя Андрея и обвинить Раднецкого, но что-то удержало ее, и она лишь процедила:

- Родились на свет.

- Безусловно, это большое преступление с моей стороны, - легко согласился он. – А, кроме того?..

- Кроме того, вы подлец и мерзавец!.. – Она вырвала у него руку и, оттолкнув его от себя прямо посреди бальной залы, бросилась бежать. Он смотрел ей вслед без улыбки, серьезно и задумчиво.



- Елизавета Борисовна, представьте мне ваших знакомых.

- Ваше величество…

Государь подошел к Льветарисне и ее спутницам так неожиданно, что все четыре дамы совершенно растерялись. Наконец, тетя опомнилась и по всем правилам представила Березиных. Император остановил весьма благосклонный взор на Алине, но затем неожиданно обратился к Ане:

- Мой флигель-адъютант оскорбил вас, мадемуазель? Скажите, и я немедленно наложу на него взыскание.

- О, нет, ваше величество, - ответила она. – Я… мне просто стало немного дурно.

Точно так же она объяснила то, что бросила Раднецкого прямо во время вальса посреди зала, и маменьке с Льветарисной.

- Понимаю, - сказал государь, проницательно глядя на нее. Затем вновь посмотрел на Алину:

- Мадемуазель, свободен ли у вас котильон?

Алина порозовела так, что стала в десять раз краше:

- Свободен, ваше величество.

Как мог он быть не свободен??



«Любимый мой Андрей! Сегодня я видела Р. Каким бы чудовищем я его не представляла, действительность превзошла все мои ожидания. Он отвратителен и мерзок! Оказалось, что это он был тем Сергеем, о котором я тебе уже писала. Представь себе, что я испытала, когда нам не только его представили, но он пригласил меня на танец!

Я не смогла отказать ему. Но бросила его прямо посреди бальной залы. О, как хотелось мне, когда государь подошел к нам и спросил меня, не оскорбил ли меня Р., заявить, что да, и посмотреть, что с ним сделают!

Но едва ли его ждало бы слишком суровое наказание. Я же, любимый мой, приготовила ему то, что он заслуживает.

Это решено. Я выполню обещание, данное тебе.

Твоя навек, Аnnette».



*Франц. comme il faut «как надо, как следует».



8.

Как же Алина была довольна, что этот котильон оставила про запас! И какая удача, что его величество пригласил ее именно на этот танец! Да она бы всю оставшуюся жизнь кусала себе локти, если бы пришлось из-за какого-то офицеришки или князька отказать самому государю!

Два дня после бала в Николаевской зале она пребывала в восторженном состоянии, которое уже не омрачалось более завистью к старшей сестре. Бальзам на душу дочери пролила мать, сказавшая Алине, что Раднецкий, безусловно, пригласил Аню по просьбе Льветарисны. Ну, конечно же! – просияла Алина. Как же она сама сразу об этом не догадалась?! И больше уже ничто не могло нарушить блаженства, в котором она плавала.

На следующий после бала день Льветарисна предложила Марье Андреевне устроить музыкальный вечер. Алина прекрасно поет, Аня может ей аккомпанировать. Князь Янковский, - один из двух претендентов на руку Алины, - очарован ею с первого взгляда; Алечке он тоже, кажется, понравился; ему первому и отправят приглашение. Будут и еще гости, но немного; все, конечно, избранные.

Марья Андреевна горячо поддержала предложение Льветарисны. Кажется, впервые за долгие годы меж ними наступило полное перемирие; но это было неудивительно: Льветарисна искренне желала Алине добра и искала достойного мужа для своей любимицы; того же хотела всем материнским сердцем и Марья Андреевна.

Алина нашла идею званого музыкального вечера чрезвычайно привлекательною; она тотчас закабалила старшую сестру, и следующие два дня почти непрерывно пела у рояля, на котором играла Аня, или ходила с нотами в руке, разучивая самые модные песенки.

Единственной, кто вовсе не желал этого вечера, была Аня. И не только потому, что она вынуждена была с утра до вечера аккомпанировать пению Алины.

В списке гостей, составленном Льветарисной, она увидела фамилию Раднецкого; он был приглашен с супругой. Ане вовсе не хотелось встречаться с ним; во всяком случае, до определенного времени. Она опасалась новых преследований с его стороны. Он не выглядел человеком, способным отступить перед трудностью; конечно, ему хочется разгадать поведение Ани, и он сделает все, чтобы добиться своей цели.

К тому же, интерес графа к старшей девице Березиной мог быть замечен; а ей, в свете предстоящего, меньше всего хотелось, чтобы кто-нибудь обнаружил меж ними хоть какую-то связь.

Поэтому Аня страшно обрадовалась, когда утром в назначенный день принесли записку от Раднецкого, в которой он извинялся перед Елизаветой Борисовной и ее родственницами, что не сможет быть, в связи со служебными делами.

На душе у Ани стало куда легче; и она с таким энтузиазмом аккомпанировала после завтрака сестре, которая решила еще раз пробежаться по выбранному репертуару, что удостоилась даже похвалы Алины.

- Давно бы так, - сказала та, - а то сидишь за роялем с видом приговоренной к каторге. Надеюсь, вечером ты меня не подведешь, дорогая, и будешь так же старательно музицировать.

Аня, не особо кривя душой, ответила, что сделает все, что в ее силах. Настроение ее поднялось; но, увы, ненадолго. Неожиданно Льветарисна захотела с ней поговорить. К немалому удивлению Ани, речь пошла о предмете, о котором она вовсе не думала; а именно – об ее замужестве. Оказывается, на балу в Зимнем она привлекла внимание одного господина, и он уже имел честь побеседовать о ней с Льветарисной.

- Андрей Иннокентьевич Нащокин - чиновник для особых поручений при генерал-губернаторе. Он… несколько своеобразен и в речах, и в манерах; но человек серьезный и пойдет далеко. – И, видя, что Аня молчит и никак не реагирует, добавила ласково: - Ты просто приглядись к нему, Анюта. О большем, ласточка, пока ведь речи нет.

Ане почему-то показалось, что Льветарисна сама не очень долюбливает господина Нащокина; но тетушка больше ничего не сказала о нем.

Аня и сама хотела поговорить с тетей; кажется, момент был благоприятный, и она осторожно завела речь о Раднецком.

Льветарисна громово расхохоталась и погрозила ей длинным сухим пальцем:

- Смотри, Анюта! Серж несвободен. Да, он красавец, но не увлекайся. Я, конечно, желаю, чтоб сердце твое перестало болеть по Андрею, девочка моя; но не хочу, чтоб тебя вылечил женатый мужчина.

- Расскажите, тетушка, как он женился на Ирэн.

- О, это был настоящий роман, Анюта! Серж потерял из-за нее голову, - а ведь ему было уже двадцать четыре, - не юноша, зрелый мужчина. Ирина тогда только в свете появилась. Сразу произвела фурор. Сколько предложений на нее посыпалось! Но ее мать, - отец давно умер, - не торопилась с выбором. Хотя, думаю, Ирине сразу мой племянник приглянулся. А как он ухаживал! Средневековый рыцарь, да и только. Когда однажды Ирина заболела, он целую ночь в грозу, в ливень, под ее окнами простоял. Доктору наказал: как кризис минует, чтобы занавеску чуть сдвинул, что все обошлось. А когда у Ирины кошечка любимая умерла, породы какой-то редкостной, он весь Петербург и Москву объездил, чтоб точь-в-точь такую же сыскать, купил за бешеные деньги котенка, прислал ей поутру, только она проснулась, в корзинке, с золотым ошейником, бриллиантами усыпанным. А еще как-то на охоте у Ирины из подола амазонки кусок об куст зацепился да оторвался. Так Серж этот кусок в золотую ладанку положил и на груди носил, словно реликвию священную…

- Это он вам сам рассказывал? – спросила Аня, невольно завороженная силой такого чувства, хотя кошачий ошейник и медальон немного ее насмешили.

Льветарисна снова расхохоталась:

- Да что ты, девочка! Разве мужчина станет об этаком с кем-то, кроме любимой, говорить? Ирина рассказывала. Он ей перед свадьбой признался. А насчет грозы, - это я от врача узнала, - немец один, он меня от подагры лечит, вот и проболтался про Сержа и его ночное бдение.

- Так как же они все-таки поженились?

- Где-то через год после появления Ирины при дворе в дело вмешался сам государь. Он выступил сватом Сержа, и мать Ирины, конечно, дала согласие на брак.

- Как вы думаете… у них счастливый брак? Они любят друг друга?

- У них болен единственный сын; это большое несчастье. К тому же, Серж на службе, он часто пропадает на ней днями и ночами. Какой жене это понравится? Ирина переживает и по этому поводу. Но, конечно, они любят, и очень сильно.

Аня спросила, немного подумав и очень осторожно, чтобы не выдать себя:

- Граф, правда, так ревнив? Я слышала о дуэлях из-за его жены…

- О, да. В роду Раднецких все такие, кровь в них кипучая, - чуть заденут их гордость, сразу или за шпагу, или за пистолет. Серж – военный, он, конечно, сдерживаться умеет, но… – Льветарисна вдруг замолчала, и Аня поняла, что ей все-таки что-то известно о той злосчастной дуэли.

После тетиного рассказа Аня до самого вечера ходила задумчивая. Как же человек, который так любил, мог, женившись, так измениться к возлюбленной? Или все, что совершил Раднецкий ради Ирэн, было притворство, желание во что бы то ни стало добиться своей цели? А, когда она была достигнута, быстро наступило пресыщение, сменившись холодностью и, наконец, злобой на предмет обожания?

Ответа на этот вопрос не было. Это было выше ее понимания…



Вечер настал; гости съехались. Князь Янковский, метивший в женихи Алине, прибыл одним из первых. Он был очень привлекательный мужчина, белокурый и с пышными бакенбардами, красиво обрамлявшими несколько длинное, узкое, похожее на морду породистой лошади, лицо. Денег у него было немного, но он был хорошего рода и мог получить наследство сразу от двух богатых московских бабушек, которые обе его обожали, и обе, очень кстати, стояли каждая одною ногой в могиле. Все это доподлинно было известно Льветарисне.

Марья Андреевна, после некоторого раздумья (поскольку богатый барон также заинтересовался ее дочерью), остановилась все же на князе, хотя обычно придерживалась правила «синицы в руке». Алине князь Янковский тоже пришелся больше по душе.

Приехала и графиня Раднецкая, - и вновь поразила Аню своей безупречной красотой. Графиня также была прекрасной музыкантшей и, по просьбе Льветарисны, обещала сыграть несколько новомодных произведений.

Но сначала выступила Алина; у нее был высокий, необыкновенно чистый голос; она заворожила слушателей, ее не отпускали, и ей пришлось петь и петь, пока, наконец, тетушка не вмешалась и не попросила дать племяннице передышку.

Аня с наслаждением поднялась из-за рояля, уступив его графине Раднецкой. И в этот момент к ней подошли Льветарисна и невысокий, плотный человек в наглухо застегнутом сюртуке.

- Аня, это Андрей Иннокентьевич Нащокин, - представила его тетя. Аня сделала книксен. Нащокин поклонился. Сверкнул лысый череп, прикрытый несколькими оставшимися от прежней шевелюры прядями. У Нащокина было добродушное, свежее, будто только что умытое талой водою, лицо с мягкими чертами, на котором несколько странно смотрелся крючковатый нос. Но с этим лицом странно дисгармонировали глаза – светло-голубые, под тяжелыми веками и лишенные ресниц, они казались голыми и льдистыми.

- Необыкновенно рад знакомству с вами, Анна Ильинична, - сказал Нащокин, слегка растягивая слова, - как человек, привыкший, что его будут слушать со вниманием и не перебьют. Голос у него был мягкий и тихий.

Льветарисна под благовидным предлогом оставила Аню и Андрея Иннокентьевича. Аня, впрочем, была уверена, что он не станет в первую же минуту знакомства говорить о своих чувствах; но она несколько ошиблась.

- Я имел удовольствие видеть вас несколько дней назад в Зимнем, - сказал Нащокин и добавил с добродушной улыбкой: – Вы танцевали с графом Раднецким.

- Да, вы правы.

- Вы прекрасно вальсируете.

«Да неужели?»

- Благодарю вас.

- Не стоит. Это не комплимент, - констатация факта. Я, знаете ли, равнодушен к танцам, но люблю наблюдать, как этим занимаются другие.

- Вот как?

- В медленных танцах, подобных вальсу, музыка и плавные движения расслабляют, и тогда многое можно прочитать по лицам партнеров.

Аня вспомнила должность Андрея Иннокентьича: чиновник по особым поручениям. Уж не шпион ли он?

- Вы намекаете, что на лицах моем или графа Раднецкого во время вальса что-то прочли? – спросила она спокойно.

Он развел пухлыми ручками.

- Увы. Я видел лишь то же, что и все: что вы бросили графа прямо во время танца посреди залы.

- Мне стало нехорошо, - резче, чем собиралась, сказала Аня.

- О, конечно. Головокружение во время вальсирования – дело естественное, - промолвил с тою же добродушной улыбкой Нащокин, но Аня решила, что он нисколько не поверил в ее объяснение.

- Я, Анна Ильинична, человек деловой, прямой и откровенный, - сказал он, видимо, желая сменить тему. – В определенных кругах меня хорошо знают. Да я и сам знаком с вашим батюшкой, Ильей Иванычем, правда, шапочно. И матушку вашу покойную знавал, Софью Михайловну. Соседствовал с ее родителями в–ской губернии. Простите, понимаю, что затронул струну болезненную; но, уверен, Марья Андреевна полностью заменила вам мать, и вы нашли в ней самую любящую и нежную родительницу.

Аня отвечала, что так и есть. Маму она почти не помнила; ей не было четырех, когда та скончалась, - но об этом она не стала говорить.

- Я вдовец, бездетен, - продолжал Нащокин. – Достаточно обеспечен, хоть и не богач. Вторая женитьба давно входила в мои планы. Но к этому вопросу, как вы понимаете, необходимо подходить серьезно и обстоятельно. Увидев вас, Анна Ильинична, я подумал, что, возможно, нашел ту, которая станет мне верной спутницей… О, нет, я понимаю, что вы хотите сказать, - добавил он, видя, что Аня хочет что-то ответить. - Но давайте не будем торопиться. Поспешные решения не есть хорошие решения, не так ли? Я должен приглядеться к вам, вы – ко мне. И, ежели мы оба сочтем, что наш брак приемлем, тогда уже вернемся к этому разговору.

Аня вынуждена была дослушать его до конца, пылая негодованием. До чего же он самонадеян, если решил, что она тут же согласится выйти за него! И насколько же уверен в своей правоте… Очень неприятный тип!

- Я полагаю, что к этому вопросу, Андрей Иннокентьич, мы никогда не вернемся. Я не собираюсь выходить замуж; во всяком случае, пока не встречу человека достойного.

- Такого человека вы уже встретили, Анна Ильинична, и видите его перед собою. Что же касается того, что вы не хотите выходить замуж, - сию фразу я слышал от многих девиц; и она нисколько не может обмануть умного человека. Замужество есть сокровенное желание всех представительниц вашего пола; а те из вас, кто отрицает это, хотят, я уверен, наиболее. – И он сладко улыбнулся, будто произнес некую остроумную вещь.

- В таком случае, - улыбнулась не менее сладко Аня, - я являюсь редчайшим исключением из правила умных людей. Я, действительно, не думаю о замужестве.

- Госпожа Березина, ваша добрая матушка, сказала мне несколько иное, когда я имел честь беседовать с нею об вас, - заметил Нащокин. Аня задохнулась от возмущения: так, значит, он не только с Льветарисной говорил, но и с Марьей Андреевной?!

Она уже хотела высказать ему, что думает, но зычный голос Льветарисны позвал ее:

- Анюта! Аня!

Оказалось, Алину снова просят спеть; Аня нужна была за роялем. Она молча наклонила голову и поспешила к инструменту, радуясь, что избавилась от этого неприятного человека.

…Алина была в ударе; она пела и пела; Ане пришлось сосредоточиться на игре и выкинуть на время из головы Нащокина. Она только погрузилась полностью в музыку, как вдруг краем глаза увидела сбоку от себя чью-то фигуру, показавшуюся знакомой… Она повернула голову – и чуть не упала со стула. Там стоял граф Раднецкий.

Пальцы Ани одеревенели и ударили не по тем клавишам.

В ясный звонкий голос Алины ворвался посторонний резкий звук, нарушивший гармонию. Пение замерло на высокой чистой ноте трудного пассажа; Алина покраснела от злости и бросила на Аню взгляд, не обещающий старшей сестре ничего хорошего.

- Ах, какая неприятность! - сказал по-французски князь Янковский, - испортить такую чудесную ноту, такой великолепный пассаж! Мадемуазель Алина, я в отчаянии, что это случилось. Я бы скорее согласился дать отрезать себе руку, чем прервать ваше пение.

«Руку, скорее всего, отрежут мне, - мрачно подумала Аня, вставая и тщательно избегая смотреть на Раднецкого. – Во всяком случае, мои неловкие пальцы - точно».

Она поймала взгляд Марьи Андреевны - и убедилась в том, что ее ждут большие неприятности. Маменька и Алина, конечно, уже утвердились во мнении, что она сбилась нарочно.

Вечер был испорчен - для Ани окончательно. Ей хотелось уйти в свою комнату, остаться одной… Она направилась к выходу из комнаты, но была остановлена вопросом:

- Анна Ильинична, могу ли я поговорить с вами?

Голос Раднецкого заставил ее вздрогнуть. Боже, как же она ненавидела этого человека! В этот миг особенно.

- Нет, не можете, - процедила она. – Оставьте меня в покое, ваше сиятельство.

Он шагнул к ней так, что встал совсем близко; она остро почувствовала его высокий рост, силу и физическое превосходство… И угрозу, исходящую от этого крупного мужчины. «Кровь в Раднецких кипучая, чуть заденут их гордость», - вспомнились ей слова Льветарисны.

Она быстро сделала шаг назад. Но граф тоже отступил; он отошел от нее; через полминуты Аня услышала, как он вдруг предложил Алине аккомпанировать ей. Алина согласилась; Раднецкий сел за рояль, и пение возобновилось. Он играл прекрасно; Аня невольно остановилась послушать и поняла, что он куда более искусный музыкант, нежели она.

Алина, когда играла старшая сестра, сосредоточивала все внимание на князе Янковском; но теперь она смотрела лишь на того, кто аккомпанировал ей; лицо ее заалело от прилившей к щекам крови, в голосе появились новые, грудные нотки, которых Аня до этого ни разу не слыхала.

Она вдруг передумала уходить. Опустилась на диванчик и начала слушать пение младшей сестры…



- Вам, правда, понравилось?

- О, да. Вы пели очаровательно.

- Ваша жена, наверное, тоже поет?

- Только по-итальянски. Вы же исполнили целых две русские песни, - и тем покорили меня навек.

- Вы шутите, ваше сиятельство?

Раднецкий улыбнулся. В Алине было столько непосредственности и ребячества, что он не мог сдержать улыбку.

Кроме них, в комнате никого не было. За полузакрытою дверью слышались смех, звон бокалов и шелест женских платьев. Алина увлекла (или завлекла?) его сюда после своего концерта, под видом того, что хочет показать ему ноты с каким-то романсом. Сергей чувствовал, что это лишь предлог, но ему было любопытно, чего же хочет от него эта красивая девочка.

- А моя сестра вела себя так отвратительно и чуть все не испортила! – воскликнула гневно Алина. – Вы заметили, как она сбилась? Это была не случайность, она сделала так нарочно!

- Заметил, да.

- И знаете, из-за чего?

- Думаю, догадываюсь.

- Вы очень проницательны. Да, она это сделала, чтобы досадить мне. Из зависти. Она очень завистливая и злая.

- Мне так не показалось.

- О! Вы плохо Аню знаете. Она всегда такой была. С детства. Мама относилась к ней, как к родной дочери, но…

- Разве Анна Ильинична – не дочь Марьи Андреевны? – удивился Раднецкий.

- Нет. Моя мама вышла за моего папу, когда Ане было шесть. С самого начала мама старалась стать ей настоящей матерью, но все было бесполезно. Она кажется кроткой и милой, - со стороны. Но это только видимость. Она бессердечная, жестокая и злая.

- И, вероятно, безрассудная?

- Вот-вот. Это правильное слово – безрассудная, - кивнула Алина.

Раднецкий на мгновение задумался. Кое-что в характере Анны Березиной, мнение о котором у него начало складываться после столь короткого, но значимого для обеих сторон, знакомства, совпадало со словами Алины. Но все же она оставалась еще очень во многом загадкой…

- Но скажите мне, - сказала Алина, сверкая глазами, - вы пригласили танцевать на бале в Зимнем Аню, потому что вас попросила о том Елизавета Борисовна, или… чтобы привлечь мое внимание?

Эта юная кокетка слишком много о себе воображает, - подумал Сергей. Однако она ему нравилась. Даже в ее злости на старшую сестру было что-то до того детское и наивное, что он не мог пенять ей на это.

- Второе ближе к правде, - ответил он. Алина вдруг шагнула к нему и забросила ему на плечи руки.

- О, я так и думала… – пробормотала она. – Ну, что же вы стоите? Поцелуйте меня!

Раднецкий не мог не признаться себе, что ему хочется поцеловать ее; но он бы, конечно, устоял, не увидь он в дверях Аню. Что-то необъяснимое завладело им; может быть, он захотел посмотреть, как отреагирует она на это, или вдруг испытал желание вызвать в ней ревность. И он прильнул к подставленным ему губам Алины…

Увы, там была не одна Аня. Там была еще и его жена. И, когда он поднял голову, то увидел два полных ярости взгляда. Впрочем, на один из них ему было, как говорила сама Ирэн в припадках злобы, наплевать. А вот второй…

Алина вскрикнула, покраснела как рак и опрометью выскочила вон. Аня резко повернулась и последовала за младшей сестрой. Ирэн же вошла в комнату.

- Вам, я вижу, надоели шлюхи, и вы начали соблазнять невинных девиц из благородных семейств? - спросила она задыхающимся от сдерживаемой злобы голосом.

- Мне надоела одна шлюха. И вы прекрасно знаете, кто она, мадам, - он отвесил ей насмешливый поклон.

- Не смейте меня оскорблять! – взвизгнула Ирэн. – Вы - скотина! Свинья!

- Научитесь хоть эти слова произносить по-русски. Получится звучнее, уверяю вас.

- Всё, - она кусала губы, стараясь не сорваться, - хватит! С меня довольно! Я пойду к государю. Он все узнает об Николя.

- Что вы сказали, мадам? – он в один миг оказался перед ней и схватил ее за плечи. – Что вы сказали?

- Что я пойду к императору и выдам вашу тайну!

- Это не моя тайна, а наша! – Сергей грубо затряс ее. Ее голова замоталась на изящной шее. С каким удовольствием он бы сомкнул на этой шейке пальцы - и… – Наша - и нашего сына тоже! Вы хотите свести его в могилу? Вы - никудышная мать, но хоть какие-то чувства к мальчику в вас должны еще остаться. Вы не посмеете!

- Еще как посмею, - прошипела она. – Если только это способно укротить вас, то посмею!

Он отпустил ее. Он видел, что она боится его; но бешенство ее было больше страха.

- И чего вы хотите от меня? – хрипло спросил он.

Она с торжеством усмехнулась:

- Так-то лучше. Многого я не хочу, поверьте. Лишь того, чтобы вы стали верным любящим мужем. И мы, наконец, стали настоящей семьей.

- Хорошо, - Сергей понимал: она припирает его к стене. Но мысль о Коле и о том, что ждет его после того, как император узнает правду, леденила душу. Что угодно – но не это! – Я обещаю вам, что больше женщин в моей жизни не будет. Что я буду относиться к вам уважительно, что никогда больше не подниму на вас руку и не оскорблю вас, - медленно, почти по слогам, произнес он. - Вы этого желаете, мадам?

- Не совсем, - медовым голосом сказала Ирэн. – Вы обещаете мне, что в вашей жизни не будет женщин? Но я этого не требую. Вернее – я требую, чтобы была, но только одна. Я.

Кажется, она все же доведет его до исступления…

- Это невозможно.

- Серж, неужели это так тяжело для вас? Для вас, который столь безгранично, самоотверженно любил меня? Неужели та наша единственная ночь могла убить это потрясающее, глубокое, как море, чувство? Я не верю в это!

- Этому не бывать, - глухо повторил Раднецкий.

- В таком случае, - завтра же я поеду в Зимний и все расскажу государю! О том, что Николя…

- Тварь! – не выдержал Сергей. – Если только ты посмеешь… Если только я узнаю, что ты сказала хоть слово о моем сыне, - я убью тебя! Клянусь честью, убью!

Он вышел, хлопнув дверью. Женщина, стоявшая за ней, едва успела отскочить в сторону. Но граф не заметил ее; ненависть и ярость клокотали в нем.

Он немедленно откланялся и поехал на Итальянскую, к Ольге. К чертям собачьим переодевания и нелепые маски! Он больше не станет скрывать своих отношений с ней. Пусть все знают, что граф Раднецкий предпочитает проституток своей красавице-жене!



«Мой любимый Андрей! У меня сегодня был очень тяжелый вечер. Я снова видела Р., он был у нас в гостях. Этот человек совершенно лишен чести и совести. Он поцеловал Алину прямо у меня на глазах и на глазах своей собственной жены! У меня было впечатление, что он поступил так нарочно.

Еще меня познакомили с господином Нащокиным. Очень неприятный тип. Кажется, маменька и Льветарисна прочат его мне в мужья. Ни за что!

Но это еще не все. Когда Р. ушел, его жена осталась. Вскоре гости начали расходиться, мы провожали их. Алина в один момент куда-то исчезла. Вдруг мы услышали с Льветарисной крики. Бросились на них… и застали ужасную сцену: графиня Р-я вцепилась бедняжке Алине в волосы. Она была словно безумная. Мы с Льветарисной еле оттащили графиню от Алины. Прибежала и маменька. Р-я изрыгала проклятия и кричала, что Алине не видать ее мужа. Еще она что-то говорила про государя и про то, что она ославит Алину так, что ее никто не возьмет замуж. Марья Андреевна и Льветарисна просто оторопели; одна я понимала, почему графиня так взбесилась.

Еще хорошо, что гостей и слуг поблизости не было, - это же могло окончиться таким жутким скандалом!

Наконец, Льветарисне удалось кое-как успокоить Р-ю, и она уехала. Маменька начала расспрашивать Алину о причинах ярости графини, но моя сестра, конечно, молчала. Я тоже сделала вид, что ничего не понимаю.

Когда я легла спать, я слышала, как маменька вошла в спальню Алины, и они там долго говорили. Алина плакала, Марья Андреевна ее утешала. Конечно, Алина виновата; я видела, что она вовсе не сопротивлялась, когда Р. ее поцеловал. Но она еще такое дитя. Она ничего не знает о жизни. Надеюсь, это послужит ей уроком, и впредь она будет осторожнее в словах и поступках.

Неужели Р-я выполнит свою угрозу?? Вряд ли. Ту сцену видели лишь она и я; я буду, естественно, все отрицать, если меня спросят. А ей одной не поверят.

Но мне пора ложиться. Еще только два слова: я решилась.

Твоя навек, Аnnette».



9.

На следующий день вместо извинений из особняка Раднецких было доставлено приглашение Льветарисне и ее родственницам на бал, который должен был состояться через два дня. Письмо было подписано графиней Ириной Раднецкой.

Сердце Ани быстро забилось, когда тетушка прочла вслух это послание. Лучшего случая у Ани могло больше не быть. Значит, это произойдет там. Время пришло.

- Мы, безусловно, примем приглашение, - сказала Марья Андреевна. – Не так ли, Алина? – она со значением посмотрела на дочь.

- Да, матушка, - ответила та тихо. Она вообще в этот день была не похожа на себя; куда исчезли ее заносчивость, уверенность в себе? Скромная, робкая, благовоспитанная девушка.

- Вы уж Ирэн простите за вчерашнее, - сказала Льветарисна. – Нервы у нее шалят. Все из-за Коленьки. Она мать, разлука с сыном для нее настоящая трагедия.

- Конечно, мы все понимаем, - довольно натянуто улыбнулась Марья Андреевна. – Я надеюсь только, что графиня больше не позволит себе подобного. Напасть на невинного ребенка, безо всякого повода, - тут уж не просто нервы расшалились, тут болезнь посерьезнее… – и обернулась к вставшей падчерице: - Аня, постой. Ты куда? Я хотела с тобою побеседовать.

- Да, маменька. – Аня догадалась, о чем пойдет речь; но избегать этого разговора было глупо.

- Об господине Нащокине. Ты с ним вчера говорила. Как он тебе показался?

- Он человек неглупый…

- Брось, дорогая, - поморщилась Марья Андреевна. - Дело не в его уме. А в том, что ты ему понравилась, и он, кажется, не прочь взять тебя в жены. Он об этом вел речь?

- Он сказал, что брак входит в его планы, - медленно и осторожно произнесла Аня. И добавила, в надежде, что это расхолодит маменьку: - Но что жену он будет выбирать очень тщательно.

- Не сомневаюсь в том, - кивнула маменька. – Однако, раз уж ты привлекла его внимание, надо сделать все, чтоб его выбор остановился на тебе. Ты же понимаешь, что такой шанс нельзя упускать. Он с положением, не стар, достаточно обеспечен. В твои двадцать четыре и с твоей внешностью ты уж не сыщешь более достойного кандидата.

Аня слушала аргументы маменьки молча, не возражая. В конце концов, все это было правдой; ей нечего было рассчитывать на лучшую партию.

- Так что, дорогая, надеюсь, ты сделаешь все, что в твоих силах, чтобы он женился на тебе, - закончила Марья Андреевна. – Ты знаешь, как я желаю твоего счастья.

- Да, маменька, - кротко ответила Аня. Спорить с Марьей Андреевной было бесполезно. Да и небезопасно. Рассердившись на Аню, она могла запретить падчерице поездку на бал к Раднецким. А этого нельзя было допустить ни в коем случае. Конечно, Аня была совершеннолетняя и могла появиться на балу и без маменьки и сестры; но это было бы, во-первых, нарушением этикета, а, во-вторых, могло привлечь к ней лишнее внимание. А именно внимания она стремилась в этот столь важный для нее день избежать.

- Вот и умница, - благосклонно улыбнулась Марья Андреевна. – Иди сюда, дорогая, я поцелую тебя. - Она коснулась тонкими холодными губами лба Ани. – Елизавета Борисовна, правда, у меня прекрасные дочери?

- Истинная правда, - отвечала тетушка, тем не менее, внимательно приглядываясь то к Алине, то к Ане. – Нам с Дмитрием Иванычем, будь земля ему вечно пухом, детей бог не дал, но мне Анюта и Алиночка как родные. Алиночка, а что ты о князе Янковском думаешь? Приглянулся он тебе али нет?

- Князь – прекрасная партия, Елизавета Борисовна, - не дав дочери и слова сказать, произнесла Марья Андреевна. – Мы вам очень благодарны за это знакомство и надеемся, что оно принесет свои плоды, и в самом ближайшем будущем.

- Дай-то бог, дай-то бог…



«Любимый мой Андрей! Это случится завтра. Р. получит по заслугам!

Сегодня у нас снова был Нащокин. Я, кажется, не писала тебе, что он похож на шпиона? Он вел себя странно. Говорил со мной о Р. У меня такое чувство, что он подозревает о моих намерениях. Я его боюсь. Странно, что его тоже зовут Андреем, это прекрасное имя к нему совершенно не идет.

Твоя навек, Аnnette».



Раднецкий прохаживался по своему кабинету, заложив руки за спину. Бал, который должен был состояться нынче вечером, раздражал его. Какого черта Ирэн это понадобилось? Раднецкие всегда устраивали летний бал, после Пасхи; это была традиция, - и вдруг Ирэн решила нарушить ее.

А он, как назло, не на службе. И ему придется присутствовать на этом вечере. Интересно, государь тоже приглашен? Впрочем, Сергей бы очень удивился, если б нет…

Он дернул сонетку и велел явившемуся лакею сходить к ее сиятельству и, - если, конечно, она у себя, - попросить список приглашенных.

В ожидании он продолжал мерить шагами комнату. Ирэн после их последнего разговора вела себя тише воды, ниже травы. Но он не обманывался этим мнимым спокойствием. Она всегда обладала бурным темпераментом; а в последние годы вспышки резких перемен настроения участились особенно. Она могла необычайно развеселиться, а затем, чрез несколько минут, впасть в полнейшую меланхолию; или же: вот она, только что была ласкова и нежна, - а мгновением позже, раздражившись из-за какого-нибудь пустяка, разъярилась и превратилась в настоящую фурию.

И при этом – она плохо контролировала себя, становилась мало управляема. За несколько последних лет Ирэн сменила не меньше восьми горничных; они не могли вынести характер госпожи, к тому же, жена не брезговала рукоприкладством. К счастью, нашлась одна - Таня, которая служила у Ирэн уже шесть месяцев и безропотно терпела тиранство хозяйки.

Сергей не мог слишком надеяться, что его обещание убить жену, если она проговорится, подействует на нее. Если она впадет в бешенство, - ее ничто не остановит. И будет ли смысл выполнять свою клятву, если все будет уже раскрыто?

Он надеялся больше на то, что в ней все же есть хоть небольшое чувство к сыну; что она понимает, как может все обернуться, если император узнает их совместную тайну. «Коля слишком слаб и болен, малейшее волнение вредно для него. Неужели Ирэн сможет рискнуть его здоровьем ради сомнительной надежды вернуть любовь государя?»

Но Сергей знал, что она сможет. Что она по-детски наивно верит, что холодность к ней его величества временная и не продлится долго. Она много во что верит; например, что, затащив мужа к себе в постель, сделает их настоящей семьей… Раднецкий брезгливо поморщился.

Он долго думал на самом деле над предложением Ирэн. Забавно: любой другой мужчина на его месте, менее щепетильный, - а, возможно, и более, - отбросив все сомнения, с радостью шагнул бы в объятия прекрасной графини. Но он, Сергей, не может. К тому же, даже если б он и принял условие жены, это не обеспечило бы сокрытие тайны; шантажисты никогда не останавливаются; последовали бы новые требования, еще более унизительные; еще и еще… И в результате, - Ирэн бы все равно однажды сорвалась и рассказала государю.

Но сейчас риск открытия тайны был велик как никогда. Сергей думал над тем, как избежать этого. Изолировать жену? Отправить в деревню? Но она там не останется; с ее характером, если ей взбредет в голову, пешком и хоть голая, хоть по снегу, пойдет в Петербург. Запереть ее в собственном доме? И долго ли это останется в тайне? Он, конечно, сможет какое-то время говорить, что Ирэн захворала и потому не появляется в свете; но, в конце концов, правда всплывет наружу; от слуг такое не скроешь, а потайных комнат в особняке нет.

Был еще один выход, и о нем тоже думал Раднецкий: призвать врачебный консилиум, который признает Ирэн нервнобольной, и отправить ее, пусть насильно, в лечебницу, лучше всего – куда-нибудь за границу, - конечно, с ведома и одобрения императора.

Раднецкий знал, что жена и государю устраивает сцены; она сама говорила об этом. Он был почти уверен, что его величество согласится с таким решением. Но это лишь оттянет неизбежное; в один прекрасный день Ирэн вернется, и тогда…

Если только не объявить ее вообще сумасшедшей и спрятать в доме для умалишенных. Но на это Сергей не мог пойти. Это было бы такой подлостью; и к тому же надо думать о Коле: когда-нибудь он узнает о матери и о том, где она; и что будет дальше?..

Вошел лакей и подал графу список. Раднецкий быстро, почти мгновенно, - сказывалась флигель-адъютантская привычка просматривать много длинных, часто невразумительных, документов, - пробежал глазами по густо исписанным листкам.

Березины! Они тоже приглашены. Он с крайним неудовольствием вспомнил поцелуй с Алиной и Анну Березину, застывшую в дверях. Какого черта он позволил себе такую вольность? Ведь мог войти кто угодно; Сергей мог испортить репутацию этой девицы навеки, - и все из-за секундной прихоти.

А Анна… Какие у нее были глаза! Ей надо чаще злиться, - тогда они становятся такими большими, бездонными, темными… Он вспомнил ее лицо, удивленно полураскрытые губы. Интересно, каковы они на вкус? Алина совсем не умеет целоваться; а Анна? Она не такая молоденькая; был ли кто-то, кто научил ее целоваться?

Он вдруг ощутил какое-то неприятное чувство, подумав об этом. Чем-то похоже на ревность… Смешно; и откуда? Она маленькая, худенькая, почти невзрачная. А у него – красавица-жена, да и до нее сколько было прекрасных женщин в его жизни!

Правда, с тех пор, как он близко узнал Ольгу Шталь, он встречался лишь с ней. Хотя она не раз предлагала ему своих лучших девушек, иные из которых были просто ослепительны. Но, наверное, права пословица: обжегшись на молоке, дуешь на воду. В Сергее эти девушки не пробуждали никаких чувств; даже более того, - чем они были прекраснее, тем меньше ему их хотелось.

Может, поэтому его немного – чуть-чуть – тянет к Ане Березиной? Или виною в том ее секрет, которого он так и не узнал? Скорее всего, последнее, - решил Сергей. Он все еще жаждал разгадать загадку Анны, но не представлял, как. У него была мысль, что что-то знает Алина; но из ее слов стало ясно, что между сестрами нет особой близости. Анина мачеха, тем более, не могла быть посвящена в секрет падчерицы.

…Возможно, Сергею еще импонирует то, что он ощущает в Анне страстную натуру. Тут он тоже обжегся на Ирэн; но – что делать, если ему всегда нравились темпераментные женщины? Анна такая, он чувствует это: взрывная, дерзкая, горячая.

Ольга Шталь совсем иная: веселая, добродушная, покладистая. С ней можно отдохнуть душой; но есть в ней и то, что ему немного претит: истинно немецкая расчетливость, рассудочность. Несмотря на то, что отношения между ними самые дружеские, она никогда не отказывалась от денег, которые он ей давал.

«Вы, русские, странные, - сказала она Сергею как-то, - у вас душа на распашонку…»

«Нараспашку, Ольга», - рассмеялся он ее ошибке.

«Да. Нараспашку. Плохо. Почему? скажу. Деньги – это главное в отношениях. Вы говорите: меж друзей нет расчетов. Если я – твой друг, и тебе нужны деньги, я дам тебе деньги так. Понимаешь? Не в долг, а так. Что дальше? Тот, кто дал, думает: а мог бы и вернуть. Тот, кто взял, думает: надо вернуть бы, совесть грызает. Что дальше? Дружба нарушена, злые мысли, плохие чувства. Нет друзей. Друзья становятся врагами».

Сергей спорил с Ольгой, говорил о бескорыстии в дружбе, но понимал, что где-то она и права. Во всяком случае, она смотрела на мир и видела его без прикрас; жизнь многому научила Ольгу, она родилась в бедной семье и долго и трудно шла к своему нынешнему положению.

Сергей говорил с нею и об Анне Березиной. Что, по ее мнению, двигало этой девушкой? Ольга сказала, что только какое-то очень сильное чувство могло заставить девушку из благородной семьи переодеться в мужское платье и пойти на такую отчаянную авантюру. «Это или любовь, или ненависть, Сергей; больше ничего не может быть».

Раднецкий считал так же. Но что – любовь или ненависть? Порой ему казалось, что Анна, действительно, влюблена в него. Порой – наоборот.

Как могла она в него влюбиться? Они не были знакомы, хотя от Елизаветы Борисовны он знал, что Анну привозили четыре года назад на ярмарку невест в Москву, и он вспомнил, что тоже был там в это время. Она могла увидеть его где-нибудь.

Сергей знал, что любовь с первого взгляда, в которую многие не верят, бывает, - так произошло с ним самим, когда он впервые увидел Ирэн. Так почему Анна Березина не могла вдруг влюбиться в него, даже не поговорив с ним, просто встретив однажды?

Еще невозможнее была ее ненависть к нему. За что? Почему? У них не было никаких точек пересечения…

Сергей еще раз пробежал глазами по листкам. Нащокин Андрей Иннокентьевич. Забавно – это имя в самом конце списка, и он не заметил его в первый раз. Такое же незаметное имя, как и человек, носящий его. Однако… Раднецкий нахмурился.

Около полугода назад, в августе, в петергофском парке, были бал-маскарад и фейерверк. На этом последнем случилось маленькое, никем практически незамеченное, происшествие: одного из участников праздника в толкучке ударили ножом в бок.

Удар, по счастью, оказался не смертельным и не задел важных органов, пройдя вскользь по ребрам; но чрезвычайно важным было то, кем был пострадавший. То был сам император, одетый казаком. Напавший на него – некто, одетый гусаром, - скрылся.

Государь, едва его увели во дворец и перевязали, немедленно велел провести тщательное расследование и найти виновного или виновных; естественно, он поручил держать нападение на него в строжайшей тайне.

Под подозрение попали все те, кто знал, какой костюм будет на его величестве на маскараде; таковых было всего несколько человек, и среди них, естественно, флигель-адъютанты его величества.

Раднецкий в тот несчастный день был не на службе, и потому вызывал большее подозрение, чем офицеры, присутствовавшие на маскараде официально. Его несколько раз допрашивали; было плохо и то, что алиби у него не было. Ирэн также была в Петергофе, а он почти целый день провел с Ольгой в Павловске. Они катались на лодке, устроили пикник и занимались любовью под открытым небом. Но впутывать в это дело Ольгу Раднецкий не мог, как не мог признаться в связи с хозяйкой борделя; да и кто поверил бы словам женщины такого пошиба?

Как узнал Сергей от одного их сослуживцев, когда государя ударили ножом, он стоял рядом с некой, одетой одалиской, женщиной и держал ее под руку. А Раднецкому было случайно известно, что к петергофскому празднику для Ирэн шили восточный наряд.

И это тоже было плохо: удар ножом могли, в конце концов, приписать просто чьей-то пьяной выходке, а не политическому мотиву, - но тут возникала версия и ревности.

Все знали, что Раднецкий очень ревнив. И, если кто-то узнал в стоявшей рядом с императором женщине графиню Раднецкую…

Хотя вряд ли. Государь был очень осторожен, и об его связи с Ирэн никто не знал, кроме нескольких самых приближенных к нему людей, умеющих держать язык за зубами. Конечно, он сам заподозрил своего флигель-адъютанта.

Потому Сергея и вызывали на допросы куда больше, нежели всех других офицеров. Он чувствовал себя униженным; то была вторая пощечина от императора; первую он получил, женившись на тайной любовнице его величества.

В конце концов, однако, допросы прекратились; но Сергей чувствовал: что-то изменилось в отношении к нему государя. Появились холодок, отчуждение.

…И появился Нащокин. Он начал бывать везде, где и Раднецкий. Не сразу Сергей ощутил присутствие этого человека в своей жизни. Нащокин был незаметен и тих. Он нигде не высовывался, не повышал голоса, не делал резких движений. Но все же граф, как опытный охотник, почувствовал слежку. И в один прекрасный день понял, кто преследует его…

И вот – в перечне приглашенных на этот вечер вновь фигурирует имя Нащокина. Безусловно, жена получила приказ от государя включить в список этого человека; иначе лицу его ранга ни за что бы не получить приглашение в дом Раднецких; Ирэн всегда очень тщательно отбирала всех гостей…

Сергей положил на стол бумаги, опустился в глубокое кресло. Что ж, бал так бал. Нащокин так Нащокин. К чертям его собачьим! Он не будет даже думать об этом ничтожном шпике.

Лучше он подумает об Анне Березиной. Быть может, сегодняшним вечером ему удастся еще раз поговорить с ней? Но, скорее всего, она постарается изо всех сил избегать его. Посмотрим. Ждать осталось недолго.



» Ч.1, гл. 10-12



10.

- Ты, Серж, уж прости меня, старуху, за откровенность, с женой обращаешься дурно.

Елизавета Борисовна расположилась в кресле с высокой спинкой в кабинете Раднецкого. Она нарочно заехала днем, чтобы поговорить с ним об Ирэн. И сейчас с неудовольствием наблюдала, как изменилось его лицо, каким оно стало суровым и замкнутым.

- Что вы имеете в виду, тетушка? – холодно осведомился он, присаживаясь на край стола и машинально вертя в пальцах ключ от сейфа, откуда только что достал важные бумаги, прибывшие ночью с курьером его величества.

- А то сам не знаешь. Характер у нее испортился, она нервная стала, чуть не на людей кидается. А все почему?

- И почему же?

- Сын у нее. За него переживает, душа у нее болит. А ты при себе ее держишь, будто эгоист последний. Отпусти ее в Крым хоть на пару месяцев. Дай с Коленькой повидаться, сердцем отойти.

- Это она вам сказала, что я не пускаю ее в Гурзуф? – резко спросил Сергей.

- Она молчит, да я в ее глазах все читаю. Она страдает, в них слезы стоят постоянно. Как можно так пренебрегать чувствами любимой женщины, Серж? Да, мужчины обычно все такие: ничего не видят, кроме себя, пока им не скажут. Но ты-то, ты! – Она яростно, будто штыком, затыкала в его сторону длинным пальцем. - Ты ведь так ее любишь, - и не видишь, как она несчастна здесь? Поверить не могу.

- Что она несчастна, я догадывался, - медленно, и как будто даже с легким оттенком иронии, произнес граф. – Но вот из-за чего, - на это вы, Елизавета Борисовна, только сейчас мне открыли глаза.

- Да ты будто насмехаться вздумал? Над Ирэн, что ли? Иль уж не любишь ее совсем? – Она даже привстала и вцепилась ему в лицо напряженным взглядом. – Правду говори!

- Люблю, - твердо и сразу выговорил он.

- Если любишь, как можешь так поступать с нею?? Она же мать! Что для нее дороже, по-твоему, чем собственное дитя? Коля там совсем один. Много ли она его навещала за эти годы? Четыре, пять раз?

- Два, - сказал он, омрачаясь лицом. Генеральша вскинулась:

- Вот видишь! Два! И кто виноват? Ты! Почему держишь ее при себе, почему не отпускаешь чаще?

- Я исправлюсь, тетушка, и в самом ближайшем будущем, - вновь делая холодный вид, ответил ей Сергей. – Как только сойдет снег, и дороги наладятся, Ирэн поедет в Крым к Коле. Вы совершенно правы: свидание с сыном и перемена климата ей необходимы. Это укрепит ее нервы.

- Ну, вот так бы сразу! Это другое дело, - откидываясь на спинку кресла, сказала удовлетворенная генеральша. – Только не забудь, друг мой, что обещал сейчас.

- Не забуду, не беспокойтесь.

- Вот мой покойный Дмитрий Иваныч…

Он указал на лежавшие на столе бумаги (сверху находился плотный конверт с императорской печатью и грифом «Совершенно секретно»):

– Тетушка, прошу прощения: у меня много работы, и до вечера я должен ее сделать.

- Что-то срочное?

- Да, очень.

- Понимаю… – она начала вставать, но вдруг приостановилась:

- И еще, Серж.

- Да?

- Касается моих гостий. Березиных. Ты, друг мой, при Ирэн, да и вообще, особо с ними не заигрывай. Она ревнует, волнуется. Понимаю, что ты не со зла, но девушки молодые, им замуж надо, а ты - женатый мужчина. Они под моей опекой, я за них отвечаю, и краснеть перед их матерью, да и перед всем петербургским светом, не хочется. Только не говори ничего, - я же видела, как ты с Алиной Березиной любезничал.

- Больше такого не повторится, обещаю вам и это, тетушка, - усмехнулся Сергей.

- Вот и славно, - генеральша, наконец, поднялась и протянула ему руку, которую он с готовностью поцеловал. – До свидания, мальчик мой, до вечера. И помни, о чем я тебя просила.

- Непременно.

- И не провожай, не надо, раз дела у тебя.

Едва за тетушкой закрылась дверь, Сергей в бешенстве смахнул со стола бумаги, и они рассыпались по всему кабинету. Почему он должен был выслушивать все это, как провинившийся мальчишка?! О, как часто ему становилось мерзко, что он играет роль любящего мужа, и никто не догадывается об истине! И сегодня он снова испытал это отвратительное чувство. В бессильной злобе он метался по кабинету, кусая костяшки пальцев.

Значит, Ирэн страдает в разлуке с сыном?? Так они думают? Он горько усмехнулся. Да, она была в Гурзуфе всего два раза: в первый пробыла там лишь день, вернулась в жутком состоянии, рыдала, чуть не билась головой о стены. Коля был тогда особенно плох, ему было меньше года, врачи считали, что едва ли он выживет.

Во второй раз они отправились вместе, когда Коле было три; и тогда Раднецкому еле удалось уговорить ее поехать. Эту поездку он вспоминал с содроганием. Ирэн всю дорогу в Крым плакала и повторяла, как она страшится этого свидания; не помогали никакие уговоры и убеждения, она выглядела так, будто едет не к живому сыну, а к его гробу. Сергей, в конце концов, начал просто и сам бояться встречи Коли и его матери; он даже думал оставить жену где-нибудь на полдороге и ехать дальше один.

Он опасался не зря: Ирэн, конечно, пыталась сдерживаться при Коле, но выглядела до того натянутой и неестественной, что даже напугала сына, остро чувствующего все настроения взрослых. А, едва Сергей увел ее, - ударилась в жуткую истерику, хотя, на взгляд Раднецкого, Коля выглядел гораздо лучше, нежели прежде.

Они вынуждены были поселиться в гостинице, и больше Ирэн не навещала Колю, Сергею приходилось каждый раз находить отговорки для сына, почему она не пришла. Это было тягостно и невыносимо – лгать ребенку, ведь он так мечтал о том, как приедет мама…

Раднецкий, наконец, остановился, посмотрел на разбросанные по ковру документы и принялся собирать их, укоряя себя за очередную вспышку. Он обязан лучше следить за своими чувствами и держать их под контролем. И, пожалуй, тетя права: надо прекратить преследовать Анну Березину, да и от ее сестры держаться подальше… Но все-таки: что заставило Елизавету Борисовну сделать ему замечание насчет Ирэн и ее расшатанных нервов? Здесь наверняка скрывается что-то, о чем он не знает.

Он подумал немного, затем пожал плечами, уселся за стол и распечатал конверт с императорской печатью. Дел, действительно, было немало, а до вечера осталось не так уж долго.



Аня готовилась к этому балу особенно тщательно, будто девушка, впервые выходящая в свет. Прежде всего, она выбрала платье: бледно-зеленое, - отвратительный, нелюбимый ею цвет. Зато он был очень моден в этом году; и, хотя он делал цвет Аниного лица землистым и нездоровым, сознание того, что она не будет слишком выделяться в толпе, решило дело в его пользу. Алина, увидев сестру в этом платье, презрительно засмеялась и сказала, что Аня стала похожа на ящерицу; но Аня нисколько не обиделась.

Затем, был выбран довольно вместительный ридикюль, в который были положены запасная пара перчаток и пистолет: последней модели, он был вручен подпоручику Столбову командиром полка за храбрость, - Андрей спас одного из товарищей, который чуть не утонул при переходе вброд реки на учениях.

Аня прекрасно умела обращаться с этим пистолетом; она много тренировалась в Шмахтинке, и иногда ей даже снилось, что она стреляет и стреляет по мишени.

Наконец, была написана измененным почерком записка, которая должна была сыграть свою роковую роль; Аня даже радовалась теперь, что встретилась с графом Раднецким при столь необычных обстоятельствах и вызвала такой к себе интерес с его стороны; она была уверена, что послание это заинтересует его и заставит поступить так, как было ей, Ане, нужно.

Конечно, следовало бы сначала разузнать подробнее, где находится эта самая «библиотека», которая фигурировала в записке, и как она выглядит. То, что она в особняке графа наличествует, Аня не сомневалась; но вот подходила ли эта комната для ее плана? Но оставлять свободное место в записке и дописывать уже на самом вечере было проблематично: пришлось бы просить письменные принадлежности, а это, опять-таки, могло привлечь к ней лишнее внимание…

Теперь нужно было лишь незаметно и лично в руки передать письмо. Вот это вызывало некоторые сомнения; но Аня надеялась, что Раднецкий вновь начнет преследовать ее, и ей удастся передать ему записку незаметно.



…Однако сделать это оказалось делом крайне сложным. Граф как будто нарочно решил избегать ее; Аня несколько раз встретилась с ним глазами и даже попыталась призывно улыбнуться ему (внутри вся пылая от стыда за эту отвратительную уловку), но Раднецкий словно испугался этих ее взглядов и отошел подальше, а после улыбки и вовсе ретировался на другой конец залы.

«А чего ты хотела? – думала Аня, зло обмахиваясь веером. – Он уже потерял к тебе всякий интерес. Не тебе, с твоей жалкой внешностью, строить ему глазки».

Она невольно сравнивала Раднецкого с другими мужчинами на вечере, и вновь вынуждена была признаться себе, что он очень хорош собою. Не так, как Андрей, по-другому, но все же…

В Андрее было много мальчишеского. Он был из породы тех мужчин, которые до старости остаются внешне юношами. Чуб, по-деревенски лихо падающий на смеющиеся теплые глаза, румянец на щеках, веселая дерзкая улыбка, почти всегда изгибающая губы…

Раднецкий был полной противоположностью, кроме разве что фигуры, - хотя Андрей был немного худощавее, - и роста. Черный костюм, - Раднецкий был в партикулярном платье, - очень шел ему, хотя граф был мрачным и холодным и выглядел старше своих лет. На лбу уже прорезались тонкие морщины, рот был всегда крепко сжат и, хотя Аня видела, как он улыбается, в этой улыбке было что-то неестественное, потому что глаза оставались ледяными, - как вода в проруби ночью.

И все же… все же он привлекал к себе, а не отталкивал; и Аня видела, как многие женщины провожают его откровенно восхищенными взорами. Возможно, они находили его мрачность очаровательной, а в его угрюмости им виделось нечто байроническое, загадочное, - нечто такое, что каждая из них втайне надеялась разгадать?

Аня с досадой захлопнула веер. Ей все равно, что все эти дурочки видят в Раднецком. Ей он - враг, и самый лютый. И сегодня вечером она покончит с ним. Во что бы то ни стало! Вот только как передать ему записку??

Она обводила глазами толпу и внезапно встретилась взглядом с Нащокиным. Он слегка наклонил голову в знак того, что видит ее. Аня вынуждена была улыбнуться и ответить ему тем же. Она надеялась, что он не станет приглашать ее на танец, и пока он оправдывал ее ожидания. Зато Алина была в центре внимания, ее карне был расписан на весь вечер. Естественно, Марья Андреевна не сводила с дочери сияющих глаз, и Аня могла рассчитывать в любой момент улизнуть незамеченной.

Вдруг произошло какое-то замешательство в толпе гостей, все словно расступились, - и Аня увидела совсем рядом знакомую фигуру. Император! Он был в штатском и одет весьма скромно, - он и прибыл на бал как лицо частное, и об его появлении даже не сообщили.

Аня видела, как он прошел сквозь толпу и поцеловал руку графине Раднецкой. Графиня просияла. Затем к его величеству подошел хозяин дома, но государь довольно небрежно кивнул ему головой и тотчас отвернулся вновь к его жене. Раднецкий развернулся на каблуках и отошел прочь; Ане показалось, что в душе он клокочет от гнева, хотя внешне остался совершенно невозмутим.

«Как же передать ему записку? – вновь замелькало в Аниной голове, - если не сегодня, - то никогда. Государь здесь; все взгляды на нем; лучшего случая не представится…»

Оставалось, в ее затруднительном положении, одно: и она подозвала проходящего мимо лакея. Она нарочно отошла подальше от маменьки, повернулась так, чтобы свет не падал на нее, и прикрыла лицо веером.

- Прошу вас, передайте это графу Раднецкому, - сказала она как можно небрежнее и, в то же время, старательно изменив голос, и вложила в услужливо протянутую ладонь свою записку. – Только в собственные руки.

- Не извольте беспокоиться, мадам, тотчас передам, - и слуга с низким поклоном исчез в толпе. Он становился свидетелем, и важным; но Аня уже решила, что, если ее и обвинят, она просто будет все отрицать; впрочем, до этого вряд ли дойдет…

Теперь ей нужно было найти библиотеку. Пользуясь тем, что Марья Андреевна и Льветарисна затеяли оживленный разговор с какою-то знакомой дамой, она потихоньку отошла от них и вскоре оказалась у дверей бальной залы. Где же нужная ей комната? Мимо несколько раз пробегали лакеи с подносами, уставленными прохладительными напитками; но спрашивать их, как пройти в библиотеку, было нелепо.

Аня двинулась вперед, делая вид, будто ей просто стало душно, и она решила пройтись по комнатам. Вскоре она оказалась перед анфиладой, вероятно, личных покоев Раднецких; она наугад повернула влево… и встала перед задернутыми, цвета мха, плотными портьерами. Раздвинув их, Аня увидела застекленные двери, открыла их, вошла – и поняла, что оказалась в нужном ей месте.

Это была просторная библиотека светлого дерева, заставленная двустворчатыми шкафами с книгами. Резной потолок ее был покрыт ромбовидным узором; над каждым шкафом в нишах стояли бронзовые бюстики поэтов и писателей. В центре, прямо напротив входа, находился большой стол с изогнутыми ножками, а на нем - красивая бронзовая лампа под зеленым абажуром; она была зажжена и создавала приятное ощущение уюта и желание присесть и погрузиться в чтение. Вокруг стола расставлены были стулья, по углам – мягкие кресла. Зеленый одноцветный ковер покрывал весь пол; большие окна были занавешены шторами того же цвета.

Напротив дверей, в которые вошла Аня, находились такие же, тоже задернутые снаружи портьерами. Это очень обрадовало Аню. Запасной выход мог пригодиться! Она вышла через эти двери, направилась снова наугад, и вскоре вновь оказалась у знакомой анфилады, сделав круг.

…Она вернулась, уже знакомым путем, обратно в бальную залу, очень довольная. Лучшего места для задуманного ею и представить было нельзя.

Ане теперь нужно было только ждать; до мазурки, во время которой она просила графа о встрече, было довольно времени, но сердце ее уже колотилось так, будто это время настало…

«Ваше сиятельство, прошу Вас уделить мне несколько минут в вашей библиотеке во время мазурки», - вот и все, что говорилось в ее письме. Подписалась же Аня: «Катя с Итальянской». Это должно было все объяснить графу.

Минуты тянулись долго и мучительно; Аня не видела в густой толпе Раднецкого и не могла знать, получил ли он ее записку. Вальс; полонез; полька; снова вальс…

Она уже едва дышала от волнения, когда, наконец, грянула мазурка; толпа сгустилась, и по ней прошел шепоток; а Марья Андреевна устремилась вся вперед, потому что первым свою даму, которой была ни кто иная, как ее дочь, вывел сам император. И в тот же миг позади Ани раздался знакомый негромкий голос:

- Добрый вечер.

Она оглянулась. Позади стоял Раднецкий и смотрел на нее темными пристальными глазами.

- Идемте, - вот все, что он сказал. Он повернулся и направился к дверям. Она судорожно сглотнула – и последовала за ним, как кролик за удавом…



«Мой дорогой Андрей! До развязки всего несколько часов. Скоро мы выезжаем к Р. Я написала ему записку. Я уверена, он захочет встретиться со мной.

Это произойдет во время мазурки. Громкая музыка не позволит, надеюсь, никому услышать звук выстрела. На всякий случай я взяла с собою запасные перчатки, - я могу случайно испачкать руки в его крови.

Не бойся за меня, любимый. Мне ничего не будет, я все продумала. Я убью его и вложу ему в руку пистолет. Это будет выглядеть как самоубийство. Да и кто меня может заподозрить? У меня нет мотива, мы почти незнакомы. А несчастье с тобою случилось слишком давно, и всеми уже забыто. Кроме меня.

Я не боюсь. Не боюсь! Не боюсь!! Все это ради тебя, Андрей, любовь моя!

Твоя навсегда, Аnnette».



11.

Они прошли уже знакомым Ане путем. Слава богу, никто не встретился им по дороге. Граф шел впереди; следуя за ним и глядя ему в спину, Аня остро ощущала исходящие от него мощь, уверенность и властность. Было как-то невозможно представить, что она, такая маленькая, хрупкая и беззащитная рядом с этим крупным сильным мужчиной, сможет через считанные минуты лишить его жизни, увидеть его распростертым на полу, услышать его последний вздох…

Комок подступил к горлу, ладони вспотели. Она сглотнула, провела руками по юбке. Еще не хватало, чтобы пистолет в самую ответственную минуту выскользнул из пальцев!

И вот Раднецкий распахнул портьеры, открыл двери и повернулся к ней, приглашая войти первой. Когда оба они оказались в библиотеке, он вновь запахнул занавеси и плотно закрыл двери, как бы отрезая себя и Аню ото всего внешнего мира.

Граф отодвинул от стола один из стульев и знаком предложил его Ане, но она отрицательно покачала головой. Он не стал настаивать, сам же присел на край стола и скрестил на груди руки. Лицо его ничего не выражало, - возможно, только легкий оттенок светской скуки, - но Аня знала, что это лишь маска, и ему не терпится узнать, почему она пригласила его сюда.

Она встала в четырех шагах от него, - достаточно далекое расстояние, чтобы он не мог напасть на нее, и достаточно близкое, чтобы не промахнуться.

- Итак, мадемуазель Березина, - произнес он, - о чем вы хотели поговорить со мною в столь приватной обстановке?

Аня начала было говорить, но рот пересох, и ей пришлось откашляться. Граф терпеливо ждал. Наконец, она сказала:

- Сначала верните мне мою записку.

- О, да. Столь компрометирующий документ в руках такого негодяя, как я, - этого нельзя допустить, - он усмехнулся, извлек из нагрудного кармана письмо и протянул ей. Она шагнула вперед, взяла записку и тут же отступила на то же расстояние.

- Ну, а теперь, - спросил Раднецкий, - когда я уже – увы! - не смогу шантажировать вас вашим письмом, - вы скажете, зачем позвали меня сюда?

Аня глубоко вздохнула. Минута была решающая. Как часто ей представлялась эта сцена: как она бросает в лицо графу Раднецкому обвинение, как держит его на прицеле и спускает курок… И вот это превратилось в реальность.

Он недостоин жить. Он негодяй, без чести и совести. Ее рука не должна дрогнуть, когда она будет стрелять в него… Но отчего тогда, когда он смотрит на нее, как сейчас, пристально и внимательно, решимость ее расползается, как снежная куча под весенним солнцем? Почему слабеют ноги, а сердце подскакивает к горлу?

«Это от страха. Но я обещала Андрею не бояться! Не буду, не буду бояться! Мое возмездие справедливо, не я должна трястись от страха, а он!»

И Аня медленно, с расстановкой произнесла:

- Пять лет назад, зимою, в декабре, в Царском Селе у вас состоялась дуэль, граф Раднецкий.

- Верно, - он слегка поднял бровь и посмотрел уже с большим интересом, и в то же время и с недоумением. – Но почему вы вспомнили эту старую историю, мадемуазель? Я полагал, вас привело сюда нечто иное… – Он интимно понизил голос, заставив Аню вскипеть от злобы.

- Молчите! – перебила его она. – Скоро вы все поймете. Итак, у вас была дуэль. Тот, с кем вы дрались… Это был… молодой офицер …ского полка, - хрипло продолжала она.

- Тоже верно.

- Из-за чего вы повздорили?

Раднецкий слегка наклонил голову, будто вспоминая.

- Из-за женщины, как всегда почти бывает. Если быть точным – из-за моей жены.

Так она и знала! Пустая ревность. Что была Андрею Ирина Раднецкая, если он любил всю жизнь, с самого детства, ее, Аню??

- Вы помните, как звали того офицера? – она была, впрочем, уверена, что он не помнит.

- Подпоручик Столбов. Андрей Столбов, если не ошибаюсь, - спокойно ответил Раднецкий.

- Вы убили его?

- Да. Наповал.

Аня испытала прилив бешенства, видя, как небрежно он говорит это, и какое невозмутимое у него лицо. Как он смеет быть так хладнокровен, убив человека?? Ни за что, просто так, из глупой ревности!!

- Так вот… – она убрала руки за спину и правой начала нащупывать в ридикюле ручку пистолета, - этот молодой офицер… Андрей Столбов… Я пришла сюда, чтобы обвинить вас в его убийстве.

Аня уже держала пистолет; теперь она резким движением выставила оружие вперед, направив в грудь Раднецкому. Она ожидала, что граф немедленно вскочит, что вскрикнет, что побледнеет от испуга… Чего-то в этом роде; но он остался сидеть, как ни в чем не бывало, и даже странная улыбка появилась на его губах.

- Вы умеете им пользоваться? – спросил он заботливо, так, будто речь шла о каком-то обыкновенном предмете, - и, ответь она «нет», он тотчас показал бы ей.

- Не сомневайтесь, - процедила Аня, взводя курок и кладя палец на спусковой крючок.

- И патроны там есть? Знаете, такие маленькие металлические штучки…

Да он просто издевается!!

- Заткнитесь.

- О, какое необычное слово из столь прелестных женских уст! Впрочем, я и забыл, - для уличного мальчишки Кати, да еще и побывавшего в борделе, такие слова вполне подходят.

Он просто заговаривает ей зубы, - наконец поняла Аня. Он боится, конечно, страшно боится! А это все – бравада, и попытка либо оттянуть неизбежное, либо отвлечь ее внимание и кинуться на нее.

Она крепче сжала рукоять пистолета.

- Граф Раднецкий, - сказала она голосом, в который вложила уже не свои чувства к нему: ненависть и презрение, хоть они и переполняли ее, - а торжественность, доказывающую, что она совершает не месть, а правосудие, - граф Раднецкий, я обвиняю вас в убийстве моего любимого… брата, Андрея Столбова… и приговариваю к смерти.

- А как же мое последнее слово? - насмешливо возмутился он, приподнимаясь и, кажется, все еще не веря, что она, действительно, нажмет на спуск… Еще мгновение – и раздался выстрел.



- А где же наша Анюта? – спросила Елизавета Борисовна у Марьи Андреевны. Та, откровенно купающаяся в счастье танцующей с государем дочери, медленно повернулась к ней.

- Что?

- Анечка где?

- Не знаю. Тут только что была, - равнодушно пожала плечами Марья Андреевна.

- Да вот она! – генеральша указала рукою, улыбаясь; но тут улыбка сползла с ее лица, и без того выпученные глаза совсем почти выкатились из глазниц. – О, Господи, да что ж это с ней?

Аня подходила к ним. Челюсть у нее тряслась, лицо было белое, словно присыпанное пудрой, а глаза почернели, будто обугленные.

- Я… убила… – начала она, тихо и задыхаясь.

- Девонька моя, да ты присядь, присядь! – засуетилась Льветарисна, усаживая Аню в угол на стул. – Лица на тебе нет! Что случилось?

- Я… убила… – повторила Аня.

- Кого? Кого убила? – явно озабоченная больше ее видом, нежели словами, спросила тетушка.

- Графиню… Раднецкую, - наконец выговорила до конца Аня.

- Вот те раз! – всплеснула руками генеральша. - Марья Андревна, видно, нехорошо Анюте. Надо ее домой отвезти, заговаривается она.

- Нет, - Аня вцепилась ей в руку, вперив ей в лицо неподвижный взгляд, - не заговариваюсь. Я, правда, убила.

- Да… как же это? – растерянно молвила Льветарисна. Марья Андреевна застыла изваянием; в отличие от генеральши, она сразу поняла, что тут не бред.

- Из пистолета. Застрелила. В библиотеке. Я хотела… графа Раднецкого. За Андрея. Он убил Андрея, - вы знаете? Я хотела выстрелить. И вдруг… Раздался крик… Моя рука дрогнула. Я промахнулась. И… я увидела… как упала графиня Раднецкая. Ее голова… вся в крови. Я ее убила. Я убежала оттуда…

- Марья Андреевна, да что ж это такое? Анюта, голубка, да правду ли ты говоришь? – бормотала Льветарисна, тоже бледнея до синевы.

- Я… убийца… Мне нет прощения! – вдруг выкрикнула Аня, вскочила – и бросилась к дверям.

- Анечка! Голубка! Куда? За ней надо! Марья Андревна, да не стой же, как пугало на огороде; беги за ней, останови, а я в библиотеку!

И, не обращая внимания на, вероятно, донельзя оскорбленную эпитетом «пугало» Марью Андреевну, не собиравшуюся как будто двигаться с места, генеральша ринулась в библиотеку…



12.

Когда она вбежала, Раднецкий стоял на коленях и поддерживал голову жены, одною рукой прижимая к ее виску носовой платок, пропитанный кровью.

- Праведный боже! Ирэн! – воскликнула генеральша. – Убила! Впрямь убила!!

Раднецкий оглянулся на нее. Он был очень бледен. Но голос его был вполне спокоен.

- А, Елизавета Борисовна. Вы уж знаете? Аня сказала? Не волнуйтесь, Ирэн жива. Пуля всего лишь задела висок.

- Серж, ты уверен?..

- Совершенно. Аня… Анна Ильинична стреляла не в нее. В меня. Уверен, - он угрюмо усмехнулся, - она бы не промахнулась. Но Ирэн вскрикнула и тем меня спасла. Рука Анны Ильиничны дрогнула. Однако надо перенести ее в кресло, - он осторожно поднял тело жены, но тут Льветарисна заметила, что лицо его кривится.

- А с тобой что? Ну-ка… – она подошла вплотную и дотронулась до его руки выше локтя. - Да и у тебя кровь, Серж!.. В рукаве дырка…

- Пустяки, - отмахнулся он, - просто чиркнуло. – Он положил Ирэн в одно из кресел и вновь отер кровь с ее лица.

- Если у нее царапина, почему она не приходит в себя? Соли есть в твоем доме? Послать надо, - сказала Льветарисна, но тут же спохватилась: - Дура я старая, дура! нет, тут надо осторожно! Чтоб не знал никто… Что ж ты в библиотеке не держишь ничего, ни воды, ни вина? Побрызгать в лицо бы бедняжке…

- Она придет в себя сама, не волнуйтесь так, тетушка. Надо же, это была просто сцена с Полонием. Только крыса, ставлю золотой, жива, - пробормотал он.

- Какая крыса? – рассердилась генеральша, не поняв. – Ты об Ирэн, что ли? Разве так можно об родной жене? Она в обмороке, а ты смеешься!..

- О, я абсолютно серьезен, - отозвался Сергей.

- Да как же произошло все? – спросила Льветарисна. – Аня ничего не объяснила толком. Хоть ты скажи, бога ради, иначе нервы мои совсем не выдержат!

- Анна Ильинична желала мне отомстить за смерть своего брата, Андрея Столбова, которого я пять лет назад убил на дуэли. Я и не знал, что он был ее братом. У них разные фамилии. Как это возможно?

Генеральша нахмурилась.

- Марья Андреевна по первому браку Столбова. Овдовела и вышла замуж за Илью Иваныча Березина, имея сына. Андрюше тогда девять было, а Ане, дочери Ильи Иваныча тоже от первого брака, шесть. Очень она привязалась к сводному брату, как родные они стали друг дружке… Что касается вашей с Андреем дуэли, - ту несчастную историю было решено ото всех скрывать. О подробностях знали только я, отец Анин да его родной брат Михаил Иваныч. Даже матери Андрея не сказали. И как Анюта узнала, что ты убил ее брата, – ума не приложу. Не должна была.

- Теперь понимаю, - складка прорезала лоб Раднецкого. Ту дуэль он помнил очень хорошо, - и даже слишком. Потому что убивать Столбова он не хотел и не собирался. Началось все с одного офицерского сборища, на которое Сергей попал случайно; тогда как раз был поставлен Коле диагноз, и решено было отправить его в Крым. Сергей очень переживал, нервы у него были расшатаны. Он несколько раз срывался и запивал, таскался по клубам и веселым заведениям самого низкого пошиба.

Когда Раднецкий вошел, подпоручик Столбов, уже сильно пьяный, как раз громко хвастался победой над некой графиней, в которой Ирэн было угадать совсем не трудно.

Последовала пощечина; за нею тут же вызов. Дрались они на другое утро, позднее, серое и промозглое, - в Царском Селе, у пруда, под дубами. Погода была дрянная, какая бывает в декабре: шел мокрый снег, валил хлопьями, затрудняя видимость уже в нескольких шагах; а стрелялись в сорока.

Столбов, как оскорбленный, стрелял первым, - и промахнулся. Сергей собирался стрелять в плечо противнику; с зарвавшегося подпоручика, на взгляд Раднецкого, этого было довольно. Но, то ли помешал снег, то ли Столбов дернулся, нервы не выдержали… Пуля прошла навылет через сердце; он умер на месте, мгновенно, даже врач не успел подбежать.

- Она в себя приходит! – вскрикнула между тем обрадовано генеральша. – Серж, видишь?

- Вижу.

Золотистые ресницы Ирэн в самом деле затрепетали, губы приоткрылись, и с них слетел легкий стон.

- Ирэн, милая! – захлопотала вновь Льветарисна, обмахивая ее веером. - Очнись, голубка!

Графиня открыла глаза и обвела комнату мутным взором. Но постепенно взор ее прояснился. Она остановила его на муже и всхлипнула:

- Я… умираю, Серж? Да?

- Вы не умрете, мадам. Пуля всего лишь задела голову.

- Голову… Моя голова… – ее рука медленно приподнялась и дотронулась до виска. Затем Ирэн поднесла пальцы к глазам и, увидев на них кровь, в ужасе вскрикнула.

- Серж!.. Мое лицо! Я изуродована!..

- С вашим лицом все в порядке, мадам.

- Эта записка… – забормотала Ирэн, кажется, слегка успокоенная его твердым невозмутимым голосом, - я думала, она любовная. Лакей передал мне… Я пришла и спряталась… О, если б я знала, зачем эта сумасшедшая позвала вас!.. – она снова начала всхлипывать.

Сергей криво улыбнулся. Он сразу понял, что Анину записку перехватила жена, потому и оказалась за портьерой: почти все слуги в доме были ею подкуплены, и практически все письма, приносимые в дом, она прочитывала. Она не побрезговала однажды распечатать даже корреспонденцию императора, которую, по долгу службы, в своем домашнем кабинете разбирал Раднецкий. С тех пор он убирал все документы, приходящие на его имя, в несгораемый сейф в своем кабинете, шифр от которого знал только он сам, а ключ носил с собой.

- Ирэн, дорогая, – сказала генеральша, - не плачь, голубка. Мы здесь, с тобою! Все хорошо…

Но было нехорошо. Двери позади них вдруг распахнулись, и в библиотеку шагнул ни кто иной, как сам государь. За ним тенью следовал Нащокин.



- Что здесь происходит? – спросил император, вперяя орлиный взор в кресло, в котором полулежала раненая, и в своего адъютанта и генеральшу, склонившихся над нею.

Ирэн предпочла вновь лишиться чувств, - и Сергей, которого отнюдь не обманул этот мнимый обморок, успел подумать, что спектакль продолжается, но теперь уже превращается из трагедии в трагикомедию.

Однако император уже был возле кресла.

- У вашей жены кровь! Она ранена? – спросил он.

- Ваше величество, - вмешался Нащокин. Он поднял с пола брошенный Аней пистолет и показал его императору. – Я не зря позвал вас, услышав звук выстрела. Здесь явно произошло преступление. – Он торжествующе посмотрел на Раднецкого, и тот понял, что недооценивал Нащокина: тот был не просто шпион, но и враг его.

- Андрей Иннокентьевич, вы что-то видели? – спросил император.

- Ваше величество, я увидел через стеклянную дверь графиню. Она лежала на полу, господин Раднецкий стоял над нею. Я немедленно поспешил за вами…

- Так что же здесь произошло, граф? – спросил император, обращаясь к Сергею. – Отвечайте немедленно!

Молчать далее было бессмысленно; и Раднецкий спокойно и твердо произнес:

- Ваше величество, я стрелял в свою жену. Но промахнулся. Пуля лишь задела висок.

Генеральша хотела вмешаться, но Сергей бросил на нее предостерегающий взгляд.

- Елизавета Борисовна, а вы? – обратился к ней император. – Как вы очутились здесь?

- Я… ваше величество, я… случайно. Как и господин Нащокин, услышала звук выстрела, и решила посмотреть, что здесь… – промямлила та.

Лицо государя медленно наливалось кровью. Он грозно посмотрел на Раднецкого:

- Вы стреляли в жену? Но… за что?

- Из ревности, государь.

Император немного смешался. Но тут же смущение сменила ярость.

- И вы так хладнокровно признаетесь в этом? Я вижу, что напрасно попустительствовал вам! Прощал вам эти дуэли… Я должен был давно заняться вами и наказать по всей строгости! Как вы могли стрелять в собственную жену, мать вашего сына, в беззащитную слабую женщину? Вы, русский офицер, дворянин? Да я вас за это… под трибунал! в Сибирь! в кандалы!

Ирэн поняла, что ей надо приходить в себя, иначе бешенство императора могло зайти слишком далеко. Она застонала и открыла глаза.

- Мадам, – сказал ей император, наклоняясь над нею, - как вы себя чувствуете?

- Благодарю вас, ваше величество, - пролепетала Ирэн, - голова болит… немного.

- Это правда, что ваш муж стрелял в вас? – спросил государь. Генеральша с Раднецким переглянулись.

- О… я не помню… – пробормотала Ирэн.

- Как не помните? – удивился император.

- Вернее… да… наверное, это был Серж… Голова болит… простите…

Сергей усмехнулся про себя. Ирэн можно было понять: сказав всю правду и обвинив Анну Березину, она ничего не выигрывала. А, указав на мужа, как на стрелявшего в нее, она могла добиться многого.

- Серж… не так виноват… – продолжала Ирэн угасающим голосом, - простите его…

- Ваше величество, - сказал Нащокин и, когда император оглянулся к нему, начал что-то шептать ему на ухо. До Сергея долетели тихие слова: «последствия», «репутация», «честь семьи». Постепенно естественный цвет лица возвращался к государю. Он кивнул Нащокину и обернулся к Раднецкому:

- Граф, ваша жена нуждается в осмотре врача и отдыхе. Немедленно распорядитесь.

- Слушаюсь, ваше величество.

- Мы считаем, что ранение графини лучше всего приписать случайности: стало плохо, упала, ударилась головой… об угол этого столика, например.

Сергей кивнул.

- Однако это не значит, что вы прощены или что не будете наказаны за ваш… отвратительный поступок, - продолжал сурово император. – Сейчас я сажаю вас под домашний арест. Из дома ни ногой, граф. Вам понятно?

- Да, ваше величество, - Сергей вновь наклонил голову.

- Позже мы решим, как поступить с вами… А пока мы возвращаемся на бал. Никто не должен узнать о произошедшем здесь инциденте. Елизавета Борисовна, господин Нащокин, - следуйте за мной. Граф, надеюсь, позже вы появитесь в бальной зале также. Вы проводите гостей и извинитесь за супругу, которой немного нездоровится.

И он, сопровождаемый невозмутимым Нащокиным и растерянно оглядывающейся генеральшей, вышел из библиотеки.



» Ч.1, гл. 13-15



13.

Через каких-то минут двадцать (бал еще был в разгаре) Ирэн уже лежала в своей спальне, и Карл Витольдович Швейцер, семейный врач Раднецких, живший совсем неподалеку, осматривал ее.

Переодевшийся у себя Сергей нервными большими шагами мерил смежную комнату; он не ожидал услышать от доктора ничего нового, - царапина на голове Ирэн не могла дать повода для каких-то особых тревог. Но рука, которую он кое-как перетянул выше раны, начала болеть, и эта боль с каждой минутой становилась все сильнее.

А Карл Витольдович что-то задерживался, и Раднецкому пришла в голову совершенно нелепая мысль: не смазала ли Аня пулю ядом. Для верности, - почему бы нет? Эта странноглазая девчонка на все способна. Он криво улыбнулся и потер руку. Черт побери, почему такие несерьезные раны всегда так невыносимо болят?

О последствиях выстрела и угрозе императора наказать виновного Сергей почти не думал. Он знал, что Ирэн сделает все, чтобы защитить его от гнева государя.

А вот Анна Березина… Где она сейчас? Когда она увидела, как из-за портьеры появилась с окровавленной головой и рухнула на ковер Ирэн, она пришла в неописуемый ужас, бросила пистолет и опрометью выскочила из библиотеки. Но, не вскрикни жена, Раднецкий знал наверное: Анна убила бы его. Ее рука бы не дрогнула, и она бы не промахнулась. Какие молнии сверкали в ее глазах, каким решительным было лицо! И… как же она была хороша в тот миг! Удивительно.

- Ваше сиятельство, - врач приоткрыл дверь, оторвав Раднецкого от мыслей о прекрасной мстительнице, - можете войти.

Сергей шагнул в спальню жены. Он был здесь всего один раз – в ту ночь, когда Ирэн родила Колю. Да, тогда он так же вышагивал по соседней комнате, и так же был позван врачом… Ирэн мечтала о сыне, он же, - частью в пику ей, частью из других соображений, - хотел девочку. Но, едва взяв на руки мальчика, понял, что ничего дороже этого малыша у него нет и не будет…

Ирэн сидела в кровати, прикрытая по пояс атласным голубым одеялом. Золотистые волосы ее, мелко вьющиеся, красиво рассыпались по плечам и груди, нежно-голубая ночная рубашка на тонких бретельках, из полупрозрачного батиста, почти не скрывала соблазнительные округлости тела.

Когда муж вошел, Ирэн слегка, будто невзначай, повела плечом, - и одна из бретелек упала, а грудь почти обнажилась. Раднецкий видел ее отчетливо – высокую, упругую; видел темные выпуклые пуговки сосков и более светлые ореолы вокруг них… и в который раз поразился самому себе, что ничто в этой очаровательной женщине не будит в нем естественного желания.

Он повернулся к врачу, лицо которого было торжественно; даже стекла пенсне на носу излучали некую важность.

- Итак, Карл Витольдович, ваше заключение? – отрывисто спросил Сергей.

- Что касается раны на виске, тут все будет в порядке, - сказал доктор. – Я обработал ее, швы накладывать не нужно. Шрама не будет, госпожа графиня может быть совершенно спокойна, так же как и вы.

- Я рад, - сухо произнес Раднецкий. – И, если это все…

- Это не все, - таинственно улыбнулся врач, - есть еще кое-что, о чем ваша супруга разрешила мне сообщить вам.

- Что же? – недоуменно спросил Сергей.

- Головокружение и обморок, которые привели к этой маленькой травме, - дело естественное. Ваша супруга в положении. Поздравляю вас, ваше сиятельство: через шесть месяцев вы вновь станете отцом!

От такого «приятного» сообщения у Сергея все поплыло перед глазами. Он, наверное, сильно изменился в лице, потому что врач взял его за руку и спросил встревожено:

- Вам нехорошо, граф?

- О нет, все в порядке, - выдавил Раднецкий. – Просто… не ожидал.

- Я так обрадовалась, услышав от Карла Витольдовича эту новость! – услышал он счастливый голос Ирэн. – Я бы хотела подарить вам дочь, Серж, а нашему дорогому Николя – сестренку. Но, кто бы это ни был, - мальчик или девочка, - это будет долгожданный ребенок, господин доктор. Граф давно мечтает об еще одном малютке.

Сергей скрипнул зубами. Однако хладнокровие возвращалось к нему, и он подумал, что Ирэн специально попросила врача сообщить ему эту новость; в присутствии постороннего он не мог позволить себе ни одного лишнего слова и движения. И еще пришло ему в голову, что она не зря так старалась эти последние недели заманить его в свою постель; она, конечно, не сейчас узнала, что беременна; и, если бы он поддался ей…

Хотя – какая разница, поддался бы он или нет? Судя по ее безмятежному виду, она прекрасно понимает, что является хозяйкой положения.

- Полагаю, - сказал доктор, - вы хотите остаться наедине с супругой, ваше сиятельство.

Сергей кивнул.

- Я пока, если позволите, напишу рецепт и пошлю к аптекарю за лекарством для вашей жены. Ей нужны обезболивающее и успокоительное, и на желудок она пожаловалась.

- Вас проводят в мой кабинет, Карл Витольдович. Там есть все письменные принадлежности. Благодарю вас, - произнес Раднецкий.

Едва дверь за врачом закрылась, он подошел к кровати жены.

- Поздравляю, мадам, - он отвесил Ирэн шутовской поклон. – От всей души. Один маленький вопрос, не сочтите за дерзость. Чей это ребенок? – Он был уверен, что ребенок не от императора; тот давно охладел к Ирэн.

Она надменно вскинула голову.

- Это ваш ребенок, Серж. Мой и ваш. И другого ответа вы не дождетесь!

- Признаться, и не ждал. Есть такая русская поговорка; едва ли вам она будет, конечно, понятна… Назвался груздем – полезай в кузов. Я назвался им слишком давно. Так что деваться мне некуда, полезу в любой кузов, который вы изволите мне подставить. - Он разразился смехом – не истерическим, а самым настоящим, искренним. Ирэн, не ожидавшая такой реакции, растерянно смотрела на него, и это веселило Сергея еще больше. Шлюха, глупая шлюха - и больше ничего! Ей самое место в борделе Ольги Шталь!

Наконец, отсмеявшись, он произнес:

- Мадам, неужели ваша наглость не имеет границ?

- Не смейте меня оскорблять, - холодно отчеканила Ирэн, натягивая, однако, одеяло повыше. – Учтите, ваше будущее зависит только от меня. И вы сами виноваты в этом. Вы были настолько глупы, что признались в покушении на мою жизнь, защищая эту сумасшедшую девчонку, - и теперь его величество очень зол на вас. Одно мое слово – и вы пойдете под трибунал, а, может, и на каторгу. Но я могу и заступиться за вас, придумать что-то, что вас оправдает. Например, скажу, что вы учили меня стрелять, и случайно меня ранили… Я скажу так, но только… только если вы обещаете быть отныне полностью покорным мне.

- О, даю вам честное и благородное слово, ваше величество, - он снова насмешливо поклонился. Но в следующее мгновение оказался на постели, над женой, и сдавил руками ее горло. Она испуганно вскрикнула. – Вздумали мною манипулировать? Каторгой пугать? Да я с удовольствием отправлюсь туда! Это будет отдыхом после жизни с вами! – Он сжал пальцы чуть сильнее, и она забилась под ним, - не от недостатка воздуха, а от ужаса, какое, наверное, внушило ей его лицо.

- Серж… прекратите… остановитесь… – прохрипела она.

- Убью тебя, гадина! – Но пальцы его уже разжались. Нет, боже правый, он не мог!..

- П-простите… – раздался позади еле слышный дрожащий голос, и Сергей, пробормотав сквозь зубы проклятие, обернулся. Дверь, ведущая в будуар и гардеробную жены, была открыта, там стояла бледная как полотно горничная, Таня, или Тати, как называла ее Ирэн, – последняя из длинной череды служивших у нее девушек. Она была тиха, кротка и незаметна. И Сергей в припадке злобы совсем забыл о том, что она может быть где-то рядом!

Раднецкий соскочил с кровати.

– Чего тебе? – грубо спросил он, хотя обычно был всегда очень ласков с Таней. Она побледнела еще больше:

- Я… платье ее сиятельства убирала. И на завтра новое приготовила… Прикажете идти?

- Нет, Тати, остань, - сказала Ирэн на плохом русском. – Будь в будуар, я зваль, если нужно.

Горничная присела и скрылась в будуаре, плотно закрыв дверь.

- Ну, что, Серж? – с торжеством спросила Ирэн уже по-французски. – Тати видела, как вы пытались меня задушить. Она будет свидетельницей, если я захочу.

- К черту вас и ее, - равнодушно сказал Раднецкий. Рана пылала; казалось, там развели огонь, и кто-то, находящийся в ней, то и дело перемешивал угли кочергой.

Тут вернулся Карл Витольдович. Он принес два пузырька и поставил их на столик в изголовье кровати Ирэн, которая тотчас позвала горничную, чтобы та запомнила, какое лекарство от чего и как его давать.

- Тут от изжоги средство, - объяснял врач Тане, - а здесь, в темном пузырьке, – лауданум. С ним надо быть очень осторожным. В малых дозах он обезболивает и успокаивает, в чуть больших способен вызывать галлюцинации, а в больших дозах это смертельный яд. Запомните хорошенько: пять капель на полстакана воды, не более. Вот пипетка. Пять капель принять на ночь. Утром, если боль не прекратится, можно еще три.

Таня послушно кивала.

- Она не перепутать, - благосклонно сказала Ирэн, - она есть девушка умная. Тати, сделать мне. Я скоро пить и спаль.

Таня осторожно накапала настойку из пипетки в стакан, налила воды из графина, взболтала и поставила на столик.

…Сергей проводил врача и вновь вернулся в бальную залу. Вечер между тем продолжался; но, как бывает с человеком, в жизни которого за очень короткое время происходит много разнообразных событий, Раднецкому казалось, что он вернулся сюда из страшного далека.

Он был крайне возбужден, рука очень болела и, возможно, поэтому все вокруг виделось ему каким-то неестественным, ирреальным: веселые улыбающиеся лица, смех, звон бокалов, стук каблуков по паркету, музыка… И все вызывало в Сергее отвращение, словно он присутствовал на очень плохом спектакле, разыгрываемом бездарными актерами.

Он увидел государя, непринужденно беседующего с двумя пожилыми матронами; Нащокина не заметил. Но не они сейчас занимали мысли Раднецкого. Он искал в этой толпе Аню. Елизавета Борисовна наверняка уже успокоила ее, сказала ей, что Ирэн всего лишь легко ранена. Сергей не собирался подходить к ней; теперь он знал причину ее ненависти к себе и понимал, что никогда не сможет перед ней оправдаться. Однако ему очень хотелось увидеть ее; быть может, в последний раз… Но он не видел ни девушки, ни ее тети, хотя несколько раз в котильоне мелькнуло перед ним лицо Алины Березиной, раскрасневшееся, счастливое.

- Ваше сиятельство, как чувствует себя ваша супруга? – раздался вдруг позади тихий голос. Раднецкий обернулся. Позади него стояла Марья Андреевна Березина. Лицо ее было бледным и напряженным.

- Благодарю вас, ей уже гораздо лучше, - ответил он, чувствуя, что этот вопрос задан не просто так. И оказался прав, когда она вздохнула с облегчением:

- Я очень рада. – И тут же брови ее гневно сошлись на переносице: - Этот безумный поступок Анны… Как она могла?!

- Вы знаете?

- О, да. Она сказала об этом мне и Елизавете Борисовне, перед тем, как убежать.

- Она убежала?

- Да. Лакеи сказали: выскочила из дома так быстро, что еле шубку ей подать успели, и в одних туфельках… Сумасшедшая девчонка! До Большой Морской не близко. Елизавета Борисовна, когда вернулась из библиотеки, тотчас поехала за ней.

Раднецкий смотрел на эту женщину, не зная, что сказать ей. Он убил ее сына. Знает ли она об этом? Если нет, то скоро узнает. Аня, конечно, скажет, почему она стреляла в него.

Он неожиданно подумал, что Марья Андреевна очень хороша собой. Они с дочерью похожи: обе высокие, статные, русоволосые. И глаза одного цвета: голубовато-зеленые, большие, обрамленные длинными ресницами… И покойный Андрей Столбов был тоже очень похож на мать, - вдруг вспомнилось Сергею. Те же русые кудри, светлые глаза, - они так и остались широко открытыми, когда он упал на спину на мокрый снег и умер. В них застыло удивление, - Раднецкий навсегда запомнит этот взгляд…

- Не понимаю, как она могла пойти на такое? – повторила меж тем Марья Андреевна, нервно обмахиваясь веером. – Какое безумство! Я так благодарна вам, ваше сиятельство, за то, что вы взяли вину на себя. Это было так благородно! – В ее глазах сверкнули слезы, а он смутился и даже, кажется, покраснел. – Но Анна… Я растила ее, граф, воспитывала, любила, как собственную дочь. И вот чем она отплатила мне за все! Немедленно отправлю ее к отцу в деревню! Завтра же! Ваше сиятельство, вы можете быть спокойны: вы больше ее не увидите!

- Она не так виновна, мадам, как вам кажется сейчас, - мягко возразил Раднецкий, подумав вдруг про себя: «А буду ли я спокоен, не видя ее больше?.. Скорее, наоборот!»

- О, нет! – живо возразила она. - Что бы ею ни двигало, - как могу я простить такое? Принести на бал заряженный пистолет… Это все было приготовлено заранее, это не было спонтанно. Мерзкая девчонка! А мы-то с Елизаветой Борисовной так радовались, что нашли ей достойного жениха!..

- Как? У Анны Ильиничны есть жених? – неприятно удивился Сергей.

- О, - спохватилась и замялась Марья Андреевна, - это еще не совсем решено…

Раднецкий неожиданно почувствовал болезненный укол в сердце. У Ани есть жених! Интересно, кто он? И знает ли его он, Сергей?

- Могу ли я навестить вашу жену, граф? – спросила Марья Андреевна. – Я бы хотела извиниться перед нею за безобразный поступок моей падчерицы.

- Она приняла лекарство и, наверное, уже заснула, мадам. Быть может, завтра… Но, будьте добры: никто не должен знать о происшедшем. Ирэн просто упала и ударилась головой.

- Я все понимаю, ваше сиятельство, и вы можете на меня положиться. Даже моя Алина ничего не будет знать, - с готовностью заверила его Марья Андреевна.

Он молча поклонился и отошел. Рука… Нет, лауданум нужен вовсе не Ирэн, а ему!

Но кто же, черт возьми, жених Ани Березиной?..

- Маменька! – Алина подошла к матери, и Марья Андреевна поняла, что что-то случилось: дочь была подавлена, так недавно сиявшее лицо ее заволоклось.

- Что с тобой, моя дорогая? Ты же только что танцевала с князем Янковским и была такая счастливая!

- В этом все и дело, - чуть не со слезами отвечала Алина. – Князь сказал мне… – она всхлипнула.

- Что? Что он сказал?

- Он намекнул… что у него близится помолвка, - она снова всхлипнула.

- Глупышка, – улыбнулась Марья Андреевна, - он, видно, имел в виду как раз помолвку с тобою. Мужчины порой так неловки и не знают, как сделать предложение, вот и говорят обиняками.

- О, нет, - Алина с тоской смотрела на мать, - я бы поняла, если б речь шла обо мне… Но Янковский ясно дал понять, что его невеста – другая девушка. Мама! Что же делать?? Я так несчастна!

Лоб Марьи Андреевны прорезала тонкая складка. Губы сжались в узкую полоску.

- Ангел мой, только не плачь, - сказала она мягко, - Алина, ты не должна. Князь не один во всем мире; вспомни, есть еще барон…

- Он старый, и у него бородавка на носу! – воскликнула Алина. – Я не хочу за него! Хочу за Янковского! Почему, почему он передумал?? Я уверена, что он любил меня, что готов был жениться хоть завтра!.. – И вдруг она ахнула: - Маменька, я догадываюсь, в чем тут дело! Это графиня Раднецкая. Помнишь ее угрозы? О, наверное, это она, она наговорила на меня князю, за то, что я…

- Что ты? – спросила мать.

- Да нет, ничего, – смешалась Алина, и лицо ее пошло пятнами.

- Девочка моя, - промолвила мать, - ты ведь одна осталась мне на свете после смерти Андрея; ты – единственная моя радость. Мне горько, что ты мне не доверяешь.

- Я доверяю, маменька, - пробормотала Алина. – Но я, правда, так просто сказала… - И спросила, надеясь сменить тему разговора: - А Аня где? Я ее давно не вижу.

- Не знаю. Наверное, отошла в туалетную комнату.

- Слава богу, что ее здесь нет. Представляю, как бы она обрадовалась моему горю… Ах, маменька! Но надо что-то делать! Неужели эта женщина разрушит мою жизнь?!

- Не разрушит. Обещаю, - твердо ответила мать. - Никто не посмеет помешать твоему счастью. А пока вытри слезы, припудрись и посмотри в карне. Кто твой следующий кавалер? Ты должна выглядеть так, будто ничего не случилось.

Алина послушно полезла в ридикюль за пудреницей; Марья Андреевна же обвела залу холодным взглядом, и вновь складочка появилась на ее чистом, как у молодой девушки, лбу…

Генеральша Лисицына появилась вновь на балу ближе к полуночи. Раднецкий увидел ее – и понял: случилось что-то нехорошее. Сердце его сжалось от недоброго предчувствия.

- Ани нет, - первое, что он услышал от тетушки. – Ее дома не было вовсе. Серж, она не здесь? Не вернулась?

Он покачал головой.

- Вот беда-то! – всплеснула руками генеральша. – Куда ж она могла пойти?

- Не волнуйтесь так, - сказал Сергей, сам не зная, кого больше хочет успокоить: ее или себя. – Верно, к какой-нибудь подруге пошла.

- Да нет у нее никаких подруг! Я точно знаю. Она ж четыре года безвыездно в Шмахтинке просидела. Есть кузины, по отцу, так они сейчас в Москве… Я одна здесь ее родственница. Серж, ах, плохо дело! Она же такая безрассудная! Беды бы какой не случилось, не дай бог… – Она мелко закрестилась.

Сергей нахмурился, машинально потирая вновь заболевшую рану. Что Аня выскочила из дома в состоянии невменяемом, было несомненно. На ночь глядя, зимою, в одних тонких туфельках, - куда могла она направиться? Он вспомнил рассказ Ольги, как та нашла переодетую мальчиком Аню на кабацкой улице, когда к ней приставали какие-то мерзавцы. Вдруг Аню и сейчас занесло куда-нибудь в такое же место? И, возможно, сейчас она в лапах таких же негодяев, беззащитная и хрупкая…

Он вдруг испытал прилив дикой ярости, представив себе эту картину. И эта ярость неожиданно открыла ему глаза на его отношение к Ане: это было не просто желание защитить слабую женщину, тут было нечто гораздо более глубокое… Неужели это любовь? После того, как Ирэн разбила его сердце, он не считал себя более способным на столь сильное чувство; как же могло оно вновь завладеть им, - и к кому? К невзрачной худышке, смуглой, странноглазой девчонке!..

- Серж, а вдруг она… избави нас, Господи! - грех на душу взяла? – отвлекла его от этих мыслей генеральша.

Он и сам боялся этого. Не бросилась ли Аня где-нибудь в прорубь? Или еще как-нибудь не наложила на себя руки?

- Елизавета Борисовна, она не могла так поступить, - твердо сказал он. – Она вернется домой. Непременно. Но вы обязаны держать себя в руках.

- Да я понимаю, понимаю… Знать о том, что было, никто не должен. Марье Андревне-то я всю правду скажу, а вот что Алиночке говорить? Куда сестра ее подевалась?

- Придумайте что-нибудь.

- Придется, - вздохнула генеральша. – Серж, ты уж, коли об Анюте узнаешь что, немедленно мне известье пошли! Хорошо?

- Обязательно, тетушка.

- Ну, а что жена твоя?

- С ней все нормально. Врач осмотрел, царапина. Лекарство выписал. – Он вспомнил о беременности Ирэн и мрачно усмехнулся. Поздравляю, граф, скоро у вас будет еще один ребенок!..

- Ладно, я Марью Андреевну пойду поищу, - сказала генеральша. – Что-то ее не видно. Так не забудь, Серж: коли об Ане что станет известно, сразу мне сообщи!

Она отошла. Сергей вновь потер руку и даже заскрипел зубами от боли. Нет, терпеть он больше не может. Надо что-то принять, иначе он и гостей не сможет проводить достойно.

И он отправился к жене. Каково же было его изумление, когда у двери комнаты Ирэн он увидел Нащокина! Тот с самым наглым видом загородил Сергею дорогу.

- У вашей супруги посетитель, - сказал он значительно. Раднецкий тотчас понял – кто. Но молчать или уходить он не собирался; он уже поднял руку, чтобы оттолкнуть наглеца, но тут дверь открылась, и появился император. Лицо его вспыхнуло, когда он увидел Сергея, но он тотчас справился с собою.

- А, - только и сказал он отрывисто. – Это вы. Мы… зашли узнать, как чувствует себя графиня. Она спит. Мы уезжаем. Не нужно провожать нас. – Повернулся и зашагал, а вслед за ним отправился и Нащокин.

Раднецкий вошел к жене. Она лежала на боку, спиною к нему, прикрытая до подбородка одеялом. Но он не собирался будить ее; он подошел к прикроватному столику, налил из графина воды в пустой стакан, затем взял пипетку, наполнил ее лауданумом и накапал из нее наугад в воду. Взболтал и выпил.

Когда он ставил стакан на столик, дверь в будуар слегка приоткрылась, и в нее выглянуло очень бледное и словно испуганное лицо горничной Тани. Раднецкий заметил девушку, но не придал значения этому подглядыванию; он еще раз бросил рассеянный взор на спящую жену и вышел.

Отъезд императора положил, как было заведено, конец балу. Гости начали отбывать, вскоре все кареты разъехались. Одними из последних были генеральша Лисицына и Березины. Прощаясь с ними, Раднецкий заметил, что Марья Андреевна очень бледна и как будто даже в легкой лихорадке, - рука ее, поданная ему, слегка дрожала. Алина тоже была подавлена и мрачна.

Сергей даже подумал, что напрасно он считал Марью Андреевну плохой мачехой; несомненно, она переживает за Аню не меньше генеральши.

Наконец, особняк опустел и затих.

Раднецкий еще не чувствовал действия лекарства, хотя руку немного отпустило, а голова слегка отяжелела. Он направился в свои комнаты, желая одного: немедленно, даже не раздеваясь, броситься на кровать и забыться в сне. Но сбежавшая Анна Березина и неизвестность того, что с нею, мучили его, не отпуская. Где она? Жива ли?



14.

Но он не дошел до своих покоев. Один из лакеев вдруг окликнул его, когда он поднимался по лестнице:

- Ваше сиятельство!

- Ну, что там еще? – недовольно обернулся Раднецкий.

- К вам дама-с.

- Какая дама? – но Сергей уже понял, какая, и сердце его радостно забилось. Аня здесь! Она нашлась! Однако лакей опроверг его предположение. Он ответил:

- Не имею чести знать-с. Вроде как не из простых, а вроде… – Лакей замялся. - Под вуалькой-с, - добавил он, будто это могло объяснить хозяину, из какого слоя общества посетительница. - Хотела раньше вас видеть, да вы его величество провожали и гостей, и она обождать попросила в передней-с. Говорит, дело крайне важное. Там и сидит уж, наверное, полчаса-с.

Сергей нахмурился. Дама под вуалью, с важным делом… и это в полпервого ночи?

- Я иду, - сказал он и начал спускаться.

Но в передней никого не оказалось. Он оглядывался вокруг, постепенно закипая.

- Похоже, ушла-с, - сказал слуга. – Вот здесь сидела, на диванчике-с. – Он указал рукой.

- Ушла, так ушла, - зло произнес Раднецкий, добавив про себя: «И черт с ней!».

- А шубку-то оставила-с, - произнес лакей, и снова указал рукой, и Сергей увидел на стуле рядом с диванчиком черную короткую шубку.

Сергей с недоумением смотрел на эту вещь, как вдруг из боковой двери появилась женщина в темном платье, в меховой шапочке с густой вуалью.

- Ваше сиятельство, - сказала она с легким акцентом, слегка приседая, и Раднецкий тут же узнал ее.

- Иди, - бросил он лакею. Тот мигом исчез. Сергей подошел к женщине, глядя на нее в замешательстве и удивлении: – Ольга! Что ты тут делаешь? И в такое время?

- Слуга не сказал? Дело есть. Важное, - она откинула вуаль.

- А где ты была сейчас?

Она усмехнулась.

- Комнату искала. Женскую. Ждала долго, захотелось. Но что за дело, - тебе интересно или нет?

- Интересно. Однако видеть тебя здесь и сейчас…

- Все объясню, - перебила она его. – Скажи сначала: твоя жена живая? Слуга не говорит. Я спрашивала, он молчит.

- Живая, - удивился он этому вопросу. – Почему ты спрашиваешь?

- Потому что… помнишь мальчика Катю?

- Да, - он начал понимать.

- Она у меня.

- У тебя?? – поразился Сергей. – Аня… у тебя?

- У меня, - повторила Ольга, внимательно на него глядя. – Прибежала ко мне на Итальянскую. Гуго проводил до меня. Плачет, истерика: «Я убила графиню Раднецкую!» В бальном платье под шубкой, в туфельках. В таком виде ко мне никто еще не прибегал, хотя я много что повидела. Я оставила ее с девушками, сама с Гуго сюда. Ты извини, я не хотела тебя компрометировать, но делать было ничего. Ты скажешь, что случилось? Кого она убила?

- Ее надо срочно отправить домой, к тетушке, - решительно начал Сергей, игнорируя Ольгин вопрос. – Пусть Гуго немедленно отвезет ее на Большую Морскую в дом генеральши Лисицыной.

Ольга покачала головой.

- Она не поедет. Я говорила. Плачет, трясется. «Убила!» повторяет. Я к тебе собираюсь, - меня за руки хватает, держит. Ты, говорит, к маменьке моей хочешь ехать, не пущаю. Никто не должен знать, где я, говорит. Я сказала: дела у меня, еле ушла. Ты скажешь или нет: что случилось здесь у тебя?

Раднецкий кусал губы.

- Аня стреляла в меня. Но случайно попала в Ирэн, - вернее, пуля чиркнула по виску, все обошлось. Аня испугалась, бросила пистолет и убежала. Тут ее родные обыскались.

- А почему стреляла? – спросила Ольга.

- Я убил ее брата на дуэли пять лет назад.

- О! Девушка горячая. Пять лет ждать – долго. Понимаю, почему она тебя следила. Но, Сергей, делать что с ней?

- Поезжай, успокой ее, скажи: Ирэн жива. Пусть возвращается к родным, они с ума ведь сходят от неизвестности.

- Она не поверит мне, - покачала головой Ольга. – Ты должен ехать, убеждать.

- Я не могу, - хмуро произнес Раднецкий. – Я признался государю, что стрелял в Ирэн, и он велел мне находиться под домашним арестом.

- Ты признался? Мой благородный Сергей. За то тебя и люблю. Но ты должен ехать со мной. Или за тобой здесь следят?

- Кажется, нет. Но я дал слово императору… – однако, Сергей уже колебался. Аня действительно могла упереться и не захотеть вернуться к тете. И она могла не поверить словам Ольги, что Ирэн жива… Было и еще одно обстоятельство: ему очень хотелось увидеть ее. В последний раз, - если мачеха впрямь завтра отправит ее, как обещала, в деревню к отцу.

Он взглянул на напольные часы: был без пятнадцати час.

«Придется поехать, - решил он, наконец. – К черту приказ императора! Я вернусь через час, если не раньше. Никто ничего не узнает». И он твердо сказал Ольге:

- Едем.



Всю дорогу до Итальянской он зевал. Глаза слипались, нестерпимо хотелось спать.

- Что с тобой? – спросила Ольга. Он не ответил; не хотелось рассказывать о своей ране и о том, что принял лекарство. Наконец, они приехали и поднялись на второй этаж, в Ольгину квартиру.

Мысль об Ане и тревога за то, как бы она не убежала и отсюда, немного взбодрили Сергея. Но Аня была в комнате; она металась из угла в угол, как волчица по клетке. Глаза ее лихорадочно блестели, щеки горели нездоровым румянцем. Две девушки, на лицах которых профессия уже оставила свои следы, встали при входе хозяйки.

- Ну, что? – спросила Ольга, вошедшая первой, кивая на продолжавшую быстро ходить по комнате Аню. Раднецкий остался за дверями; он не хотел при Ольгиных девушках какой-нибудь сцены.

- У меня уже в глазах рябит от нее, мадам, - недовольно молвила одна, постарше.

- Говорила что?

- Молчит.

- Чаю налили бы ей.

- Ничего она не хочет, мадам.

- Хорошо. Идите. – И, когда девицы удалились, сказала: - Сергей, войди.

Раднецкий вошел. Аня остановилась и остолбенело уставилась на него, как на ожившего покойника.

- Добрый вечер, Анна Ильинична, - произнес он.

- Что… что он здесь делает? – наконец, сказала она хриплым голосом, обращаясь к Ольге. Но ответил ей Сергей:

- Я приехал за вами. Моя жена жива, вы ее ранили, но очень легко. Пуля просто царапину на виске оставила.

Она недоверчиво смотрела на него.

- Я говорю правду, - он говорил и чувствовал, что язык еле шевелится во рту. Снова потянуло в сон, неудержимо, так бы и лег прямо здесь на ковре… - Анна Ильинична, вы должны вернуться домой. Ваши маменька и тетушка очень переживают, не зная, где вы, и что с вами.

- Я не вернусь, - она покачала головой и даже отступила назад, будто боясь, что сейчас он схватит ее в охапку и потащит из квартиры. – Я не могу… Не могу показаться им на глаза.

- Сергей, может, Гуго звать? – спросила Ольга. Она явно была настроена решительно. – Барышня ехать не хочет, надо ей поможать.

- Нет! – вскрикнула Аня, испуганно метнувшись к кровати и хватаясь за столбик. – Не поеду! Никуда не поеду!! – и добавила уже спокойнее: - Завтра. Завтра поеду. Пожалуйста, - это было произнесено уже шепотом, как детская мольба.

В другом состоянии Раднецкий, может быть, и не послушал ее, и впрямь силком отвез бы к тете, но сейчас ему было почти все равно.

- Хорошо, - сказал он. – Ольга, до утра Анна Ильинична побудет здесь.

- Но,..- запротестовала было Ольга, но он так посмотрел на нее, что она тут же замолчала. – Я напишу записку к генеральше Лисицыной, что ее племянница в безопасном месте, пусть Гуго отвезет на Большую Морскую. Я сейчас напишу и поеду обратно домой… – Он сел к секретеру, достал из пачки лист бумаги и открыл чернильницу. – А утром Гуго отвезет туда Анну Ильиничну. – Он взял в руку перо, удивившись его тяжести, и начал медленно водить им по бумаге, едва видя, что пишет.

- Но, Сергей, так нельзя, - сказала Ольга. – Барышня хорошей семьи. Она не может здесь остаться на ночь. Сергей… да что с тобой?

Голова Раднецкого упала на стол. Ольга подошла и потрясла его за плечо, но он не шевелился.

- Вот черт! Спит. Не разбудить. Что делать теперь? – спросила она у Ани. Та пожала плечами. – Придется Гуго звать.

Гуго было приказано перенести Раднецкого в будуар и уложить там.

- А что делать с вами? – спросила, когда слуга вышел, скорее саму себя, нежели Аню, Ольга. – Куда вас на ночь поместить? У меня все комнаты заняты… Ладно, - решила вдруг она, - вы здесь останьтесь. Только обещаете – не убивать его. Обещаете?

Аня послушно закивала.

- Вы здесь ложитесь, - Ольга указала Ане на свою кровать. – Я ухожу. У меня работа. Много работы ночью. Утром приду. Давайте платье расстегну, помогу вам. Вот. Теперь ложитесь и спите.

Она ушла. Аня осталась одна. Она подошла к закрытой двери в будуар, приоткрыла ее и посмотрела в щелку. Раднецкий лежал на спине, прямо на полу, на расстеленном куске овчины, накрытый одеялом. Несколько минут Аня глядела на него, мелко дрожа. Он был совершенно беззащитен сейчас, когда так крепко спал. Она могла бы довершить начатое и отомстить за Андрея…

Но сил у нее не было, да и желания тоже. Как холодно! Она закрыла дверь в будуар, разделась, подошла к кровати, откинула покрывало и юркнула под одеяло. Какое-то время лежала, ворочаясь с боку на бок, пытаясь согреться и стуча зубами; затем все же провалилась в сон…



«Мой любимый Андрей! Сейчас у нас в Шмахтинке начало июня. Белая ночь, очень теплая. Даже жаркая. Я сижу у окна в своей спальне, смотрю на небо и вдыхаю благоухание сирени. Как она пахнет ночами! Ты помнишь, любимый: именно под сиренью, в такую вот белую ночь, ты в первый раз поцеловал меня. Мне было четырнадцать, тебе семнадцать. Но я уже тогда знала, что буду твоей, только твоей! Я тогда уже любила тебя без памяти…

Андрей, очень душно. Я распахнула окно настежь, а дышать все равно трудно. Я зажгу свечу и выйду в сад. Ты ждешь меня там, я знаю. Под нашей, под той сиренью… Я приду к тебе.

Ночная роса приятно холодит ноги… А ветра нет, сад не колышет ни листочком. Я иду по траве, неслышно ступая босыми ногами.

Все равно душно. Снять все. Сбросить с себя. Я буду Евой. А ты – Адамом. А наш сад – Эдемом… Вот она впереди, наша сирень. Я вижу тебя под нею, мой возлюбленный. Ты лежишь и спишь. Как ты прекрасен! Я разбужу тебя поцелуем, легким, как прикосновение крылышка ночного мотылька…

Проснись, мой любимый! Я пришла к тебе. Я хочу быть с тобою! Это я – твоя Аnnette!»



Раднецкий открыл глаза. Вернее – открыл в очередном сне. В эту ночь они снились ему один за другим, необычно яркие, фантасмагорические. Но этот был самым ярким и самым причудливым: над ним склонилась Анна Березина, совершенно обнаженная, со свечой в руке.

- Проснись! – звала она; глаза ее сияли, как звезды. – Проснись, любимый! Это я! Я пришла к тебе! Я твоя!

Чувство, которое заставило его протянуть ей навстречу руки и привлечь к себе, - чувство, овладевшее им в тот миг, было несравненно глубже и сильнее всего испытанного прежде; ни одну женщину, включая Ирэн, он не желал так страстно, так отчаянно.

Какая-то часть сознания Сергея, совсем крохотная, сомневалась и колебалась, говоря: «А вдруг это не сон?» Но Аня была совсем не похожа на ту девушку, которую он знал; она хотела его не меньше, чем он, ее руки и губы делали с ним то, что не позволила бы себе никогда ТА Аня Березина; ЭТА не знала стыда и была так прекрасна, так проста и так естественна в желании разделить с ним блаженство! О, нет, это не могло быть явью; совершенно не могло! А, значит, прочь сомнения и колебания!

Ее хрупкое тоненькое тело было совершенно; она шептала ему, чтобы он целовал ее, и нетерпеливо подставляла ему губы, плечи, маленькие тугие груди… Ее руки жадно сдирали с него одежду, стремясь дотронуться до его обнаженной кожи, и он застонал, когда они бесцеремонно стянули с него рейтузы и обхватили его уже напрягшееся естество, будто ребенок - долгожданную игрушку.

…Он вновь услышал тот призыв крохотной части сознания, когда начал овладевать Анной и почувствовал, как узко и тесно там, куда он стремился; призыв стал громче, слившись с вскриком, который девушка издала, когда он погрузился глубже… И замолк, когда, сделав несколько толчков, Сергей почувствовал, что она отвечает ему, что она целует его, что шепчет ему слова любви, что обнимает его и руками, и ногами, - и подается навстречу ему, исступленно, самозабвенно…



«Мой любимый, мой несравненный, мой долгожданный Андрей! Наконец-то я узнала всю силу твоей любви! Никогда, никогда не была я так счастлива! Да, я испытала боль, но это было всего мгновение; а затем… О, затем ты сделал так, что я забыла обо всем, и хотела лишь одного: чтоб это никогда не кончилось! Ибо это было так прекрасно, так сказочно! Вот оно, единение тел и душ! Вот брак, который мы заключили с тобою, мой возлюбленный, наперекор всем законам, наперекор самой смерти! Ты был моим, а я – твоей, и более ничто в целом мире не сможет разлучить нас!»



15.

- Сергей! Сергей! Проснись! Hol’s der Teufel*! Проснись уже!..

Раднецкий с трудом разомкнул веки. Над ним было Ольгино лицо – необычно злое, бледное, рот искажен, глаза сверкают.

- Ольга… В чем дело? – пробормотал он, чувствуя, как странно, будто чужой, шевелится язык во рту.

- В чь-ём дело? – передразнила она его, - от волнения немецкий акцент ее стал сильнее. – Смотри, кто лежит с тобой! Что значит это?

Сергей повернул голову – и увидел рядом лицо Анны Березиной. В отличие от Ольги, оно пылало, губы запеклись. Она была в жару и, кажется, без сознания.

- Боже правый… – Он моментально все вспомнил и резко сел. И охнул – тут же дала о себе знать раненая рука. А перед глазами все поплыло, как после хорошей попойки.

- Как она тут оказалась с тобой? – спрашивала Ольга. – Говори. Что было ночью?

- Она… – «Сама пришла», - хотел сказать он, как было; но что-то удержало его. – Я не помню. Ничего не помню.

- Ты ее… – Ольга не продолжила; он откинул одеяло, чтобы встать, и она увидела на Анне и на нем следы крови, ясно говорящие о произошедшем. – Черт возьми тебь-я! – Она потрогала лоб Ани. - Она больна. Сильно. У нее жар. Как мог ты сделать это с ней??

Сергей видел все и сам и ужасался не меньше ее. Страшно захотелось курить, - Раднецкий бросил давно, когда врачи сообщили, что у Коли слабые легкие, но порой, в тяжелые минуты, желание возвращалось.

Он, пошатываясь, встал и кое-как, с большим трудом, начал одеваться. Ольга следила за ним недобрыми глазами, не помогая ему.

- Не смотри на меня так! – огрызнулся, наконец, он, не выдержав этого взгляда. – Я не знал, что делаю. Думал, это все во сне. Вчера я принял в комнате Ирэн лауданум, чтобы руку отпустило. Лекарство затуманило сознание…

- Так затуманило, что ты пошел, принес ее сюда, раздел и изнасиловал? – поинтересовалась Ольга. – Больную, в жару?

- О, черт! – вырвалось у Сергея. Оправдываться было нелепо и глупо. Да, он виновен, и без всяких смягчающих обстоятельств.

- Что делать теперь? – спросила она, видя его состояние и слегка смягчаясь. – Сергей, придумать что? Как быть нам?

Он потрогал тоже Анин лоб; она пробормотала что-то неразборчивое; ему показалось, что одно слово было имя - Андрей.

- Что делать? – повторил он за Ольгой. – Везти ее домой. Немедленно. Ей нужен врач. У нее сильный жар. Да, письмо… я вчера писал генеральше Лисицыной, - вспомнил он. – Гуго отвез его?

Ольга нехорошо засмеялась.

- Ничего ты не написал. Каракуль… Так говорю? Нет. Каракули, так? Ты заснул за столом.

- Ясно, - мрачно сказал Раднецкий. Значит, тетя и мачеха Ани до сих пор не знают, где она, и что с нею… Он бросил взгляд на часы, стоящие на секретере: был уже одиннадцатый час, и у него снова вырвалось ругательство. Он вдруг вспомнил про домашний арест, под которым ему приказано было находиться. Черт побери, как все навалилось разом!

- Ты прав, - засуетилась вдруг Ольга. – Аню надо домой. Гуго отвезет. Я велю запрягать ему.

- Вели, - кивнул Раднецкий. – И скажи ему, что я тоже поеду.

- Сергей! – Ольга подошла к нему, заглядывая в лицо. – Глупость не делай. Не езжай.

- Что ты предлагаешь? – резко спросил он. - Чтобы Гуго отвез Аню, отдал родным молча, и все? А я сделаю вид, что ничего не было? Да еще и буду все отрицать, если спросят?

- Сергей, твоя честность не сделает добро. Тебе не сделает, Ане не сделает. Лучше, чтоб никто не знал.

- Ты считаешь, раз она больна, то ничего, очнувшись, не вспомнит? Может, так оно и будет. А последствия? Вдруг она… – Он подумал о том, что может случиться с Аней в результате прошедшей ночи, и содрогнулся.

- Нет, - сказала Ольга, поняв, что он не договорил. – Первый раз очень редко. Я много девушек видела, после первого раза ничего не было. Верь. Не будет последствия.

- Будет – не будет… Какая разница? Я виновен, и должен ответить за свое злодеяние перед Аней и ее родными.

- Сергей, плохо будет всем. Признаешься – и что? Дальше что? Ты женат.

Она была права. Он не свободен, и не сможет исправить случившееся единственным возможным способом.

Он представил себе все последствия своего признания: ужас и отчаяние опозоренной им девушки, гнев и презрение Аниной семьи… Его вину ничто не сможет загладить. Такое бесчестие может смыть только его кровь, - но есть ли смысл проливать ее, ведь это не вернет Ане утраченной невинности.

- Я еду, - твердо сказал Раднецкий. – Иди, скажи Гуго, пусть готовит возок.



…Через четверть часа Гуго снес закутанную в меха Аню и посадил в глубину саней, Раднецкий сел рядом с ним, и они поехали.

Утро стояло морозное, искристое; на небе не было ни облачка, снег весело скрипел под полозьями. Конь бежал крупной рысью, мерно всхрапывая, - кажется, и он радовался хорошей погоде, встававшему солнцу и накатанной ровной дороге.

Выехали на Невский; здесь, как всегда, жизнь уже била ключом. Много было прохожих, большей частью из простых. Шли, не торопясь, вразвалку, тяжело ступая валенками, бородатые мужики с котомками за плечами и бабы в теплых, подвязанных крест на крест на поясницах, платках, с узелками и корзинами; быстро шагали по своим делам мастеровые, торговый люд, военные; медленно двигались повозки: пустые и доверху груженые товаром, и сани – некоторые маленькие, одноконные, другие – дву-и шестиконные, везшие закрытые возки на четыре, шесть или восемь мест; мчались верховые, гикая, размахивая плетками, ловко объезжая экипажи.

С грохотом поднимались маркизы над лавками и магазинами, распугивая ворон, которые с хриплым карканьем взлетали с крыш.

Гуго пришлось натянуть поводья, заставив лошадь перейти на шаг. Сергей, сидя рядом с ним, едва обращал внимание на эту бурлившую вокруг толпу; он думал об Ане, порою вздыхавшей за спиной и бормотавшей что-то невнятное, и о том, что будет с нею дальше.

Предстоящее объяснение с тетушкой и Марьей Андреевной и собственная участь почти не занимали его мыслей. Нет, конечно, он страшился – не гнева и ярости Аниных родных, - но их слез и горя. А каково придется самой Ане, когда она очнется и узнает правду!..

Сергей то и дело оглядывался на нее. Он был уверен: он видит ее в последний раз. Скорее всего, как только она выздоровеет, ее отошлют к отцу, и едва ли она в ближайшие годы вновь окажется в столице.

«Прощай! Сколько зла я причинил тебе… Убил твоего любимого брата; и вот теперь это… Я, я один виновен! Почему я не остановился, почему позволил этому случиться?? Простишь ли ты меня когда-нибудь?»

- Сергей Александрович! Сергей Александрович! – вывел его из задумчивости визгливый женский голос. – Это вы? Уж хлопочете? Ах, беда-то какая!..

Он увидел в остановившихся у магазина, мимо которого они проезжали, санях закутанную в белые меха даму, махавшую ему муфтой. Это была Зинаида Евграфовна Швейцер, жена Карла Витольдовича. Она была из настолько обедневшего дворянского рода, что вынуждена была выйти за безродного, хоть и богатого, врача. Но, поскольку супруг ее лечил многие знатные петербургские фамилии, была вхожа в круги, в которые при ином раскладе ее бы и на порог не пустили. Она считала это, однако, лишь своею заслугой и кичилась перед мужем высоким происхождением. К тому же, Зинаида Евграфовна была чрезвычайно любопытна, бесцеремонна и обожала сплетни.

Сергей поморщился, но поздоровался. Эта встреча отнюдь не обрадовала его, а что за беда приключилась у мадам Швейцер, его нисколько не интересовало. Однако следующие слова супруги доктора заставили его напрячься и сделать знак Гуго, чтобы тот остановил лошадь.

- Неужто это правда, Сергей Александрович? Ирина Павловна такая обворожительная, такая молодая и прекрасная! Когда я услышала, что она скончалась, я, ей-богу, ушам не поверила!

- Это вы о моей жене? – спросил Раднецкий.

- О ком же? – удивилась докторша. - Карл Витольдович, как уехал к вам ночью, так до сих пор нет. Что же случилось с графиней, Сергей Александрович?

Похоже, решил Раднецкий, Швейцер не вернулся домой, после того, как навестил Ирэн, потому, что отправился куда-то еще – или к пациенту, или играть в карты, или к любовнице.

И - надо же, как перевирают слухи! - Сергей лично рассказывал гостям, что Ирэн просто немного нездоровится, а сегодня ее уж и в мертвые записали!

- Ирина Павловна вовсе не скончалась, - резко сказал он. – Ей вчера вечером, во время бала, действительно, стало немного нехорошо, и я вызвал вашего мужа. Но он не обнаружил ничего серьезного, и я его сам лично проводил до дверей. Куда он отправился после этого, мне неизвестно.

Зинаида Евграфовна округлила глаза:

- Он вернулся домой, верно. Но потом, часов в пять утра, прибежал какой-то лакей из вашего особняка. Я случайно услышала его разговор с мужем. Лакей сказал, что ее сиятельство графиня, кажется, преставилась. И Карл Витольдович тут же отправился к вам. И с тех пор домой не вернулся. Разве не вы послали за ним?

Раднецкий почувствовал головокружение. Не сон ли все это? Может, он все еще спит?

- Я никого ни за кем не посылал, - медленно сказал он.

- Ах, вот как, - мадам Швейцер бросила пытливый взор вглубь возка, в котором сидел Сергей. На лице ее появилось выражение понимания: так граф Раднецкий и дома-то всю ночь не был, поэтому ему ничего не известно; теперь все ясно!

- Вы, наверное, что-то путаете, Зинаида Евграфовна… – начал было Сергей.

- Поезжайте и сами посмотрите, путаю я или нет, ваше сиятельство, - она обиженно поджала губы. – У вас дом оцеплен, никого не пропускают, и меня не пустили, хоть я и жена вашего врача. Это, знаете, о многом говорит…

- Трогай, Гуго, - сказал Сергей резко, - прощайте, мадам.

Она что-то еще визгливо кричала вслед, но он уже не слушал. Дом оцеплен! Ирэн умерла! В пять утра вызван врач! Бред, просто бред!

Однако он не мог ехать к тетке, не выяснив все. Но и Аню надо побыстрее доставить домой, чтобы врач мог осмотреть ее. Придется положиться на этого мрачного огромного немца.

- Останови, Гуго, - сказал Сергей, - я сойду. – Он вылез из возка и велел: - Поезжай на Большую Морскую один. Передашь Анну Ильиничну на руки лично генеральше Лисицыной или Марье Андреевне Березиной. Понял? – Гуго кивнул. – Скажешь им, что я, граф Раднецкий, буду у них непременно сегодня, но позже. И все объясню об Анне Ильиничне, и где она была. Понял?

Гуго снова кивнул и пробормотал «Яволь*».

- Хорошо. Трогай, - Сергей посмотрел, как сани уезжают по Невскому, увозя больную Аню, затем повернул в ближайший переулок и пошел торопливо, быстрым шагом. Мысли теснились в его голове, но одна, главная, засела крепко, отдаваясь в такт шагам и скрипу снега под ними: «Умерла, умерла, умерла…»

Но как же это? Когда он уезжал ночью с Ольгой, было около часа; а в пять, по словам докторши, вызвали врача… Что могло случиться за эти несколько часов? Нет, невозможно! Быть не может! Ирэн жива, это все досужие сплетни.

Коля… Ирэн его мать, как он переживет это, если все же правда?? Раднецкий даже остановился, представив себе лицо сына, когда он узнает страшную новость.

Нет, нет, не думать о плохом! Ирэн жива!

Но он снова остановился, уже неподалеку от своего особняка, потрясенный еще одной – низкой и подлой, но такой заманчивой мыслью: если Ирэн умерла, он сможет жениться на Ане Березиной! И загладить зло, причиненное ей!

…Он свернул, наконец, на набережную, к своему дому… и остановился, потрясенный. Ворота были распахнуты настежь, перед ними прохаживались со штыками к плечу рослые усатые гренадеры из дворцовой роты, - Раднецкий издалека узнал их высокие черные медвежьи шапки с золотыми кистями, перекрещенные золотым шнуром.

Дворцовые гренадеры?? Они что здесь делают?.. Ответ был очевиден: император. Или он уже здесь, или его ждут.

За воротами, на подъездной аллее, виднелось несколько экипажей, суетились какие-то люди, в военной форме и в штатском. Дважды выехали верховые и проскакали рысью мимо Сергея.

Это неестественное оживление около особняка мигом укрепило самые худшие его подозрения. Он шагнул вперед… и внезапно был схвачен сзади за руку.

- Серж, - сказал за спиной взволнованный женский голос. – Наконец-то!

Он обернулся: позади стояли Елизавета Борисовна и Глеб Игнатович. В другое время вид этих двух столь разных по сословию и всему остальному людей вместе, вероятно, поразил бы Раднецкого, но сейчас ему было не до того. Глеб Игнатович потянул его за собою обратно в переулок, и он машинально последовал за управляющим.

- Что происходит? – спросил он. – Ирэн… это правда?

Генеральша смотрела на него выпуклыми глазами, которые вдруг мгновенно наполнились слезами.

- Серж, правда. Мне Зинаида Евграфовна час назад сообщила, по секрету. Я сразу сюда. Не пропустили меня к Ирэн…

- Но почему? Вы моя родственница.

- Нащокин тут всем распоряжается, он сказал: до приезда его величества никого не впускать, не выпускать велено. В нижнюю гостиную только и провели, и он о тебе расспрашивал, не видела ль я тебя со вчерашнего бала. И я поняла, что ты не дома.

- Император здесь? – спросил Сергей, все больше проникаясь ужасом происшедшего.

- Ждут. А я вот, после допроса, вышла и тут твоего управляющего встретила. Решили тебя перехватить, если получится…

- Что случилось с Ирэн? – перебил Раднецкий. – Отчего она… умерла?

Глеб Игнатович дернул себя за ус, потом проговорил тихо:

- Не умерла она, ваше сиятельство. Убита.

- У-би-та? – по слогам повторил Сергей, в крайнем замешательстве глядя на него. – Но… как же так?

- Не знаем мы почти ничего, - со слезами сказала Елизавета Борисовна. – Нащокин молчит, как сыч. Хорошо, уходя, в холле Швейцера встретила, он и шепнул: убита Ирэн, задушена.

- Задушена? – голос у Раднецкого охрип. – Да быть не может! Кто… зачем??

- Не знаем! – повторила генеральша.

У Сергея голова пошла кругом. Ирэн задушили! Когда это случилось? Врача вызвали в пять, а он уехал к Ольге в час. Значит, ЭТО случилось между часом и пятью. Вор? Забрался в дом, проник в спальню Ирэн… Она проснулась, - и он ее задушил? Больше ничего более правдоподобного он придумать не мог.

– Одно только сказать могу: тебя ищут, думают на тебя, - продолжала генеральша. - Военных нагнали, всюду патрули, как ты и прошел-то, непонятно. Взять графа Раднецкого под арест немедленно, приказ его величества, - вот что говорят.

- На меня? Император думает – я убил Ирэн?? Но меня не было почти всю ночь, тетя! Я ушел из дома в час ночи. – Сергей вспомнил, где был и что делал, - и показалось ему, что это было уже давным-давно; и было ли вообще?.. – Это потому, наверное, приказ отдан, что я из-под домашнего ареста сбежал, - наконец, догадался он.

- Ах, если бы, Серж! - горько покачала головой генеральша. – Но я поняла так, что именно тебя подозревают. Ирэн убили не ночью, а вечером, Швейцер сказал: между одиннадцатью и часом ночи, никак не позже…

- О, боже! – вырвалось у Сергея. Значит, это был не вор? В одиннадцать еще гости не разъехались; сам государь был еще на балу… Раднецкий вдруг вспомнил, как император выходил из спальни Ирэн, и какое у него было лицо. Вспомнил слова: «Мы зашли узнать, как чувствует себя графиня. Она спит…»

Дыхание у Сергея прервалось. А что, если… если Ирэн убил император? Но нет, что за бред? Зачем ему это? Однако мысль была заронена и уже давала ростки. Зачем? Она была его любовницей; она надоела ему; она была вспыльчива, ревнива, неуравновешенна, могла устроить прилюдно скандал; их связь стала бы очевидна…

Могло ли это все послужить поводом для убийства Ирэн? Кто знает. Но, если убил император, он, Сергей, точно погиб: его засудят, и никто не придет к нему на помощь.

К тому же, вчера он сам признался, что стрелял в Ирэн; свидетели – Нащокин и генеральша Лисицына. Нетрудно предположить, что он решил довести злодейство до конца и задушил жену, а сам сбежал, - причем сбежал, получив приказ государя сидеть под домашним арестом, - что увеличивало многократно подозрения против него.

Все было против Раднецкого, все говорило за то, что он виновен в убийстве Ирэн. Но, были ли у него шансы доказать свою непричастность или нет, - он должен был сейчас же, немедленно, пойти домой и отдаться в руки властей.

- Тетя, Глеб Игнатович, - решительно сказал он, - я иду домой.

- Ты что? – так и вцепилась в него Елизавета Борисовна. – Да тебя же сразу арестуют!

- Пусть. Я невиновен, и мне нечего бояться.

- Серж, не делай этого! Тебя обвинят, свидетелей нет, а ведь ты сам вчера признался, что в Ирэн стрелял! После такого кто ж тебе поверит, что не ты убийца??

- Но я не убийца, тетя. Суд докажет, что это был не я.

- Вы, Сергей Александрович, судов наших, что ли, не знаете? – вмешался молчавший все время Глеб Игнатович. – Сколько невинных душ загублено, сколько на каторге сгнило за чужие преступления!

- И что вы предлагаете? – спросил Раднецкий. – Бежать, скрываться? Это будет главное доказательство моей вины. И это недостойно чести русского офицера.

- Но ты и так уже сбежал из-под ареста, - резонно заметила генеральша. – Не сдавайся, Серж. Прошу тебя. Я тебя где-нибудь укрою. И мы поможем тебе найти убийцу.

- А если это в самом деле я, тетушка?

- Что ты говоришь? Ты же так ее любил!

- Не любил, - сказал глухо Сергей, - я лгал вам… и всем. Я ее ненавидел.

Елизавета Борисовна даже отшатнулась от него:

- Господь с тобою! Почему, за что ты ее ненавидел?

- Это долго рассказывать. Я ненавидел Ирэн. И я… я полюбил другую, - неожиданно вырвалось у него.

- Другую?

- Да.

- Но… ты же не убивал Ирэн?

- Нет, тетя, - твердо сказал Раднецкий. – И потому – я должен пойти и сдаться. Меня не осудят за то, чего я не делал.

- Серж, - умоляюще сказала генеральша, - Богом тебя заклинаю! О сыне, о Коленьке подумай: он мать потерял, а если еще и тебя… Он такого не выдержит.

Раднецкий скрипнул зубами. Коля… Что будет с сыном, если Сергея все же осудят за убийство жены?

- Я так думаю, ваше сиятельство, - снова заговорил управляющий, - надо вас укрыть, пока настоящий убивец найден не будет. У меня тоже место есть, где вам схорониться, только согласитесь.

- Но убийцу могут никогда не найти, - сказал Сергей, снова подумав об императоре. – И что тогда - мне всю оставшуюся жизнь быть в бегах?

- Должен найтись злодей! – поддержала Глеба Игнатовича генеральша. – Непременно! Коли ты сейчас пойдешь и сдашься – точно тебя засудят, а так хоть какая-то надежда есть. Серж, послушай нас.

Раднецкий молчал, кусая губы. Стать беглым подозреваемым – отвратительно и мерзко. Прятаться, скрываться, таиться… Но он останется на свободе, – и это даст ему возможность попытаться самому найти истинного убийцу Ирэн, которого, он был уверен, никто искать не станет.

К тому же, у Сергея есть, за что сражаться, - у него есть сын… и Аня Березина. Эти двое, самые близкие и любимые, станут для него главными стимулами для борьбы за свое оправдание. Если он найдет настоящего преступника, он не потеряет Колю, - и, быть может, найдет путь к сердцу Ани. Но для этого он должен быть на свободе.

- Слышите, - тревожно сказала генеральша, - копыта стучат. Похоже, разъезд конный сюда едет. Серж, скорее же! Что ты решил?

Раднецкий повернулся к управляющему:

- Я иду с вами. – Он посмотрел на Елизавету Борисовну: - Вы поезжайте домой, тетя. Аня нашлась, она уже должна быть у вас. После расскажу все.

Медлить было нельзя, и рассказывать подробнее некогда. Они с Глебом Игнатовичем поспешно свернули в ближайшую сквозную подворотню, оставив генеральшу, с открытым ртом и выпученными глазами, в переулке. Поспешно шагая за управляющим, Раднецкий подумал, что, возможно, ему не скоро теперь удастся поговорить с тетей об Ане… Беглый преступник! Сможет ли он доказать свою невиновность, или теперь до конца жизни останется таковым?



КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ



*Hol’s der Teufel (нем.) – черт побери

* Яволь (нем. jawohl) - да, конечно, совершенно верно, так точно



» Ч.2, гл. 1-3

Часть вторая. Беглец.



1.

Со дня злополучного бала у Раднецких прошло три дня, когда Аня пришла в себя. Это случилось утром, и обрадованная Льветарисна немедленно послала за врачом, который обнадежил генеральшу и Марью Андреевну, уверив их, что опасности для жизни больной больше нет.

Весь тот день Аня провела в постели, томная и слабая, чувствуя разбитость во всем теле. Большею частью она пребывала в полудремотном состоянии, - дремота эта была спокойна и расслабляюща, в ней не было сновидений, она приносила умиротворение.

Но вечером Аня почувствовала аппетит, а, поев, ощутила желание встать с постели. Врач советовал полежать несколько дней, но, благо в спальне никого не было, Аня поднялась на ноги и прошлась по комнате вполне уверенным шагом.

Довольная собой, хоть и уставшая, она вновь легла в постель и, впервые с той минуты, как очнулась, начала вспоминать все случившееся. Ощущения были такие, будто все это происходило не с ней, а с какой-то актрисой на сцене. Вот она готовится к балу и кладет пистолет в ридикюль; вот стоит в библиотеке и целится в графа Раднецкого; вот видит падающую из-за портьеры графиню… Дальнейшее виделось смутно и размыто. Единственное, что она помнила четко - слова Раднецкого: Ирина жива, всего лишь легко ранена.

Аня почему-то была уверена, что он не солгал ей, и на сердце у нее не было тяжести. Даже странно: ведь она не отомстила за Андрея, ей не удалось убить Раднецкого… Но сейчас это казалось уже не важным; хотелось одного – вернуться в Шмахтинку, обнять папу, дождаться лета, когда зацветут яблони, а воздух в саду наполнится ароматом сирени…

Сирень… Аня зябко повела плечами. Сквозняк, что ли? Что-то зашевелилось в глубине памяти, силясь подняться на поверхность; но Аня, будто это было что-то темное и чуждое, затолкала воспоминание обратно и закрыла глаза, надеясь заснуть.

Вдруг она открыла их, как от толчка: в дверях стояла Алина в белом пеньюаре. Она медленно и неслышно приблизилась к постели сестры и села на одеяло, поджав под себя одну ногу.

- Как ты? – спросила она.

- Хорошо, - ответила Аня, вглядываясь в лицо Алины: оно как будто осунулось, под глазами залегли голубоватые тени. – Я уже почти здорова.

Интересно, Алине рассказали о том, что произошло на балу? Едва ли. Однако печальный вид сестры как будто говорил, что ей что-то известно, но Аня побоялась касаться этой темы.

- А у тебя как дела? – спросила Аня. – Как князь Янковский?

Алинина рука затеребила угол одеяла.

- Нам прислали приглашение к нему на маскарад, через неделю. Но не знаю, пойду ли я.

- Отчего же нет? – удивилась Аня.

- Да так, - вяло ответила Алина, опуская глаза и как бы задумываясь о чем-то постороннем. Аня все больше начинала тревожиться за нее. Что происходит? Откуда это охлаждение к князю? Если даже сестре известно об Анином поступке, это не повод манкировать столь завидным женихом, да и не в Алинином характере.

- Ответь мне на один вопрос, - вдруг сказала сестра, - это большая подлость – навести подозрение на невиновного человека?

- Думаю, да, - недоумевающе произнесла Аня. - Ты ведь имеешь в виду - кого-то намеренно оболгать, так?

Алина прикусила губу.

- Не совсем. Не оболгать. Сказать правду. Но эта правда наводит подозрение на невинного.

- Я не очень понимаю.

- Ну, и не будем об этом, - вздохнула Алина. – А вот скажи мне еще кое-что, - она произнесла это каким-то странным, приглушенным, будто боялась, что их подслушают, голосом. – Могла бы ты… кого-нибудь убить?

Аня вздрогнула.

- Почему ты спрашиваешь? – после довольно продолжительного молчания произнесла она так же тихо.

- Просто так. Ответь.

- Я - могла бы, - медленно сказала Аня.

- За что?

- Ну… например, если б я любила кого-то, а его застрелил какой-нибудь злодей. Я бы отомстила и убила этого злодея.

Алинина рука по-прежнему комкала одеяло.

- Не понимаю… Нет, понимаю, но объясни: как любовь, светлое и чистое чувство, может довести человека до того, что он способен на такой великий грех, как убийство?

Аня задумалась. Скорее, не над вопросом сестры, а над тем, как мог он прийти в эту красивую, но отнюдь не наполненную философскими мыслями, головку.

- Я не знаю, - наконец, произнесла она. – Это очень сложно, Алина. Я думаю: надо сначала полюбить так сильно, что без любимого не будешь представлять себе жизни. И тогда придет и ненависть к тем, кто захочет отнять его у тебя. Это как борьба за свою собственную жизнь: ведь, ежели кто-то нападет на тебя с ножом, ты же попытаешься хоть как-то защищаться.

- Да, ты, наверное, права, - пробормотала Алина. – Значит, месть такой сильный двигатель…

- Не только, - сказала Аня, стремясь отвлечь сестру от ее подозрений, - а, что она что-то подозревает, было очевидно. - Вспомни Гамлета: жажда власти заставила Клавдия убить отца датского принца. Или пушкинского Сальери: он убил Моцарта из зависти к его гению. Или, наконец, Отелло, который Дездемону из-за ревности задушил.

- О, да! – вздрогнула теперь уже Алина. – Задушил… – Она вдруг вскочила. – Я пойду. Ты, верно, хочешь спать, уже поздно, а тут я со своими глупостями.

Она небрежно поцеловала Аню в щеку и выскользнула из спальни. Аня какое-то время лежала, размышляя над этим странным разговором, но скоро сон сморил ее.

…Она проснулась утром, чувствуя себя практически здоровой, с жадностью съела завтрак, а потом вновь поднялась и прошлась бодрым шагом по комнате. Затем присела две дюжины раз, сделала колесо и, наконец, села на пол на шпагат, радуясь возвращению свободы движений.

В таком положении и застали ее вошедшие тетушка и Марья Андреевна. Первая всплеснула руками и воскликнула:

- Анюта, в постель немедленно! Зачем встала, голубка? Нельзя тебе еще!

- Я хорошо себя чувствую, тетя, - ответила Аня. – Мне надоело лежать.

Марья Андреевна же кисло усмехнулась:

- Так я и думала, что ты уж на ногах. – И со значением посмотрела на Льветарисну:

- Мне кажется, коли Анна встала, разговор можно не откладывать.

- Ах, Марья Андреевна, - сказала генеральша, словно испугавшись и смутившись, - не рановато ли? Может, попозже…

- Что за разговор? – Аня поднялась на ноги. Конечно, она догадалась, о чем пойдет речь: о ее выстреле в Раднецкого. Сейчас маменька сделает ей строгий выговор, и за ним, конечно, последует приговор: отправка в Шмахтинку. Что ж, что ни делается – все к лучшему.

- Ты присядь, девочка, присядь, - смешно засуетилась тетушка. – Вот сюда, на стульчик.

Аня, недоумевая, села. Льветарисна села рядом, взяла ее за руку и погладила своею по-мужски большой ладонью. Марья Андреевна осталась стоять, ее большие холодные глаза остановились на лице падчерицы, и Аня почувствовала неприятное ощущение в животе, как бывало с ней в детстве, когда маменька делала ей внушения, - а это бывало довольно часто, поскольку Аня была непоседливым и непослушным ребенком.

- Четыре дня назад на балу у Раднецких, - начала маменька, - ты совершила безобразный и безумный поступок, Анна.

- Но, маменька…

- Молчи, покуда я не закончила. За это одно тебя бы следовало наказать очень строго, - и, поверь, я так и собиралась сделать, и на следующий же день отправить тебя обратно к отцу. Но той ночью ты исчезла. Тебя привезли лишь утром, больную и в жару. Скажи, помнишь ли ты, что было с тобою в ту ночь?

Аня помнила: она прибежала, хоть и не понимала, как и зачем, к Ольге, на Итальянскую; затем приехал Раднецкий и сказал, что его жена жива и лишь легко ранена; затем он уснул за столом, а она легла в кровать Ольги. Это было все; дальнейшее тонуло в сумраке. Но сказать мачехе и Льветарисне о том, что она провела ночь в борделе, было совершенно невозможно.

- Я… не помню, - промямлила она, с ужасом чувствуя, как запылали щеки.

- Но хоть что-то, Анна? – настаивала Марья Андреевна. – Куда ты побежала, выскочив из особняка Раднецких? Ты же была полураздета, в одних туфельках.

- По улицам бежала. Уж не помню, каким. А потом… я заснула. И это все.

- Заснула на улице? В снегу? – безжалостно вопрошала мачеха.

- Не помню, маменька. – Аня не понимала, куда та клонит; не все ли равно, где она была, - ведь вот же она, живая и здоровая, и ничего с ней не случилось плохого.

- Марья Андревна, да будет тебе над девочкой измываться и допрашивать, будто полицмейстер какой, - не выдержала Льветарисна. – Видишь же – не помнит она ничего. В бреду была. Да, может, и стреляла уже в бреду…

- Ну, хорошо, - кивнула головой мачеха, - пусть так. – Она прошлась по комнате, и Аня заметила, что в обычно величавых движениях ее сквозит какая-то нервозность. Что случилось? Ей стало тревожно, вновь засосало в животе. - Анна, ты, наверное, в недоумении, к чему все мои вопросы. Но это чрезвычайно важно, и вот почему… – Она откашлялась. – Доктор, который тебя осмотрел в утро, когда тебя привезли, обнаружил, что… что той ночью ты… над тобою надругались.

- Надругались? – не до конца понимая значения этого слова, повторила Аня. Льветарисна вдруг поднесла к губам ее руку и поцеловала, а затем произнесла убитым голосом:

- Тебя обесчестили, Анюта.

- Обесчестили?? – Аня вдруг осознала, что они имеют в виду; и вдруг нахлынуло, будто волною накрыло, и она захлебнулась: запах сирени… ее голос, зовущий Андрея… мужское лицо, черные изумленные глаза, протянутые к ней руки… И ее руки, быстро стаскивающие с него рубашку, гладящие его кожу… Его губы на ее теле, такие мягкие, нежные… резкая боль, а потом – бесконечное, упоительное наслаждение…

Потрясенная, она хватала воздух ртом, беззвучно, как рыба, вытащенная на берег. То было, было на самом деле!!

- Раднецкий! – наконец, обретя голос, выдавила она, заставив обеих женщин побледнеть и вздрогнуть. – Это он! Он!

- Побойся Бога, девочка, - пробормотала Льветарисна, опомнившись.

- Он! – повторяла, как заведенная, Аня, приходя все в больший ужас, - уже не от того, что вспомнила это, а оттого, что вспомнила, почему это, собственно, произошло. – Раднецкий! Он обесчестил меня!

- Мне кажется, у нее опять жар начинается, - и генеральша приложила руку к Аниному лбу. – Так и есть, горячий.

- Нет у меня жара! – вскочила Аня. – И это не бред! Это Раднецкий сделал! Негодяй! Ненавижу, ненавижу!!

- Анюта, ласточка, опомнись. Не взваливай на Сержа еще и это, - встала тоже и Льветарисна.

- Анна, успокойся, - вступила Марья Андреевна. – Раднецкий не мог сделать этого с тобою; в ту ночь он убил свою жену и скрылся.

- У-убил? – тупо переспросила Аня.

- Марья Андревна, может, об этом не надо? – спросила генеральша. Но та повела плечом:

- А к чему скрывать? Весь Петербург только об этом и говорит. Что он убил жену в ночь после бала, а затем бежал, и до сих пор не найден. Сначала он пытался ее застрелить, а, когда не получилось, задушил позже, спящую. Самое ужасное, что несчастная графиня была в положении. Такое зверство!

- Но… но он не стрелял в графиню, - растерянно сказала Аня. – Это была я…

- Он признался государю, что стрелял в нее, - вмешалась Льветарисна. – Ты убежала тогда из библиотеки, а я бросилась туда и нашла его и Ирэн. Она была легко ранена в голову. И тут явился, как на грех, государь, Нащокин привел его. Государь спросил Сержа, что случилось, и тот ответил, что он стрелял. Якобы из ревности.

У Ани голова в самом деле пошла кругом. Раднецкий взял на себя ее вину! А потом убил жену, приехал к Ольге и изнасиловал ее, Аню!

- Побледнела-то как! – засуетилась Льветарисна. – В постель тебе надо, лежать. Давай помогу. Вот так. Ложись, ласточка. Марья Андреевна, давай закончим. Дадим Анюте отдых.

- Да, - сказала маменька. – Дадим. Но, Анна, я еще не закончила. Подумай пока надо всем этим. И сделай выводы.

Они вышли. Аня укрылась до шеи одеялом. Ее бил озноб. Все, сказанное сейчас, смешалось в мозгу. Ирина мертва… Неужели Раднецкий впрямь убил ее? И почему он признался, что стрелял, если это сделала она, Аня? Это так не вязалось с тем образом расчетливого холодного мерзавца, который она нарисовала себе.

«Но нет, он и в самом деле мерзавец! Он меня обесчестил. Как он мог?? Ведь я – не какая-то девица из Ольгиного заведения, я дворянка!»

Но тут же воспоминания о том, как она, дворянка, пришла к нему сама, обнаженная, сама раздела и целовала его, затопили измученное сознание. «Но я думала, что это Андрей, - защищалась она перед самою собой, - я была уже больна, не соображала, что делаю!» Однако она понимала, что едва ли все это может служить ей достойным оправданием.

- Андрей никогда не сделал бы так! Он устоял бы! Он был настоящим мужчиной и человеком чести, не то, что этот низкий, подлый негодяй! - сказала она вслух, но уверенности в голосе не было.

Измученная и потрясенная, она свернулась под одеялом клубочком. Стоило смежить веки – и перед глазами вновь встало лицо Раднецкого, изменившееся, бледное от страсти, с блестящими черными глазами; послышались звуки поцелуев и стоны – его и ее, и его голос вдруг произнес: «Люблю тебя!» тихо, но явственно…

Неожиданно для себя Аня задремала. Последняя мысль ее, перед тем, как погрузиться в сон, была об Андрее.

«Андрей! Отныне я уже не могу обращаться к тебе «любимый». Я обманула тебя, я тебя предала! Ты никогда не простишь мне того, что я сделала. Ибо я отдалась человеку, убившему тебя. Пред тобой я не скрываю, что виновна в том сама: я пришла к Р., начала целовать, раздела его. Я могла бы сказать, что была в бреду, что думала, будто это был ты! Но нет; я же вспомнила, когда мне сказали, что я обесчещена, что это сделал Р. Значит, какая-то часть меня сознавала, кто передо мной.

Самое ужасное – что то, что он делал со мною, не было отвратительно. Наоборот. Я говорю это - и понимаю, что это кощунственно, но тебе я не могу солгать, Андрей.

Прощай. Прощай навсегда. Теперь уж точно мы разлучены навеки.

Хотела подписаться как всегда – навек твоя… но вспомнила, что и это теперь ложь. Прости меня, Андрей, прости!

Аnnette».



2.

- Андрей Иннокентьевич! Какая неожиданность! Чему обязаны? – Генеральша Лисицына вовсе не была рада появлению Нащокина и почти не скрывала своих чувств. Ей было доподлинно известно, что именно он, хоть и негласно, надзирал за поисками Сержа; его шпики шныряли по всему Петербургу, и Елизавета Борисовна знала, что ее особняк находится даже под особым наблюдением, поскольку она была родственницей Раднецкого. Проверялась почта; задерживались и досматривались те, кто казался подозрительным, - в основном, прислуга.

А генеральша очень надеялась получить от Сержа хоть какую-то весточку о том, где он, и что с ним. Но она понимала, что в такой обстановке передать ей хоть крошечную записку почти невозможно, и Раднецкий, скорее всего, выжидает, пока слежка станет менее ревностной.

- Здравствуйте, Елизавета Борисовна, - голос Нащокина был все так же тих и мягок, слова так же растягивались. – Рад видеть вас в добром здравии. Надеюсь, гостьи ваши еще не уехали?

- А то не знаете, - фыркнула генеральша. – Или шпионы плохо вам доносят?

Он тихо засмеялся.

- С чего вы взяли, что за вами шпионят? И что шпионы, коль есть они, в самом деле, - передо мной отчет держат?

- Да будет вам, Андрей Иннокентьич. Слуги мои уж стонут, что им проходу не дают. Выйти, войти нельзя, чтоб не обыскали. Удивительно, что до друзей моих еще не добрались. Чего ищут-то ваши люди? К чему все это? Опросили вы нас по поводу того бала, мы все рассказали, как было; чего ж вам еще, ненасытный вы человек? Сержу здесь делать нечего; я ему родня дальняя, не близкая. Он уж, верно, и не в Петербурге; может, и в России его нет, скрылся за границу.

- Да нет, это едва ли. Знаем доподлинно, что утром после убийства жены граф был еще в Петербурге; на Невском его жена Швейцера видела. Ехал, как ни в чем ни бывало, в санях. А в это время уже выезды из столицы перекрыты были… Однако у меня дело другое, и касается оно, Елизавета Борисовна, не только вас. Будьте так любезны, пошлите за Марьей Андреевной Березиной.

Генеральша хмыкнула, но послала. Явилась Марья Андреевна, и две женщины, усевшись в креслах, устремили взоры на Нащокина, оставшегося стоять.

- Я прибыл сюда по важному делу, - начал он. – Не по поводу Раднецкого, уверяю вас. Сие касается, Марья Андреевна, вашей старшей дочери. Но не буду тянуть и скажу сразу: я прошу у вас руки Анны Ильиничны.

Марья Андреевна и генеральша переглянулись в крайнем замешательстве.

- Это… большая честь для нас, Андрей Иннокентьевич, - сказала, наконец, вставая, первая. – Но, боюсь… что я вынуждена буду отклонить ваше предложение. Прошу вас, однако, не сомневаться, что не вы являетесь причиною для отказа, господин Нащокин. Появились некоторые обстоятельства… – она замолкла, не зная, как продолжить.

Нащокин как будто не был удивлен ни ее словами, ни видимым замешательством. Он произнес:

- Марья Андреевна, именно поэтому я и позволил себе явиться в этот дом и побеспокоить вас, не испросив прежде согласия самой Анны Ильиничны. Дело в том, что мне известно положение, в котором она оказалась.

Женщины вновь переглянулись.

- О, да, - продолжал он, - и я объяснюсь немедленно, хоть придется затронуть тему столь деликатную. Начну с той несчастной ночи и бала у Раднецких, где все мы присутствовали. Я покинул его сразу после отъезда государя и решил пройтись пешком, благо вечер был прекрасный. Я шел полчаса по улицам и почти достиг своего дома. Из одной из подворотен, мимо которых я проходил, до меня донесся приглушенный женский вскрик, как будто мольба о помощи. Я, не колеблясь, бросился на этот зов… и увидел безобразную сцену. Мужик с бородой, высокий и могучего телосложения, прижал к стене женщину, одною рукой зажимая ей рот, а другой поднимая юбки. При мне всегда есть оружие; я потребовал, чтоб он немедленно отпустил ее. Он огрызнулся в ответ; я выстрелил в воздух, больше боясь случайно задеть женщину, нежели убить негодяя. Он тотчас убежал, а несчастная начала падать, я подбежал и подхватил ее… И узнал в ней Анну Ильиничну.

И вновь Марья Андреевна и генеральша обменялись быстрыми взглядами.

- Она была в обмороке, к тому же, случайно потрогав ее лоб, я обнаружил еще и жар. Я немедленно позвал извозчика и решился отвезти Анну Ильиничну к себе домой, ибо она явно нуждалась в немедленной помощи, а мой дом был уже в паре шагов. Как только мы прибыли, я послал за врачом. При осмотре Анны Ильиничны, которая все еще была без сознания, обнаружилось… – он приостановился на мгновение: - обнаружилось страшное. Полагаю, Елизавета Борисовна, госпожа Березина, вам известно об ее состоянии так же, как и мне, и для вас это не будет роковым ударом. Негодяй, из лап которого я вырвал вашу дочь, Марья Андреевна, успел сделать свое гнусное дело.

- Не продолжайте, Андрей Иннокентьич, прошу вас, - сказала Марья Андреевна, доставая кружевной платок и прижимая к глазам, которые, как показалось генеральше, вовсе не были мокрыми, - да, мы знаем об этом ужасе… Именно поэтому я отказала вам в руке Анны.

Он слегка поклонился и произнес:

- Позвольте мне дорассказать, мадам. Итак, Анна Ильинична оказалась у меня, больная и в жару. Везти ее по морозу домой врач запретил. Посылать к вам слугу с сообщением о том, где находится Анна Ильинична, чтобы успокоить вас, показалось мне очень поздно, посему я решил дождаться утра, надеясь, что ей станет легче, да и, как говорится в народе, утро вечера мудренее. Однако около восьми утра меня разбудили с сообщением об убийстве графини Раднецкой. Заниматься Анной Ильиничной мне было некогда, меня очень срочно вызывали. Я попросил одного из слуг отвезти больную к вам, Елизавета Борисовна, а сам помчался в особняк Раднецкого. Впопыхах я забыл даже написать записку о том, что произошло с Анной Ильиничной…

- Да, ваш слуга оказался не очень разговорчив, - сказала Марья Андреевна, - он молча отдал мне Анну и уехал так быстро, что я и поблагодарить его не успела.

- Верно, он молчун, - согласился Нащокин. – Таким образом, ваша дочь вернулась к вам, я же был целиком и полностью занят расследованием убийства графини Раднецкой, и никак не мог повидаться с вами и все вам рассказать. Но мне было известно, что Анна Ильинична несколько дней была в жару и лишь вчера пришла в себя.

- Именно так.

- Поэтому сегодня я выкроил время и приехал к вам. Я долго размышлял надо всем происшедшим. Анна Ильинична понравилась мне сразу; не знаю, что заставило ее сбежать с бала у Раднецких и оказаться в таком плачевном положении, но не стану расспрашивать вас об этом, пусть это останется вашей и ее тайной. Громких слов о том, что я спас вашу дочь, Марья Андреевна, я говорить не буду, сие не главное, любой порядочный человек поступил бы на моем месте так же. Одно то, что Анна Ильинична провела ночь в моем доме, делает меня, как l’homme d’honneur*, обязанным просить ее руки; но меня к этому побуждает не только долг совести, но и глубокое чувство, которое я питаю к ней, и которое, я надеюсь, не будет отвергнуто. Обстоятельства той ночи я готов забыть навсегда и, коли Анна Ильинична не знает ни о чем, я клянусь никогда не упоминать о них.

- О, как это благородно с вашей стороны, Андрей Иннокентьевич! – воскликнула Марья Андреевна. – Право, я даже не знаю, как высказать вам все… как выразить благодарность за спасение Анны…

- Прошу вас более не касаться этой темы, мадам, - ответил Нащокин. – Давайте забудем прошлое. Анна Ильинична чиста, и я прошу ее руки потому, что люблю ее, - все остальное пусть будет похоронено навеки в наших сердцах.

- Андрей Иннокентьевич, конечно, я готова отдать вам руку дочери. И благословить хоть сию же минуту… Вручаю ее вам, и будьте счастливы.

Все это время генеральша сидела молча, но тут поднялась:

- Марья Андреевна, но надо и Анютиного согласия спросить.

- Я пойду к ней и приведу ее, - встала Марья Андреевна. – Подождите меня здесь, Андрей Иннокентьевич.



Аня сидела у окна с книгой, когда вошла маменька и сообщила о приезде Нащокина, его рассказе об Анином спасении и предложении. Книга тотчас полетела на пол.

- Не пойду за него! – вскричала Аня, сверкая глазами. – Это ложь! Он вовсе не спасал меня! Его там и близко не было!

- Прекрати истерику, Анна, - холодно сказала мачеха. – Ты выйдешь за Нащокина, я уже дала ему согласие.

- Вы дали, вы и выходите! – не помня себя, крикнула Аня. – Он лжец! Я не была в его доме! Я была совсем в другом месте! И никакой мужик в подворотне меня не обесчестил! Это был Раднецкий!

- Анна, замолчи и послушай. - Марья Андреевна скрестила на груди руки и ледяным взором окинула падчерицу. – Если ты тотчас не дашь согласия Нащокину, я немедленно отправлю тебя к отцу в Шмахтинку. И не только отправлю, но и сообщу во всех подробностях обо всех твоих петербургских авантюрах.

Аня представила, как папа узнает обо всем, что с нею произошло, и похолодела. Каким ударом это будет для него!

- Нет, маменька, - сказала она уже тихо и умоляюще, - вы этого не сделаете.

- Сделаю, Анна, можешь не сомневаться.

- Вы совсем не любите его, коли так! – в отчаянии вскричала девушка. – Вы не думаете о том, что это разобьет ему сердце! Как же вы жестоки!

- А ты не подумала, что можешь разбить наши сердца, когда стреляла в Раднецкого? – спросила мачеха. – Что, если б тебя кто-нибудь увидел, было бы с нами всеми? Не с тобой, - о себе, понятно, ты и не помышляла, - а с твоею сестрой, отцом, со мной, наконец? Наша семья была бы уничтожена, мы более никогда не смогли бы появиться в свете!

Аня опустила голову. Марья Андреевна была права, - о семье она не подумала, готовясь к своему мщению.

- И после этого ты смеешь называть меня жестокой? Я нашла тебе такого жениха, я готова простить тебя и забыть все твои дикие выходки, а ты меня же упрекаешь в бессердечии?.. А Нащокин! Он спас тебя; он берет тебя замуж обесчещенную, опозоренную, - кому ты нужна такая? А ты еще швыряешься книгами и кричишь, что не пойдешь за него! Пойди к нему и сей же час согласись стать его женой, - иначе горько пожалеешь о своем упрямстве, неблагодарная девчонка!

Аня поняла: деваться ей некуда. Она не могла сделать несчастным отца; он не должен никогда узнать о ее позоре… Она еще ниже опустила голову и, еле переставляя ноги, поплелась к двери. Марья Андреевна провожала ее неумолимым холодным взглядом.



- Анюта, не грусти, ласточка. Видно, судьба твоя такая, - так говорила вечером генеральша Лисицына племяннице, придя к ней в комнату.

- Не могу, тетушка, - ответила Аня тихо. – Нащокин обманул вас, я вовсе не была в его доме той ночью.

- А где же была?

Аня прикусила губу и не ответила.

- Молчишь… Да ты же в бреду была, в жару, вот и не помнишь ничего. А, коли и помнишь, - так тебе, голубка, привиделось.

- Это был не мужик… Нащокин лжет. Это был Раднецкий!

- Да сколько ж можно! – всплеснула руками Льветарисна. – Анюта, не мог он сделать такое с тобой.

- Но сделал… Ах, тетя, как я несчастна!

- Ну, брось, не плачь; этого только не хватало! Дай поцелую тебя, девонька, и все печали твои заберу… Вот так. Андрей Иннокентьич, верно, и правда тебя любит, раз замуж берет. А, коли муж любит, это большое счастье. Не каждому оно выпадает.

- Он не любит! Лжет он! Не знаю, почему, но лжет!

- Вот именно: не знаешь. Зачем ему это? Причины другой не вижу, кроме любви. Хоть человек он и скрытный, и темного характера, - добавила генеральша. – Ну, что опять куксишься, Анюта? Слово ему дала, теперь уж не вернешь, ты не маленькая, понимать должна.

- Я не из-за Нащокина… Я Андрею изменила, - прошептала Аня. – Изменила с его убийцей… Не могу простить себе этого.

- Ох, Аня! Перестань. Серж вовсе не виноват в смерти Андрея, и никому ты не изменила, - уже строже сказала Льветарисна. – Даже если б ты и могла выйти за Андрея, если б он не был твоим сводным братом, - мы бы на это не согласились, - ни отец твой, ни я. Многого ты, Аня, не знаешь, скрывали мы от вас все, - от тебя, от Алины; даже Марья Андревна – и та не все знала. Я, твой отец, и брат его Михаил. Ведь Андрей вовсе не ягненком был. Михаил его в полк в Москве устроил, - так он играть начал, пить, дебоширить. Отец твой на молодость Андрея все списывал да на товарищей беспутных. Похлопотали, перевели Андрея в Петербург, в другой полк. И там все повторилось: карты, пьянство, буйства всякие.

- Не верю, - прошептала Аня. – Тетя, зачем вы на него наговариваете?

- Да, о мертвых плохо не говорят, Анюта; да уж пришла пора тебе правду узнать и больше слез о брате не лить. Это в Шмахтинку он приезжал всегда в лучшем виде: матери и отчима стыдно было, да и показать хотел, что за ум взялся. А, как в столицу возвращался, опять тут же за прежнее брался. Женщины у него были, распутствовал он. Отец твой устал деньги посылать; а что касается пожара вашего дома, что на Малой Садовой, так и в том Андреева вина: это он навел гуляк-офицеров, кто-то из них сигару бросил недокуренную, и вспыхнуло… И вот чем кончилось: Андрей встретил на балу Ирэн Раднецкую, влюбился, был отвергнут, конечно, и стал слухи распускать о ней да о себе, что, якобы, она ему отдалась. Серж услышал однажды это пьяное хвастовство, вскипел, пощечину Андрею дал. Поэтому и случилась та несчастная дуэль. Серж говорил после: не хотел он Андрея убивать, случайно получилось.

- Нет, тетя, нет! – вскинулась Аня. - Не верю я! Андрей меня любил, ему никакие графини не нужны были! И, уж тем более, распутные женщины…

- Это он тебе говорил? Врал. Вот, на икону крещусь: ни одного моего слова лживого нет. На Итальянской одно заведение есть: там его сколько раз видели.

- На… Итальянской? – вздрогнула Аня.

- Да, там. Ах, девочка моя, много можно чего рассказать, да уж не буду терзать сердечко твое. Ляг, поспи. Ты же еще слабенькая. К тому же, завтра в Большой театр вечером едем, и Андрей Иннокентьич обещался быть; ты должна хорошо выглядеть.

- Я постараюсь, тетя, - сказала Аня безжизненным голосом, ложась и отворачиваясь к стене.

- Вот напасть какая, - пробормотала Льветарисна, глядя на нее и покачивая головой, - и с тобою, и с Алиночкой. С тобой-то понятно; а с ней что? Мы ж от нее все скрыли. А она тоже с того бала несчастного какая-то сама не своя, и уж князь Янковский ей не нужен… Ну, спи, спи, голубка, мешать не буду, спокойной ночи тебе. – И она на цыпочках, но грузно, вышла и притворила снаружи дверь.

«Андрей! Правда ли то, что узнала я о тебе? Неужели ты был на самом деле не тот, кого я так любила, кто был смыслом жизни моей? Этот удар страшнее, нежели тот, что нанес мне Р. И страшнее свадьбы с Нащокиным. Все это я перенесу; но как перенесть твою многолетнюю ложь? Твои измены? Не знаю… Сердце разрывается от боли. Льветарисна поклялась, что говорит правду; но я бы все отдала, чтоб она или была обманута твоими врагами, или солгала сама! Андрей, если б вновь увидеть тебя, заглянуть в твои светлые прекрасные глаза, услышать высокий чистый голос! Неужели эти глаза врали, неужели этот голос произносил неправду? Как жить мне после этого? Как??

Завтра. Завтра я все постараюсь узнать. И о тебе, и о себе. Я не верю Нащокину. И знаю, где смогу найти ответы на свои вопросы.

Аnnette».



*l’homme d’honneur (фр.) – человек чести



3.

Сидя в возке, медленно двигавшемся по улице в направлении Большого театра, Аня с тоской смотрела в окошко. Погода вполне соответствовала ее подавленному настроению: вновь грянула оттепель, снег развезло, с неба и крыш капало, было пасмурно и угрюмо.

Над златоглавым Никольским собором с карканьем летало воронье, нищие в отрепьях зябко жались к входу в храм.

Аня была мыслями не в карете, а снова на Итальянской, куда сегодня днем ускользнула потихоньку из дома; никто не мешал ей думать, все ехавшие были как-то грустны, даже Льветарисна, обычно шумная и веселая, притихла и сумрачно поглядывала то на Аню, то на тоже молчаливую Алину.

…Аня очень надеялась на встречу с Ольгой и на то, что та сможет рассеять ее сомнения и убедить в том, что ночь, проведенная с Раднецким, не была бредом.

Но мадам Шталь едва узнала ее; с первых слов Ольги стала ясно, что она не видела Аню с того самого вечера, когда та, переодетая мальчиком, попалась ей на улице. Ни в лице, ни в голосе хозяйки борделя не было неискренности, когда та приняла нежданную визитершу в своей квартире. Удивление Ольги не было наигранным; когда же Аня все же попыталась заговорить о той злосчастной ночи, мадам лишь изумленно подняла брови: “О чем вы говорите? Не понимаю”.

Эта встреча окончательно убедила Аню, что все, произошедшее после ее побега из особняка Раднецких, ей только привиделось уже в бреду. Не было ни ее прихода на Итальянскую, ни появления Раднецкого, ни, наконец, той ночи с ним… Ее просто по-скотски изнасиловал в подворотне какой-то мужик.

Но почему ей так отчетливо вспоминаются ласки, поцелуи, слова любви?.. Почему, если все совершилось грубо и жестоко, тело и душа не содрогаются в ужасе и отвращении, а трепещут в восторге от пережитого наслаждения??

…Аня вышла от Ольги расстроенная; но убило ее окончательно не это, а встреча с двумя девушками мадам Шталь внизу, у дверей ее заведения.

Она сама не поняла, почему подошла к ним и заговорила. Девицы уставились на нее, как на полоумную, когда она спросила у них, не знают ли они Андрея Столбова. Одна, помоложе, только глупо рот раскрыла и вытаращилась на Аню, но вторая, с уже несколько тусклым лицом и вялыми движениями, вдруг оживилась.

- А как же, барышня! - развязно сказала она. - Помню я Андрюшу. Военный, подпоручик, и хорошенький до жути: блондинчик голубоглазенький. Он у нас часто бывал. Меня любил вызывать, еще Клотильду и Лили. Однажды мы у него… подождите, где ж это было? ах, да: на Малой Садовой! так повеселились славно, что аж дом его сожгли. Голышом из окна выпрыгивали: вот ей-богу, барышня, провалиться мне на этом месте! Андрюша славный был, не из жадин. Мне всегда синюху* сверху давал. Пил, правда, крепко. Потом, говорят, убили его, вроде как на дуэли, бедненького.

Аня едва помнила, как дошла до дома Льветарисны; войдя в свою комнату, бросилась ничком на кровать и так и лежала до вечера.

Воспоминания о прошлом проходили чередой перед нею. Вот они: папа, она, Алина и маменька - провожают Андрея в Москву, в его первый полк, на Николаевском вокзале. Он садится в вагон, машет им рукою. У Ани сжимается сердце от того, как он красив, и от неизвестности: когда теперь им удастся свидеться?..

Вот папа сообщает, что Андрея переводят в Петербург, поближе; как радовались она, Алина, Марья Андреевна! А лицо отца было замкнутым и печальным, но тогда она не обратила на это внимания.

Вот в Шмахтинку, летом, приходит известие о пожаре в их петербургском доме. Вся семья горюет: ведь, хоть дом и каменный, сгорела вся обстановка, а денег на восстановление ее нет. Папа срочно едет в столицу; вернувшись, говорит, что пожар произошел из-за несчастной случайности; но что ничего, останемся в поместье насовсем, здесь чистый воздух, раздолье, охота… Никогда ни слова о том, кто виновник пожара.

Вот он и сам, Андрей, приезжает через месяц в Шмахтинку: веселый, беззаботный. Как ни в чем ни бывало, целует мать, отчима, Алину, ее, Аню. Рассказывает, какие у него добрые товарищи в полку, как они крепко дружат, как высоко чтят имя офицера русской армии. Отказывается от предложенной отцом домашней клюковки: не буду, Илья Иванович, в рот не возьму. Батюшка смотрит на Андрея, прищурив один глаз, как бы насмешливо и в то же время укоризненно…

Вот папа продает участок леса с высокими, корабельными, соснами. На Анин вопрос, зачем, отвечает: на что нам столько земли, дочка. Вот и еще один участок, у реки, достается соседям…

Много было таких воспоминаний, из которых постепенно складывалась картина истины; и не оставалось сомнений: ее Андрей вовсе не был тем прекрасным рыцарем, благородным человеком, которого она себе навоображала.

Аня не плакала; слез не было; были боль и отчаяние, перешедшие постепенно в тупое безразличие.

Вот в таком приблизительно состоянии она и ехала сейчас в оперу. Ничто, казалось ей, больше никогда не сможет расколоть лед, сковавший душу. Брак с Нащокиным? Да почему бы и нет. И чем скорее, тем лучше. Она больше не будет цепляться за прошлое, за свою свободу. Она была до сегодняшнего дня просто глупой влюбленной девчонкой, выдумавшей себе несуществующий кумир; но теперь этот кумир развенчан, а она стала, наконец, взрослой женщиной. Прочь метания, прочь чувства; отныне она будет ко всему спокойна и равнодушна, и ничем не будет отличаться от любой светской дамы. Вспомнилось пушкинское: «Она была не тороплива, Не холодна, не говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязанья на успех, Без этих маленьких ужимок, Без подражательных затей; Все тихо, просто было в ней…» Вот такою Аня и будет!

…Однако, стоило Ане протянуть в фойе театра руку ожидавшему их Нащокину и почувствовать на ней прикосновение его губ, задержавшихся, показалось ей, чуть больше положенного, как она почувствовала, что равнодушие покидает ее. Он был ей неприятен; а теперь, сделавшись ее женихом, стал, кажется, еще противнее. “Ненадолго же тебя хватило”, - упрекнула она себя, беря его под руку и медленно направляясь в ложу за генеральшей Лисицыной, маменькой и Алиной.

- Вы любите оперу? - спросил он.

- Да. Очень.

- Я - нет. Скучно, долго, ничего не понятно. – Он говорил по-французски, плохо, но с апломбом. Аня легко могла простить собеседнику незнание французского; но эта полная уверенность в себе Нащокина отчего-то бесила ее. Стараясь не выдать своих чувств, она сухо осведомилась:

- Вам, верно, больше нравится балет?

- Нет, Анна Ильинична. Я вообще не поклонник театра.

- В самом деле? Жаль.

- Мне - нисколько. На свете есть много вещей, гораздо более интересных.

- Какие же это вещи?

- Поиск преступников, например. Что может быть приятнее, чем загнать и схватить матерого убийцу?

- Вы говорите об этом, словно об охоте.

- Это и есть охота. Но человек куда умнее зверя, и в этом вся прелесть его поимки.

- Я всегда полагала, что поиск преступников – дело полиции…

- Вы правы. Я – всего лишь чиновник при генерал-губернаторе; но, льщу себя надеждой, что мои таланты к розыску были замечены, раз его превосходительство поручает мне иногда участвовать в расследованиях особо важных преступлений.

- И… убийство графини Раднецкой так же поручено расследовать вам?

- Не скрою, я имею к этому отношение. Вы же знаете, это дело поставлено под особый контроль самим государем. Он повелел как можно быстрее схватить графа Раднецкого – причем живым. На поимку злодея мобилизованы все силы: и военные, и штатские.

- Однако, несмотря на свои таланты, вы его еще не поймали, - вставила колко Аня.

- Дело времени, мадемуазель, - самодовольно улыбнулся Нащокин. - Он затаился, но я уверен, что подниму его с… – он перешел на русский, не найдя нужного слова: - с лежки и загоню. Он попадется.

- Едва ли он еще в Петербурге.

- Он здесь, - сказал Нащокин. - Он никуда не уехал.

- Откуда такая уверенность? - удивилась Аня.

- Есть дела, которые ему нужно решить в столице. И есть люди, с которыми ему необходимо здесь встретиться, - добавил он со значением, будто намекая на что-то. – Знаете, Анна Ильинична, насколько интереснее ловить именно таких преступников – из высшего общества? Жаль, что такие дела бывают редко. Это как бриллиант в толще породы. Ведь что такое – преступление в среде мещан или крестьян? Топором зарубят или ножом ткнут, - да сами же через пару дней явятся в участок виниться, или в церкви на коленки бухнутся: виноват, мой грех. Тупые, темные людишки. Аристократ-убийца действует тоньше. К тому же, люди из высшего общества, идущие на преступление, очень редко являются с повинной. Поймать такого, коли сбежал, не так просто: он не сдастся сам, будет сопротивляться до последнего. – Он оживился, говоря; голос стал громче, светло-голубые глаза засверкали, неестественный румянец появился на круглых щеках. – Но есть подход и к таким преступникам. Именно тонкость чувств и воспитания против них; на этом-то они и ловятся чаще всего. Надо только знать их слабые места, на которые нужно нажать.

- Что вы имеете в виду?

- Например, сердечная привязанность, любовь к кому-то, - вот оно, самое главное слабое место. Нанизав его, как приманку, на крючок и забросив в глубину, где отсиживается преступник, можно заставить этого последнего подняться на поверхность.

- И что же вы насадите на крючок для графа Раднецкого? – заинтересовалась Аня.

- О, - усмехнулся Нащокин, - у меня есть для него не одна, а целых две приманки, - он лукаво прищурился и взглянул на Аню. – Я надеюсь, что он поймается на первую, но, коли не получится, есть еще вторая. Она у меня в запасе.

«Интересно, какие сердечные привязанности у Раднецкого? – Она вдруг вспомнила графа и Ольгу на полу - и догадалась. – Да, это наверняка Ольга».

Будто подтверждая ее мысли, Андрей Иннокентьевич вдруг произнес тихо:

- Кстати, Анна Ильинична, есть места, в которых вам, как моей будущей жене, не следует более появляться.

- О чем вы?

- Об Итальянской улице и об одном тамошнем заведении.

Аня вспыхнула:

- Вы… вы следите за мной?

- Не за вами. Слежка идет за мадам Шталь и ее борделем. Раднецкий бывал там неоднократно, у него связь с этой женщиной. Но мне сообщили, что видели вас там сегодня.

- Я имею право бывать, где хочу, - надменно вскинула голову Аня.

- Пока вы не моя жена – да. Но и для моей невесты я хочу незапятнанной репутации, а это грязное место. К тому же, вы беседовали с какими-то девицами из этого борделя…

- Это вас не касается.

- Касается, Анна Ильинична. Ваше прошлое, как я уже имел честь говорить вашей мачехе, я готов навсегда похоронить; но тем важнее для меня ваше будущее. Оно должно быть безупречно. Я не требую с вас обещания не появляться больше в подобных местах; женщины легко дают слово и с такой же легкостью нарушают его. Помните лишь, что вы моя невеста, а честь моей невесты я буду охранять подобно древнегреческому Аргусу.

- Но и на многоглазого Аргуса нашелся свой Гермес, - едко заметила Аня.

- Шутки в сторону, Анна Ильинична. Да, я рад, что мне попалась жена не дурочка, но, как сказал кто-то из великих: в пользу глупости можно сказать многое. Я не собираюсь скрывать от вас, что мне достаточно известно: например, о вашей попытке застрелить графа Раднецкого в отмщение за убийство брата…

- Как вы узнали?

- Не стоит, поверьте, недооценивать меня. Я нашел в библиотеке, на ковре, пистолет, на котором выгравирована дарственная надпись «Андрею Столбову». Я поднял его, когда привел туда государя. У Раднецкого такого оружия, согласитесь, быть не могло. К тому же, я заметил кровь и пулевое отверстие на рукаве графа. Стреляя в жену, он никак не мог сам получить такую рану. Затем, при осмотре комнаты, я обнаружил кровь за портьерой, где, видимо, стояла графиня…

«Значит, Раднецкий тоже был ранен мною! А я думала, что попала только в бедную Ирэн. Надо же, он даже не вздрогнул, когда пуля задела его!»

- Я выяснил, - продолжал Нащокин, - что Андрей Столбов был вашим сводным братом, и был убит пять лет назад на дуэли графом Раднецким.

- Скажите, Андрей Иннокентьич, если вы узнали, что это не Раднецкий стрелял в жену, то почему так уверены, что именно он задушил ее? – вдруг вырвалось у Ани. – Насколько я знаю, смерть Ирэн Раднецкой наступила между одиннадцатью вечера и часом ночи, следовательно, это могло произойти, когда дом графа был еще полон гостей. Любой мог войти к ней в спальню и убить.

- Я плохо знаю латынь, но, кажется, есть такое выражение: ис фецит куй продест*. Кому выгодно было убивать несчастную графиню? Кому она мешала?

- Но отчего решили, что она мешала именно мужу? Кажется, брак четы Раднецких считался весьма счастливым, - осторожно заметила Аня.

- Это верно, - кивнул Нащокин. – Считался. Однако, у нас есть свидетель, который показал, что буквально за несколько дней до смерти графини слышал, как Раднецкий угрожал ей расправой.

- Вот как?

- Да. Это, кстати, было на музыкальном вечере в доме вашей тети. Граф Раднецкий, думая, что его никто не слышит, кричал на жену. Назвал ее тварью и грозился убить, если она раскроет какую-то тайну.

- Тайну?

- Какую – она не расслышала, - с явным сожалением произнес Нащокин.

- Она? Этот свидетель… это была женщина?

- Ваша сестра. Александра Ильинична.

- Она… сама вам об этом рассказала? – поразилась Аня. – Но как? Когда?

- Как я вам уже говорил, идет расследование, и самое серьезное. Раднецкий – главный подозреваемый, но это не значит, что не рассматриваются иные версии. Поэтому были опрошены все, кто присутствовал в тот вечер на балу у графа. В том числе, ваши мачеха, сестра и тетя.

- Понимаю… – медленно произнесла Аня. - Значит, Алина слышала это… и ее показания убедили вас… и все следствие, что убийца – именно Раднецкий?

- У меня странное чувство, что вы сами сомневаетесь в этом, - усмехнулся Нащокин. - Да, мы практически убеждены. Есть и еще кое-что. Всем известно, что Раднецкий очень ревнив; в тот вечер врач сообщил ему, что его жена ждет ребенка и, как показалось доктору, граф вовсе не обрадовался этому, казалось бы, прекрасному известию. Вероятно, после ухода врача между супругами возникла ссора; мы полагаем, Раднецкий почему-то считал, что ребенок не от него. В порыве ярости он, скорее всего, убил жену. И сбежал.

«Сбежал… На Итальянскую, за мной… О, Боже! Опять я думаю об этом! Это же все было бредом!»

- Но, Андрей Иннокентьевич, неужели в доме никто ничего не видел и не слышал? - спросила она, чтобы отвлечься от этих мыслей, вновь готовых завладеть ею. - Ссора была, как я понимаю, бурная; и, наконец, когда Раднецкий начал душить жену, она наверняка сопротивлялась и кричала.

- Увы, Анна Ильинична, она в тот момент спала спокойным сном. Врач прописал ей лауданум; его она, по словам горничной, приняла вскоре после его ухода, и уснула.

- Значит, горничная была рядом с хозяйкой?

- Она ночует в будуаре, рядом; но, по ее словам, она не слышала ничего подозрительного.

- Удивительно.

- Это и мне показалось, - кивнул Нащокин. – Странная эта девушка. Но подозревать ее в чем-то, вроде бы, нет причин.

- А скажите… ведь, если человека душат, остаются следы на шее? По которым можно понять, какая рука была у убийцы – маленькая или большая…

- Совершенно верно. Но здесь таких следов не было: Ирина Раднецкая была задушена не руками, а подушкой.

- Какой ужас! – содрогнулась Аня.

- Напрасно мы затеяли этот разговор, Анна Ильинична, - сказал он. – Вы слишком молоды и невинны, чтобы знать подробности столь гнусного злодейства. Убийца же будет пойман и схвачен – обещаю вам.

- Вы и меня будете допрашивать по этому делу?

- О, нет. Мы оба знаем, где вы были и что делали, и более я не хочу этого касаться, так же как, надеюсь, и вы. Я, конечно, никому ничего не сказал и не скажу об этом, Анна Ильинична, ибо понимаю чувства, двигавшие вами. Но прошу вас впредь не совершать необдуманных поступков и вести себя, как полагается моей невесте и будущей супруге. Я не глупец и не слепой, и не позволю вам компрометировать себя и, соответственно, меня.

«Вторая Марья Андреевна», - с тоскливым раздражением подумала Аня. Но от попечительства и наставлений маменьки она скоро избавится; а вот муж будет точить ее своими нотациями всю оставшуюся жизнь…

Они вошли в ложу, и разговор прервался. Дамы уселись в первом ряду, Нащокин расположился позади и немного сбоку от Ани, севшей с краю, рядом с Алиной.

Аня, чтобы более не разговаривать с женихом, взяла бинокль с перламутровой ручкой и начала машинально настраивать, хотя зрение у нее было прекрасное. Она навела его сначала на потолок с огромной хрустальной люстрой, потом на задернутый занавес, затем на оркестровую яму, где уже располагались с инструментами музыканты. Потом посмотрела в партер и, наконец, на ложи напротив, на левой стороне, - ложа Льветарисны была по правую сторону. Зрители рассаживались; Аня рассеянно глядела на них, оживленных и улыбающихся; но неожиданно один человек привлек ее внимание.

Он сидел в ложе как раз напротив, в первом ряду. Это был пожилой мужчина в мундире полковника; седые, очень густые бакенбарды обрамляли его лицо, пышные усы почти скрывали нижнюю его часть. Аню привлек не столько он сам, - он ничем не выделялся из общей массы присутствовавших, - сколько его взгляд, направленный прямо на ложу генеральши, а, вернее, на саму Аню.

У него были, под кустистыми седыми бровями, необыкновенно живые черные глаза, пронзительные и магнетические. Она взглянула в них – и не смогла оторваться. Вдруг Нащокин, вроде бы случайно, положил руку на спинку ее стула и слегка коснулся кончиком пальца ее обнаженного плеча. Аня вздрогнула. Ей показалось в этот момент, что и седой полковник напротив вздрогнул; во всяком случае, глаза его полыхнули таким пламенем, и он бросил такой взор на Нащокина, что она мгновенно поняла, кто это.

“Раднецкий! Это он! Что он здесь делает? Безумец. Его могут узнать… Схватить…” Вспомнились вдруг странные слова Нащокина: “Есть люди, с которыми ему нужно встретиться”.

Не поэтому ли Раднецкий тут? Очень может быть. Но почему он уселся именно на это место, прямо напротив ложи Льветарисны, и почему так упорно смотрит на нее, Аню?

- Кстати, - наклонясь к ней и понизив голос, произнес Нащокин, - наш приятель, о котором мы говорили, вполне может оказаться здесь. – Она снова едва заметно вздрогнула. – В отличие от меня, он, с его изящными чувствами, любит оперу, и вряд ли пропустит премьеру «Лючии». – И он достал лорнет, придвинул стул ближе к барьеру, оказавшись рядом с Аней, и принялся разглядывать публику, как до этого делала она.

Он начал с партера, затем осмотрел амфитеатр, бельэтаж и балкон и, наконец, лорнет его устремился к ложам напротив. Аня поняла, что он вот-вот увидит полковника, и поняла, что нужно немедленно отвлечь его.

Она попросила его еще раз напомнить ей либретто, и Нащокин, хоть и немного удивленный, с готовностью открыл программку. К счастью, когда он закончил читать, свет уже гасили; начинался первый акт.

Сыграли увертюру, поднялся занавес, и доницеттиевская «Лючия» пошла своим чередом.

В другое время и при других обстоятельствах Аня непременно нашла бы сходство в судьбе бедной героини и своей. Так же, как ее, Аню, Лючию выдавали за нелюбимого человека, и жестокий брат, принуждавший ее к замужеству, пел о долге семейной чести, который она должна выполнить, согласившись на этот брак.

Но сейчас Ане было не до оперных коллизий и страданий; напротив нее сидел живой человек, человек, которого искали и могли схватить в любую минуту. Странная и забавная вещь пришла вдруг ей в голову: что, если б Раднецкий имел внешность Нащокина, а Нащокин – Раднецкого, то она, скорее всего, уже указала бы Андрею Иннокентьевичу на преступника. «Все же полагаться на нас, женщин, когда речь идет о законе и порядке, никак нельзя. Например, если у убийцы красивые черные глаза, а тот, кто ловит его, имеет лысину, брюшко и нам неприятен, мы, скорее всего, не выдадим первого… если вообще не встанем на его сторону».

Несколько раз она осторожно кидала взгляд на ложу напротив; но седой полковник, кажется, был полностью увлечен происходившим на сцене, и сидел, не поворачивая головы. «Полно, а он ли это? - спросила себя, наконец, Аня. – Быть может, все мне показалось, и это вовсе не Раднецкий?»

Первый акт закончился. Когда зажегся свет, Аня посмотрела вновь в ложу напротив, и увидела, что место полковника пусто. Ей стало даже как-то неуютно от этого. В это время в ложу Льветарисны вошел поздороваться князь Янковский. Он заговорил с дамами о намечавшемся через несколько дней в его доме бале-маскараде, на котором он надеялся их всех увидеть. Марья Андреевна просияла; но, как заметила Аня, Алина встретила князя с натянутой улыбкой и довольно холодно. «Что случилось с нею? – спрашивала себя Аня. – Уж не больна ли она?»

Тем не менее, приглашение было принято, и князь покинул ложу. Алина сказала, что у нее пересохло горло, Аня согласилась с ней, что в зале очень душно. Решивший проявить галантность Нащокин предложил им прогуляться и выпить чего-нибудь прохладительного. Они втроем прошли в буфет; сестры сели за столиком, а Анин жених отошел к стойке занять очередь за лимонадом и мороженым.

- Что с тобою? – спросила Аня. – Ты какая-то странная последние дни.

- Ничего, - отозвалась Алина, начиная нервно обмахиваться веером.

- Разве князь Янковский тебе разонравился?

- Нет.

- Так в чем же дело? Почему ты была так суха с ним?

- Суха? Хорошо, что не мокра, - резко ответила Алина. – Ты, по-моему, со своим женихом тоже не слишком ласкова. И вообще, прекратим этот разговор. – И она демонстративно отвернулась от сестры и начала смотреть на прогуливающихся мимо людей.

Аня откинулась на спинку стула и вновь подумала о мнимом полковнике. Быть может, он уже покинул театр? Или… или его узнали и схватили? И тут она увидела его: в его руках была палка; он шел, сильно подволакивая ногу. Он был совсем рядом и направлялся, казалось, прямо к их столику.

Аня замерла. Но нет; он идет мимо… Вдруг как будто слегка спотыкается и одною рукой опирается на край их столика…

Когда он, пробормотав извинение, прошел дальше, Аня увидела на краю стола, там, где была его рука, скатанную в трубочку бумажку. Она действовала инстинктивно и не раздумывая: бросила небрежно, но быстро сверху бумажки свой веер, а затем, увидев, что Нащокин возвращается, взяла веер в руку уже вместе с запиской.

Алина этих манипуляций вроде бы не заметила, и Аня перевела дыхание. Через мгновение бумажка уже лежала в ее ридикюле, а она сама беззаботно улыбалась жениху.

…Она ела мороженое и думала, что похожа, наверное, сейчас на героиню какого-нибудь бульварного романа, получающую тайно письма от своего любовника – неуловимого и опасного преступника. Да хоть на Машу из «Дубровского». Но что же пишет ей Раднецкий? И почему – именно ей?

Желание узнать содержание записки овладело Аней полностью; она встала, сказала, что ей нужно в дамскую комнату и, стараясь не слишком спешить, отправилась туда. Оказавшись, наконец, наедине с собою, она вытащила бумажку из сумочки и развернула ее. На восьмушке листа было написано почерком, явно крупным и не привыкшим мельчить: «Мне надо непременно переговорить с Вами. Я понимаю, что Вы, наверно, проклинаете меня, и у Вас более чем достаточно причин для этого; но я умоляю о встрече, это крайне важно для нас обоих. У князя Янковского будет маскарад, я постараюсь быть там. Придите туда, я найду Вас и узнаю. Если Вы согласны выслушать меня, дотроньтесь до камня в своем кулоне, когда сядете в ложу».

И – постскриптум: «Возможно, иного времени хоть немного оправдаться перед Вами у меня не будет, потому пишу здесь. Знайте: то, что я сделал, я сделал из-за любви к Вам».



«Андрей! Вот видишь, как получается: ты оказался совсем не таким, каким я мечтала тебя видеть, и я бы должна была безжалостно сжечь все те письма, которые писала тебе. Но странно: я не могу. За эти пять лет, что я веду переписку с тобою, она стала для меня очень важна. Никому не могу я доверить больше, чем этим листкам; и потому я решила продолжить писать к тебе, не как к советчику, а как к наперснику, который не выдаст никогда и никому тайн моего сердца.

Передо мною лежит письмо Раднецкого, и я вот уже два часа смотрю на него и пытаюсь понять скрытый смысл этого послания. Знаешь, каково было мое первое желание, когда я прочла его? Немедленно вернуться к Нащокину и выдать ему мнимого полковника. Как посмел Раднецкий писать мне, да еще все это? Особенно оскорбительна и потрясающе цинична была последняя фраза – «я сделал это из любви к Вам». Он убил жену, беременную, из любви ко мне?? Я стояла перед зеркалом в дамской комнате, и гнев на этого негодяя душил меня.

Но, смочив виски водой, я постепенно пришла в себя. Послышался звон колокольчика, извещавший об окончании антракта, мне необходимо было вернуться в зал. Торопливо шагая к ложе Льветарисны, я вдруг подумала, что записка имеет совсем иной смысл, если… если все же мои воспоминания о ночи после выстрела в графиню Раднецкую не были бредом.

Я даже остановилась, потрясенная этою мыслью. Что если все, что говорил Нащокин, что отрицала с таким правдивым видом Ольга, - было правдой? И Раднецкий вовсе не имел в виду, говоря о том, что сделал, убийство жены? А речь шла о ночи, которую я провела с ним в борделе?

Я вошла в зал и уселась на свое место с неистово бьющимся сердцем. Когда же поглядела на ложу напротив, то увидела, что хромого полковника там нет. Но решение было мною уже принято, и я, как и просил Раднецкий, поднесла руку к камню в своем кулоне. Это было сделано вовремя; погас свет, и начался второй акт…

Сейчас два часа ночи, я сижу перед туалетным столиком и смотрю на эту записку. Через три дня маскарад у Янковского, и там я надеюсь все-таки узнать всю правду до конца. Ты, может быть, скажешь: какая разница? Я отдала руку Нащокину, и этого уже не изменить, солгал он или нет; и, Раднецкий или какой-то мужик забрал мою честь, уж не важно. Ты будешь прав, Андрей; но по одному слову Раднецкого я смогу установить истину, - ведь он же никак не может знать, что видела я в бреду; и это одно слово скажет мне, лжец мой жених или нет, и соврала ли мне Ольга. Если они лгали оба – то зачем?..

Много вопросов теснится в моей голове, и не знаю, как вытерплю я до маскарада. Пожалуй, я желаю встречи с Раднецким не менее, нежели он – со мною…

Но все же его признание в любви - как это низко и отвратительно! Как смеет он писать мне об этом, пусть даже ничего не было между нами?? Мерзкий человек! Ненавижу его!

И как мог он полюбить меня, когда и за что? Гнусный лжец. Если бы ты знал, как претит мне мысль, что придется встретиться с ним, да еще и наедине! Но придется…

Однако пора ложиться.

Annette “.



*Синюха (или «синенькая») – ассигнация в пять рублей

*Is fecit cui prodest (лат). – Сделал тот, кому выгодно

Сделать подарок



» Гл. 4-5



4.

Аня проснулась на другое утро от того, что ей показалось, будто в комнате кто-то есть. Она приподнялась на локтях и увидела в ногах постели Алину. Сестра сидела, поджав ногу под себя, и каким-то странным взглядом смотрела на Аню.

- Ты что здесь делаешь? - пробормотала Аня.

- Какие все-таки сюрпризы преподносит нам жизнь, - будто не слыша вопроса, сказала Алина. - Знаешь, Анечка, когда мы уезжали в Петербург из Шмахтинки, я бы, не задумавшись, поставила все маменькины бриллианты и прочие драгоценности на то, что мне руку и сердце предложат, и жених у меня будет раньше тебя. Но вот надо же! У тебя уже и жених есть, и, мало того, - она коварно улыбнулась, - тебе уж и письма любовные пишут!

Аня так и подскочила на кровати.

- Отдай записку. Где ты ее нашла?

- Она на туалетном столике лежала, - пожала плечами Алина. - И даже не сложенная. Коли хочешь что-то в тайне сохранить, так не бросай где попало.

- Как некрасиво читать чужие письма! - воскликнула негодующе Аня.

- Зато как интересно, - протянула сестра. - Ну, кто бы мог подумать, что граф Раднецкий, такой богач и красавец, влюбится в тебя и станет писать тебе столь нежные послания!

- С чего ты взяла, что записку написал он?

- По-твоему, у меня в голове один ветер, - но, увы, дорогая, это не совсем так. Я прекрасно видела вчерашнего полковника и его маневры около нашего столика в буфете. И видела записку, которую он так ловко передал тебе, и которую ты не менее ловко припрятала. Я сразу догадалась, что это был переодетый Раднецкий, - глаза его узнала.

- И вовсе это был не он, - делая самое равнодушное лицо, сказала Аня. – Просто какой-то военный случайно обронил записку, а мне стало любопытно, вот я и подобрала ее.

- Ну, да. Может, я тебе и поверила бы, если б ты, едва сев в ложу, до камня в ожерелье не дотронулась, - я это хорошо запомнила.

- Случайное совпадение, дорогая.

- Это ты другим рассказывай. У тебя с Раднецким странные отношения с самого начала. Меж вами что-то было, это я еще на балу в Зимнем заметила. Когда он тебя пригласил, а ты его, как дурочка, прямо во время танца бросила. И почему, хотелось бы знать? Чтоб он увидел, что ты не такая, как все, и заинтересовался тобой?

- Знаешь, что, - вспыхнув, сказала Аня, - иди-ка ты к себе и оставь меня в покое со своими глупыми фантазиями.

- А что, если я сейчас с этими, как ты говоришь, фантазиями к маменьке пойду, да их ей выложу? Как думаешь, что будет?

- Ну, и иди, - Аня не собиралась умолять сестру молчать.

- Нет, не пойду. Мне твою свадьбу с Нащокиным расстраивать выгоды нет, - очень уж хочется увидеть, как ты за этого лысого стервятника замуж выйдешь.

Надо же, какое удачное сравнение! Аня, как ни была она разгневана на сестру, не смогла сдержать улыбки. Алина же как будто задумалась о чем-то.

– А почему Раднецкий пишет тебе, что ты его, наверное, проклинаешь? И что такое он сделал из любви к тебе? – спросила она.

- Что, что. А то ты не знаешь. Жену убил, - буркнула Аня. Алина вздрогнула.

- Он ее вовсе не убил, - каким-то задушенным голосом произнесла она. Аня с удивлением на нее уставилась.

- Ты откуда знаешь?

Алина заерзала на постели.

- Ниоткуда. Просто не мог он убить, и все.

- А зачем тогда, коли, по-твоему, Раднецкий не виновен, ты сама рассказала Нащокину о его ссоре с женой на музыкальном вечере?

- Так и было. Граф назвал жену тварью и поклялся убить, если она расскажет что-то государю об их сыне.

- Вот как? – спросила заинтересованная Аня. Тут была какая-то тайна. «Непременно спрошу у него об этом, когда мы встретимся на маскараде!» - Но ты же понимала, рассказывая Нащокину, что эта ссора будет еще одним подтверждением виновности графа. И после этого ты говоришь, что Раднецкий не виноват в убийстве жены!

Алина густо покраснела; как всегда, даже шея у нее пошла пятнами.

- Но я сказала Нащокину правду, я не солгала!

- А отчего тогда ты так покраснела? По-моему, - сказала Аня, вспомнив их последний разговор, - тебе точно что-то известно об убийстве графини. Только не пойму, зачем тебе было поминать о ссоре Раднецкого с женой, - он ведь и так главный подозреваемый.

Алина вскочила:

- Ничего я не знаю! – Она бросила на постель записку и быстрым шагом пошла к двери. Но у порога остановилась, оглянулась и выкрикнула: - Напридумывала ты себе, Анечка, всякой чуши! Тебе не о том надо думать, а о свадьбе скорой! – И она выскочила за дверь, громко ею хлопнув, но Аня успела крикнуть вслед:

- Была б это чушь, ты бы так себя не вела!

После ухода сестры Аня встала и записала в дневник этот разговор между нею и сестрой. Как все же странно ведет себя Алина! И откуда у нее такая уверенность, что Раднецкий не виновен?..

«А что я сама думаю о нем: это он убил или нет?» - впервые задала она себе этот вопрос, и даже удивилась, как быстро нашелся ответ: нет, не он. Почему не он? Просто не он, и все. Но кто же тогда?? Кому помешала несчастная графиня? Она сидела, рисуя пером какие-то завитушки на бумаге, пытаясь представить этого убийцу. Ведь мог быть кто угодно: на балу в тот вечер народу было очень много. Найти дорогу к спальне графини и задушить ее, спящую, было легко; ребенок и тот, наверное, справился бы…

Из завитушек на бумаге вдруг начало проглядывать лицо: полное, с лысиной, с носом клювом и неприятно улыбающимся ртом… Лысый стервятник. Нащокин. Аня с досадой отбросила перо; и в этот момент в дверь постучали.

- Можно к тебе, Анюта? – послышался голос Льветарисны.

- Да, тетя, конечно.

Вошла тетушка; следом за нею неслышным шагом в комнату проскользнула девушка и встала за широкою спиной Льветарисны, потупившись в пол.

- Доброе утро, ласточка, - сказала генеральша, целуя Аню в лоб. – А я к тебе по делу, уж извини, что в такую рань.

- Ну, что вы, тетя.

- Поскольку скоро ты дом мой покинешь и госпожой Нащокиной сделаешься, нужна тебе будет личная горничная. А тут как раз оказия: это милое дитя. - И генеральша оглянулась назад и поманила девушку, которая, все так же не поднимая глаз, сделала маленький шажок вперед и присела в робком, но изящном книксене. – Бедняжечка без места осталась, но все умеет, всему обучена. И уж очень мне хочется ее в хорошие руки пристроить. Так что, коли ты не против…

Очередное за сегодняшнее утро напоминание о грядущей свадьбе было крайне неприятно; но Аня заставила себя улыбнуться и сказать:

- Я, тетушка, совершенно не против. Как тебя зовут, милая? – спросила она, обращаясь к девушке.

Та что-то ответила едва слышно.

- Как-как? – не поняла Аня.

- Тати, - чуть громче промолвила протеже Льветарисны.

- Какое странное имя, - удивилась Аня.

- Ее Таней зовут, - сказала генеральша. – Но вот привыкла она к этому имени, покойная графиня, упокой, Господи, ее душу, так ее называла.

- Ее прежняя хозяйка умерла?

- Ее хозяйка была Ирина Раднецкая.

- Графиня Раднецкая? – что-то как будто укололо Аню в сердце при упоминании этого имени.

- Да. Танечка у нее полгода служила. Та ею довольна была, точно знаю, хотя угодить ей было нелегко. Так что, Анюта, не сомневайся: Таня все тонкости службы знает.

- Их сиятельство всегда были мною довольны-с, - тихо, почти скороговоркой, произнесла Тати. Она, наконец, осмелилась поднять на Аню глаза, и та смогла рассмотреть получше свою новую горничную. Таня была очень светлая блондинка; пожалуй, волосы ее были почти совершенно белые. Лицо и губы бледные, ресниц и бровей почти не видно; единственным, что было ярким на этом блеклом лице, были глаза, темно-голубые и немного мутные, какие бывают у младенцев. Росту она была среднего, тоненькая и хрупкая.

Заметив, что ее разглядывают, она тотчас вновь опустила глаза долу и больше не поднимала во все время разговора.

- Вот-вот, - кивнула головой на ее слова Льветарисна. – А теперь, когда такое дело случилось, у Тани рекомендаций никаких, и пойти ей некуда, вот я и решила ее под свое крыло взять. Тут о тебе мысль и возникла.

- Я рада взять Тати к себе в услужение, - сказала Аня, - но вот…

- Понимаю, - перебила ее тетушка, - но насчет этого не беспокойся. Андрей Иннокентьич с Танечкой беседу имел не единожды, когда расследование было, и она ему очень понравилась. Она девушка рассудительная, к тому же грамотная.

- Я немного читать и писать умею, - прошелестела Тати, - по-печатному только-с.

- Я не о Нащокине хотела сказать, тетя, - вспыхнула Аня, - но, может, Тати жалованье новое не устроит, я ведь, все же, не графиня.

- Не извольте беспокоиться, барышня, я и за еду и кров только готова служить-с.

- Что ж, тогда беру тебя, - сказала Аня, - ежели вы, тетя, позволите, пусть Тати уже приступает с сегодняшнего дня к своим обязанностям.

- Вот и прекрасно все устроилось, - довольно улыбнулась Льветарисна. – Ты, голубушка, выйди да подожди меня в коридоре. Сейчас найдем тебе платье подходящее, и можешь начинать работу: как раз Анне Ильиничне одеваться подашь, да прическу ей сделаешь.

Тати вновь сделала книксен и выскользнула неслышно из комнаты.

- Анюта, ты вот что, - слегка понизила голос генеральша, - Танечку не расспрашивай. Ну, ты понимаешь, о чем я… Тяжело ей, бедняжке, ее и так допросами да расспросами измучили, хоть и не видала она ничего.

- Хорошо, тетя, конечно.

- Ну, ты у меня понятливая, и говорить об этом не стоило. Дай тебя, голубку, поцелую еще раз. Вот так. Пойду. Завтрак через полчаса, приходи, а потом, не забудь, портниха приедет: из мастерской маскарадные костюмы должна привезти, твой и Алиночкин. И она обещалась образцы венчальных платьев представить: пора и об этом уж подумать.

Когда тетушка ушла, Аня прошлась по спальне, затем опустилась на постель и задумалась. Неужели она, в самом деле, скоро выйдет замуж и станет женой Нащокина? Это казалось чем-то нереальным. «А вдруг я сплю и вижу сон? Про приезд в Петербург? Про встречу с Раднецким, про выстрел в его жену?..»

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула.

«Или же – явью была моя ночь с ним; а после этого началась болезнь и до сих пор не кончилась?»

И ей вдруг страстно захотелось, чтоб так оно и было.



«Здравствуй, Андрей. Завтра маскарад у Янковского и – наконец-то! - моя встреча с Р. Не знаю, как он меня узнает в толпе; но я сделала, что могла, чтоб облегчить ему задачу.

Маскарад будет посвящен петровским временам. Мы с Алиной изображаем придворных дам. Платье у меня довольно простое, не вычурное, но белокурый парик и маска преображают меня совершенно. Я придумала повесить на грудь большой медальон с изображением императрицы Екатерины Первой, благо у Льветарисны откуда-то такой нашелся в огромной шкатулке, доставшейся ей от родителей мужа.

Надеюсь, Р. вспомнит мальчика Катю и догадается; если же нет, то оба мы будем в весьма затруднительном положении; он ведь, наверняка, тоже будет совсем на себя не похож.

Придет ли он? Очень на то рассчитываю. Но ежедневно появляются сообщения в газетах, что он схвачен; правда, потом неизменно следуют опровержения. Каждое такое сообщение заставляет всех нас вздрагивать: хотя, как мне кажется, по разным причинам. Тетушка, конечно, боится за племянника и не хочет, чтоб он был арестован; я тоже не хочу, потому что встреча с ним – единственная возможность узнать всю правду; Марья Андреевна, наоборот, желает всей душой его поимки; что касается Алины, то ее чувства остаются для меня загадкою: порой мне кажется, что она рада его аресту, порой – что она боится этого не меньше меня и тети.

Льветарисна любит читать по утрам, именно газеты, и даже бульварные, - что заставляет маменьку неизменно морщить нос; она читает нам выдержки из некоторых статей, за завтраком, за столом.

Так, позавчера появилась заметка, что Р. пойман на московской заставе; он якобы был одет мужиком, но выдал себя тем, что заговорил с какой-то барыней по-французски. Но вчера в этой же газете слух опровергли; оказалось, был схвачен мужик, который, и правда, случайно толкнул барыню и сказал ей единственное, что знал из французского: «миль пардон, мадам». Несчастного, мало того, что связали и избили, так еще и повыдергали ему полбороды, посчитав ее фальшивою.

Тетушка очень смеялась, читая. Она сказала, что Р-го ни за что не поймают, на что маменька ответила, что поймают непременно и осудят, что вся Россия поднята на ноги, и ему не скрыться никуда. Тетушка сказала, что Р. ни в чем не виноват, и настоящего убийцу скоро найдут, на что маменька фыркнула. А Алина вдруг бросила ложку на блюдце с такой силой, что оно треснуло, выскочила из-за стола и убежала. Марья Андреевна пошла за ней, встревоженная, но Алина заперлась у себя и ее не пустила, как та не стучалась. Уже и мы с Льветарисной пришли и начали уговаривать ее, но все без толку. Однако из-за двери отчетливо донеслись звуки рыданий.

Я все больше волнуюсь за сестру. Увы, мы с детства не ладим между собой; сколько себя помню, она ревновала меня к папе, хотя никаких причин к тому не было; он ее очень любит. Надежды на то, что Алина откроет мне, что у нее на сердце, почти никаких; но странно, что маменьку, которая всегда была главной Алининой советчицей и наперсницей, она тоже не допускает до себя. Марья Андреевна из-за этого очень переживает, я видела, как она тоже плачет, и искренно, - хотя умеет, я знаю, часто и притвориться.

Записку Р. ко мне я так и не уничтожила, хотя было бы надо. Положила в дневник, а его отныне буду запирать от Алины в ящик стола. Ключ, правда, с собою носить не хочу, спрятала его за зеркалом на туалетном столике. Место оказалось ненадежное: Тати сегодня утром убиралась, протирала зеркало, и ключ упал на пол.

Она спросила меня, что это за ключ, и не нужен ли он мне, но я ответила, чтоб она его положила туда же, откуда он упал, и не трогала. Я чувствую, что ей можно доверять; да и на что ей мой дневник, писанный по-французски?

Есть хорошая новость: Нащокина на маскараде не будет. Камень с души. Пусть я и смогла бы от него ускользнуть на маскараде, но само его присутствие где-то рядом внушало бы тревогу. Я его со дня поездки в оперу не видела, а сегодня он прислал письмо, что, хотя у него и есть приглашение к Янковскому, он из-за срочных дел присутствовать не сможет, - наверное, это связано с поисками Р.

Знал бы Нащокин, где Р. будет!.. Знаешь, Андрей, я словно попала на страницы авантюрного романа. Действие захватывающее, ничего не скажешь: герой обвинен в убийстве и скрывается, он влюблен в героиню, просит о встрече, и она соглашается на нее… Читать такой роман интересно ужасно; а я не читаю, я участвую в действии; более того: я – главная героиня!

Или мне только кажется так? Да, наверное. Я слишком увлеклась, но надо посмотреть правде в глаза: Р. вовсе не влюблен в меня. Автор романа захотел, чтоб я на мгновение поверила в это… Но я не мечтательная сентиментальная дурочка, и меня не обманешь!..

Слышу громкие голоса в коридоре. Алина с маменькой. Маменька хочет, чтоб Алина приколола к парику серебряную, позолоченную копию Петропавловской крепости, сделанную специально к маскараду, а Алина отказывается, называя это украшение уродством. Она очень резка с матерью, почти груба; я ее совсем не узнаю. Кажется, надо вмешаться, иначе вспыхнет настоящая ссора; так что убираю дневник обратно в ящик и ухожу. Предложу нацепить это уродство на себя, возможно, это прекратит спор. Теперь уж напишу, как вернусь с праздника. Вечером или, если будет очень поздно, поутру.

Дай Бог, я, наконец, все узнаю!

Annette».



5.

- Анна Ильинична?

Знакомый глубокий голос, раздавшийся совсем рядом, заставил Аню вздрогнуть и обернуться. В стоявшем перед нею человеке она бы ни за что сама не признала Раднецкого: рыжий парик завитыми буклями спускался на широкие плечи, на голове красовалась треуголка с красным плюмажем. Маска полностью закрывала верхнюю часть лица, а под носом красовались большие рыжие топорщащиеся усы. Он был при шпаге, в камзоле и высоких ботфортах.

- Да, это я, - ответила она севшим голосом; его внезапное появление заставило ее сердце судорожно забиться.

- Не угодно ли будет вам последовать за мною в оранжерею?

Она кивнула и молча пошла за ним, - почти как в тот памятный вечер в его доме.

…Князь Янковский жил на очень широкую ногу, хоть и был в долгу как в шелку. Но маячившее впереди золотым блеском наследство богатых московских бабушек подогревало надежды и его, и кредиторов, которые охотно давали князю взаймы и не требовали срочных выплат.

Оранжерея, занимавшая очень просторное помещение с застекленными потолком и стенами, и имевшая в своей коллекции сотни самых экзотических растений, впечатляла. Это был настоящий ботанический сад; к тому же, здесь было множество укромных местечек, со скамьями, фонтанами и прудами, отгороженных одно от другого с тем изящным совершенством, в котором почти не чувствовалась рука человека.

Сейчас, когда за стеклянными стенами оранжереи царствовала холодная зима, контраст мороза и снежных сугробов снаружи и буйства зелени и яркости тропических цветов внутри особенно поражал воображение.

Кое-какие уголки оранжереи были заняты жаждущими уединения парочками, - многие вели себя достаточно вольно. В одном из таких уголков, как показалось Ане, она заметила Алину, беседующую с замаскированным мужчиной; но она не успела понять, была ли то сестра или нет, поскольку торопилась за своим спутником.

Вскоре Раднецкому все же удалось найти свободное местечко, - здесь журчал меж нагромождения камней ручеек, падавший затем водопадиком в округлую чашу пруда, в котором росли великолепные лилии.

Тут была и скамейка, на которую указал Ане Раднецкий; но она отказалась сесть и осталась стоять. И Аня, и он, кажется, чувствовали себя крайне неловко; минута была слишком ожидаема ими, но, как часто бывает в таких случаях, оба не знали, как и с чего начать разговор.

Аня сорвала какой-то цветок, свисавший со стены на вьющемся стебле, и принялась обрывать его лепестки торопливыми нервными движениями. Раднецкий смотрел на нее, она ощущала на себе его пристальный взгляд. “Когда же он произнесет хоть что-то? Это невыносимо!”

- Я так долго ждал этой встречи, и вот - не знаю, как начать и что сказать, - наконец, вымолвил он напряженно.

- Как вы меня узнали? – не удержалась от неуместного вопроса Аня.

- По медальону. И - по вашим глазам. Даже если б не было медальона, я бы узнал вас из тысяч женщин.

И снова они оба замолчали. Он сделал ей почти признание; и она в смятении чувствовала, что почти верит ему.

- Низко просить у вас помощи, когда я сам умолял о встрече; но я прошу. Помогите мне, - вдруг сказал он.

- Чего вы хотите?

Он глубоко вздохнул.

- Скажите, помните ли вы… ту ночь после вашего выстрела?

- Кое-что, - осторожно ответила Аня. Ей вдруг пришла в голову одна мысль. И она прибавила: - Хорошо, я помогу вам. Я буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте. Но ни слова лжи!

- Согласен. Обещаю говорить лишь правду.

- Ответьте, граф, вы виновны в этом… преступлении?

- Да, - глухо произнес он.

- Вы признаетесь в содеянном?

- Увы.

- Значит, вы убили вашу жену?

Он вздрогнул:

- Так вы… вы спрашивали меня об Ирэн?

- А о чем же еще? - невинным голосом осведомилась Аня. - Разве вы совершили еще какое-то преступление той ночью?

Он резко отвернулся, и ей показалось, что он заскрежетал зубами. Затем вновь повернулся к Ане.

- Анна Ильинична, я действительно совершил преступление той ночью. Но оно не имеет никакого отношения к моей жене. Это касается вас. Разве вы не помните, как вы прибежали к Ольге, на Итальянскую, и как я приехал туда за вами?

- Допустим, я что-то припоминаю, - холодно ответила Аня, хотя сердце ее при этих словах забилось рывками, - но мне все это казалось бредом. Ваша Ольга, кстати, это подтвердила: по ее словам, я вовсе не ночевала у нее, и вас там не было.

Раднецкий изумленно на нее уставился.

- Ольга… отрицает, что мы были у нее в ту ночь?

- С самым искренним видом.

- Она лжет.

- Или вы.

- Зачем мне это?

- А ей?

- Не знаю. Но выясню непременно.

- Однако оставим вашу… любовницу в покое. Итак, вы сказали, что приехали за мной на Итальянскую…

- Да. Я хотел отвезти вас к родным. Вы не хотели ехать. А я заснул. Прямо за столом, когда писал записку Елизавете Борисовне. А ночью я… я вами овладел той ночью.

Вот Аня и получила ответ. Значит, это все-таки был он, Раднецкий, а никакой не мужик в подворотне! Нащокин и Ольга обманули ее. Почему, зачем? - эти вопросы требовали ответов; но сейчас она испытывала иное чувство: безысходности и отчаяния оттого, что отдала свою руку Нащокину. Знай она правду, - она ни за что не согласилась бы на этот брак, боролась бы со всеми, кто подталкивал ее к нему, будь то даже родной отец, до последнего!

Она пошатнулась. Раднецкий бросился к ней, поддержал и усадил на скамью. Сам он встал перед Аней на колено и с горечью промолвил:

- Бог свидетель, Анна Ильинична, я не хотел! Я причинил вам страшное горе, убив вашего брата, но это… Это преступление, которое я буду всю жизнь носить на себе, как клеймо.

Аня уже овладела собою. Она спросила:

- И вы не попытаетесь оправдаться?

Раднецкий покачал головой:

- Зачем? Это не исправит совершенного мною.

- Однако я помню какие-то фрагменты той ночи. Вы молчите и берете всю вину на себя, и это весьма благородно, ваше сиятельство. Вы хотите избавить меня от стыда. Но давайте будем честны друг с другом. Я же сама пришла к вам в ту ночь, и пришла в таком виде, в каком женщина не может представать ни перед кем, даже перед мужем… То, что вы не удержались от похоти и лишили меня чести, - позорно, но я готова взять часть вашей вины на себя. Не приди я к вам, всего, что произошло между нами, не случилось бы. Хотя шла я вовсе не к вам… – добавила она горько.

- Я надеялся, что вы этого не помните, - сказал Раднецкий. – Но вы напрасно корите себя, вы были уже в лихорадке в тот момент. Виновен лишь я. Да, я поддался похоти, я забыл о долге чести и совести! Мною двигало чувство, о котором я не смею говорить сейчас. Я писал о нем в записке к вам, - записке отчаянной, ибо я почти не надеялся, что вы согласитесь встретиться со мною. Но это чувство не служит мне оправданием, скорее наоборот, - оно усугубляет мое преступление, и стократно, ибо человек, искренне любящий, не смог бы так поступить с любимой женщиной…

- Ни слова об этом более, граф! – воскликнула живо Аня. Он склонил голову:

- Я повинуюсь. Анна Ильинична, загладить мою вину, пусть хоть очень немного, может лишь одно и, не будь я принужден скрываться, я бы давно уже появился в доме тетушки и просил вашей руки.

Она не удержалась и язвительно заметила:

- О, да. Вы бы явились и просили моей руки… Как же все-таки вовремя умерла ваша жена, граф Раднецкий!

Его рот крепко сжался.

- Вы вправе сомневаться в моей непричастности. Но, клянусь вам, ее смерть стала для меня неожиданностью. Однако я солгал бы, если б не признался, что эта неожиданность не была смертельным ударом. Я не любил Ирэн, более того - я ее ненавидел и презирал.

- Елизавета Борисовна рассказывала мне о ваших сумасбродствах, когда вы ухаживали за Ириной. Редкая кошечка, ночное бдение под окнами в грозу… Откуда же эта ненависть?

- Вам я могу рассказать все. И даже обязан. Когда я женился на Ирэн… В нашу первую брачную ночь оказалось, что она не невинна.

- Ужасно, конечно. Но, быть может, с нею случилось то же, что и со мной? - колко спросила Аня.

- Нет. Она была любовницей, и довольно долго… одного человека. Потом она ему наскучила и тогда согласилась на брак со мною.

- И кто же был этот человек?

- Я вынужден молчать об этом, Анна Ильинична. Будь это лишь моя с Ирэн тайна, я сказал бы.

- Вы поэтому ее избили?

- Да, - глухо ответил он.

- Знаете что, граф Раднецкий? Даже если б вы и попросили моей руки, я бы вам отказала. Мужчина, а тем более дворянин, поднимающий руку на женщину, достоин лишь презрения.

Он криво усмехнулся.

- Таково было и мое мнение… До свадьбы с Ирэн.

Аня встала, Раднецкий тоже поднялся с колен.

- Впрочем, - произнесла она, - у меня есть еще одна причина отказать вам, граф. Я помолвлена и выхожу замуж.

- Вы? - он изумленно смотрел ей в глаза. - Но как?.. За кого?

- Андрей Иннокентьевич Нащокин сделал мне предложение несколько дней назад. И я его приняла.

- Нащокин? – Лицо его потемнело, брови сошлись на переносице. - Вы согласились стать его женой?

- Почему бы нет? Он человек солидный, обеспеченный. Воспитан, умен. Такая партия, по мнению всех, для меня большая удача, - с печальной иронией сказала Аня.

– Может ли это быть? Я не верю, что вы могли отдать ему руку из расчета или по принуждению. А, в таком случае, вы… вы любите его?

- Почему бы и нет? Он не стар и не безобразен.

- Нащокин! - Пальцы Раднецкого сжались в кулаки.

- Вы что-то имеете против него? Ах, да: он же вас разыскивает. И, кстати, обещал непременно схватить…

- И сдержал свое обещание, Анна Ильинична! - послышался вдруг мягкий негромкий голос, заставивший и Раднецкого, и Аню вздрогнуть от неожиданности. Они оглянулись, - и увидели появившегося откуда-то из-за водопада Нащокина. И тут же с разных сторон к пруду вышли шестеро вооруженных жандармов с ружьями наизготовку. Нащокин был безоружен. - Благодарю вас за помощь в поимке опасного преступника. А теперь отойдите от него. Граф Раднецкий, именем его императорского величества, - вы арестованы!

Аня увидела, как полыхнули глаза Раднецкого, когда Нащокин поблагодарил ее. Она же стояла, как вкопанная, будто окаменев. И тут Раднецкий выхватил шпагу и, рванув ее к себе и крепко обхватив левой рукой, приставил правой лезвие к ее горлу.

- Я убью ее! – прорычал он. - Дайте мне пройти, или я перережу ей горло!

Аня не сопротивлялась. Она чувствовала холод стали на шее, но отчего-то в ней не было страха перед Раднецким. Она была уверена, что он не сделает того, чем угрожает.

Но не она одна испытывала эту уверенность. Нащокин, похоже, был того же мнения.

- Он лжет! - закричал он. Аня впервые слышала, как он кричит, и удивилась этому тонкому слабому голоску. - Он не тронет ее! Хватайте его!

- Убью, - повторил Раднецкий таким тоном, что готовые уже броситься вперед солдаты отступили.

- Мерзавцы! - брызгал слюной на солдат Нащокин. - Держите Раднецкого, не дайте ему уйти! Иначе всех под суд, как соучастников!

- Ваше благородие, а что, если впрямь барышне горло перережет? - спросил один, с седыми усами. - Не могем мы так.

Раднецкий воспользовался этим замешательством и начал двигаться вместе с Аней к выходу из оранжереи; жандармы расступились и дали ему пройти. Между тем, на крики Аниного жениха постепенно стекались замаскированные гости Янковского. Многие уже навеселе, они оттеснили преследователей; жандармов с ружьями принимали за таких же ряженых и бесцеремонно отталкивали их, чтобы лучше видеть. Вскоре вокруг Раднецкого и Ани образовалась целая толпа. Если полицейские и Нащокин и хотели все же начать стрелять по графу, то момент был упущен; здесь легко можно было попасть в кого угодно.

Но, кажется, никто пока всерьез не воспринимал происходящего; слышались насмешливые возгласы, хихиканье.

- Кто же так крепко на грудь принял? Шпага-то настоящая! Как бы и впрямь сдуру не порезал свою даму.

- Это кто-то игру в фанты затеял, господа, не иначе. А мы тут ни сном ни духом! Обидно-с!

- Я слышал чей-то крик, что это будто бы Раднецкий. Вздор. Начитались газет, так теперь, даже если бездомная собака кого покусает, на него думают.

- А дама-то и не сопротивляется вовсе, заметьте. Может, ей нравится подобное обращение. Есть ведь такие, знаете, особы…

Сопровождаемые этими, или ироническими, или пьяно-глубокомысленными замечаниями, Раднецкий с Аней довольно легко добрались до парадного входа и вышли во двор. Граф коротко взмахнул рукой, и тотчас к крыльцу подлетел закрытый возок. Раднецкий втолкнул в него Аню, впрыгнул сам - и возок тронулся…



“Андрей! Я обещала написать тебе, как пройдет моя встреча с Р. Но теперь не знаю, ни что со мною будет, ни когда я вновь возьму в руки дневник.

Р. увозит меня неизвестно куда. Роман, в который я попала, вновь сделал крутой поворот: и вот теперь я похищена. Героинь авантюрных романов всегда похищают, это закон жанра; иногда – злодеи и разбойники, иногда – влюбленные в них благородные герои. А кто же тот, что сидит рядом со мною? Надеюсь, что он не относится к первым, но и на одного из вторых он тоже не похож.

Что я чувствую? Даже не знаю. Страха нет. Возможно, даже облегчение: моя свадьба с Нащокиным откладывается.

Но откуда он узнал о моей встрече с Р.? Неужели Алина проговорилась? Что-то мне не верится. Но больше некому, о записке Р. знала, кроме меня, лишь она одна…»

Так думала Аня, пока сани несли ее в неизвестность по улицам Петербурга.

- Я не порезал вас? – спросил Раднецкий, поворачивая к ней голову. В полутьме Аня почти не видела его лица, но голос его был сух, - и она догадалась, почему.

- Нет. – И, не выдержав, добавила: - Я никому не говорила о нашей встрече. Тем более Нащокину. – И вспыхнула, осознав, что поменялась с Раднецким местами: теперь она чувствовала себя виноватой перед ним и пыталась оправдаться.

- Откуда же он узнал об этом?

- Наверное, от Алины. – И пояснила: - Моя сестра случайно нашла вашу записку и прочла.

- Понимаю, - голос его потеплел, и Ане стало легче на душе. Он снял свой кафтан и подал ей:

- Накиньте на плечи, замерзнете.

Она так и сделала; затем спросила:

- Куда мы едем?

- В «ту нору, куда забился в страхе, спасаясь от правосудия, опаснейший преступник граф Раднецкий», - иронично произнес он, цитируя фразу из какой-то газеты.

- Нас, кажется, не преследуют?

- Нет. Ваш жених просчитался: он был уверен, что схватит меня во дворце князя, и не выставил наружную охрану. Ему вообще не повезло: заметили, как отнеслись гости к нему и его людям? Никто не воспринял их и их оружие всерьез. Грозных служителей закона приняли на маскараде за ряженых. Какая нелепица! – он засмеялся. - Но более Нащокин не совершит такого промаха, - добавил он уже серьезно.

- Раз за нами нет погони, вы отпустите меня?

- Не отпущу.

- Но почему? – воскликнула Аня.

- Вы, в самом деле, хотите этого?

- Да. Я хочу быть свободна!

- А вы были свободны всю свою жизнь?

Этот вопрос заставил ее задуматься. Затем она медленно произнесла:

- Нет. Не была.

- И я не был. Парадоксально, Анна Ильинична: сейчас, когда я беглый преступник и в розыске, я чувствую себя более свободным, чем когда я был флигель-адъютантом императора.

Аня заметила:

- Едва ли эта теперешняя свобода так хороша, граф Раднецкий. Но вы сами виновны в вашем теперешнем положении.

- Не я; то рука судьбы, - откликнулся он и добавил: - Но я не считаю, что Фортуна так уж зла ко мне; ведь вы рядом со мною.

Отчего, когда он так говорит, ей становится тепло внутри, и голова немного кружится, как от бокала шампанского?..

Сани между тем остановились в переулке, возница спрыгнул и отпер ключом, видимо, задние, двери какого-то стоящего особняком дома.

Раднецкий открыл дверь возка, вылез из него и протянул Ане руку.

- Вот мы и приехали, - сказал он. Она вышла сама, проигнорировав предложенную помощь.

Они вошли в дом; двери за ними закрылись с глухим стуком. «Что ждет меня здесь? Я пока не знаю. Но Р. прав: я никогда не была полностью свободна. Сейчас же я освободилась, по крайней мере, от Нащокина; и одно это наполняет меня радостью и чувством легкости.

Я не ощущаю себя пленницей, пока, во всяком случае. Посмотрим, что будет дальше; я готова ко всему. Стилет, который был со мною, когда меня спасла Ольга, при мне и послужит мне защитой, но что-то подсказывает мне, что в этом доме он мне не пригодится…»

Сделать подарок

Профиль ЛС



Лея Цитировать: целиком, блоками, абзацами

Хризолитовая ледиНа форуме с: 06.03.2014

Сообщения: 479

>04 Апр 2017 10:06



» Ч. 2, гл. 6-8



6.

- Однако ваша нора весьма хороша, - сказала Аня, снимая маску и оглядывая просторную гостиную, в которую они вступили, сопровождаемые представительным седобородым стариком в ливрее, несшим зажженный канделябр.

Действительно; владелец дома явно не нуждался в средствах. Обстановка, люстра, мебель, ковры, отделанный мрамором камин, - все свидетельствовало о богатстве и комфорте. Особенно привлекали внимание роскошный бехштейновский рояль красного дерева, стоявший посредине комнаты, и портрет красивой черноволосой женщины в балетном испанском костюме на стене.

- Это дом моего хорошего друга, - ответил Раднецкий. – Я вначале, в самом деле, два дня в подвале просидел, но потом решил перебраться сюда. Я привык к удобствам, увы.

- Чем ваш друг занимается?

- Она – балерина.

- Ах, вот как… Это вот эта женщина? – Аня указала на портрет.

- Да.

- Очень красива. – Аня подошла ближе и начала разглядывать портрет. – Она ваша любовница? – Она постаралась спросить это как можно небрежнее и надеялась, что это ей удалось.

- Почему же сразу любовница? – улыбнулся Раднецкий. - Она мой друг, я помог ей, когда она только начинала карьеру. Многие знатные люди занимаются меценатством, и я тоже.

- О, да, граф. Только я скорее поверила бы в вашу бескорыстную любовь к театру, если б на этом портрете был изображен мужчина.

- Избави меня бог! – воскликнул с притворным ужасом Раднецкий, но Аня не поняла его. Она подошла к разожженному камину и протянула к нему руки.

- Вам надо согреться, - сказал граф. – Я сделаю глинтвейн. Степан Терентьич, ты принеси нашей гостье что-нибудь теплое накинуть.

Он вышел; старик тоже, и вернулся тотчас с большой теплой шалью, в которую Аня с удовольствием закуталась.

- А где хозяйка дома? – спросила она старика.

- За границей, барышня. На гастролях.

- А вы знаете, кто этот вот человек, который привез меня сюда? – осторожно поинтересовалась Аня.

- Как же не знать. Граф Сергей Александрович Раднецкий.

- А о том, что его ищут по всему Петербургу, вы тоже знаете?

- Непременно знаю. Только я за его сиятельство голову сложу и не пикну, - твердо ответил старик и прибавил: - Его сиятельство мне жизнь спас.

- Вот как?

- Я ж, мадам, тоже театральный, - тут же пустился в объяснения Степан Терентьич. – Гримером служил в Михайловском театре. («Так вот кто так хорошо гримировал Раднецкого – и в оперу, и на маскарад!» - подумала Аня.) Только выкинули меня однажды оттуда, из-за одного, пошустрее да поумнее, - он кажный день бегал к директору докладывать, что видел и что слышал. А меня на улицу, как пса старого. Да без денег, да в мороз… Его сиятельство мимо ехать изволили, когда я уже замерзать стал. Не побрезговали меня своими руками из сугроба вытащить, к себе привезли, обогрели, накормили, и вот сюда камердинером пристроили.

Хотя старик и был словоохотлив, но пустым болтуном или выдумщиком не выглядел. Аня слушала его рассказ, и совсем иной Раднецкий вырисовывался перед нею.

- Он и Гавриле помог, - сказал между тем камердинер и пояснил: - это тот, что санями нынче правил. Гаврила немой, мычит только; грамоте не обучен. Года три назад шел по Сенной, а там трое молодчиков на барина напали, избили и ограбили. Гаврила помочь бедняге хотел, вступился, - а его же и схватили. Да еще за главаря, потому как он могучего сложения, определили. Едва в каторгу не упекли; хорошо, дело было громкое, Сергей Александрыч заинтересовался, вмешался и помог разобраться.

В этот момент вошел Раднецкий с двумя стаканами глинтвейна. Один он подал Ане, другой взял себе. Он опустился в удобное глубокое кресло, Аня села в такое же напротив.

- Степан Терентьич, распорядись, пусть Лиза приготовит комнату барышне, - сказал граф.

- Слушаюсь, ваше сиятельство, - поклонился старик и вышел.

- Лиза – это горничная, очень милая и расторопная девушка, - пояснил Ане Раднецкий.

- Ее вы тоже от чего-нибудь спасли? – спросила Аня с хитрецой, отхлебывая глинтвейн. – Вы, оказывается, идете стопами принца Родольфа*, ваше сиятельство.

Раднецкий рассмеялся:

- А! Степан Терентьич уж вам все и выложил!

- Оказывается, в этом доме вас почитают благодетелем и готовы молиться на вас.

Он пожал плечами и произнес небрежно:

- Делать добро легко, когда есть деньги и власть.

- Тогда откуда же, коли легко, столько нищих и несчастных? - отозвалась задумчиво Аня, грея ладони стаканом.

Горячее маслянистое тепло разлилось по телу, когда она выпила. Стало хорошо, проблемы куда-то отступили. Она откинулась в кресле и посмотрела на Раднецкого. Парик он снял, но рыжие, в разные стороны, усы остались, и они вдруг вызвали в ней нестерпимое желание рассмеяться: так они нелепо смотрелись на его лице.

Она не удержалась и прыснула. Он недоуменно посмотрел на нее, - и тоже вдруг рассмеялся. И тогда Аня уже просто покатилась со смеху. Раднецкий глядел на нее и тоже хохотал.

- Чему вы смеетесь? – наконец сквозь смех спросил он.

- У вас ус-сы… как у т-таракана! – едва выговорила она. – А вы? Вы чего хохочете?

- Над вашей Пизанской башней!

- К-какой?

- Которая у вас на голове. Кто вам прицепил эту невообразимую вещь?

- Это… не П-пизанская башня! Это П-петропавловка! – захихикала Аня.

- Да? Но она у вас на голове наклонилась так, что уж никак на Петропавловку не похожа!

Они продолжали смеяться. Аня вдруг подумала, что ничто так не сближает людей, как искренний необидный смех. «У него лицо сразу такое доброе. Ну, какой же он убийца с таким лицом?»

Неожиданно он встал и, сделав три шага к Аниному креслу, наклонился и протянул к ней руку. Она сразу перестала смеяться. Что-то исходило от него, пугающее и притягивающее одновременно, и Аня не в первый раз ощущала это: силу, мужество, властность.

- Я только сниму это безобразие, - сказал Раднецкий и осторожно выудил из ее парика нелепое украшение.

Вошел, постучавшись, камердинер.

- Комната для барышни готова, ежели она желает, может пройти туда.

- Да, - быстро – даже излишне быстро – встала Аня. – Хочу.

- Я провожу вас, - сказал Раднецкий, но она тотчас замотала головой:

- Меня Степан Терентьевич проводит.

Это походило на бегство; но ей, действительно, необходимо было и отдохнуть, и привести мысли в порядок… и хотя бы на время почувствовать, что он не рядом. Его близость заставляла мысли мешаться самым странным образом.

- Как вам будет угодно, Анна Ильинична, - поклонился он, - у нас с вами, правда, был трудный день. Спокойной ночи и до завтра.

- А вы не боитесь, что я сбегу, и завтра вы меня уже не увидите? – с вызовом бросила она.

- Нет. Ваша комната на втором этаже, он высоко. Входные двери крепкие и надежные, а у Степана Терентьича бессонница, он по ночам обходы всего дома по нескольку раз делает.

В ответ на это Аня лишь скорчила презрительную гримасу, означавшую, что ее ничто не остановит, если она захочет убежать, и последовала за камердинером.

Через полчаса, в десять, она уже крепко спала, вовсе не думая о побеге; и давно не было ей так покойно, как в доме своего похитителя.



Аня проснулась на своей широкой постели от звуков музыки. Кто-то играл на рояле, и играл прекрасно. Впрочем, она сразу поняла – кто. Она встала, подошла к окну и раздвинула портьеру. За окном было еще совсем темно; она зажгла лампу на столе и увидела, что всего лишь шесть утра.

Но спать ей больше вроде бы не хотелось. Она накинула шлафрок, вышла из комнаты (которая не запиралась снаружи) и направилась по лестнице вниз. Спустившись, приоткрыла дверь в гостиную и остановилась на пороге.

Раднецкий, переодетый, в белой рубашке и брюках, сидел за роялем спиною к ней и играл трагическую арию Эдгара из «Лючии». Аня вспомнила строки:



А ты, неверная, когда я мучусь и стенаю,

Ты улыбаешься теперь счастливому супругу.

В душе твоей веселье — смерть в моей!

Мне скоро даст убежище кладбище родовое.

Никто мой прах забытый не оросит слезою,

И даже перед смертью мне утешенья нет!

О, хоть бы раз пришла ты взглянуть на мрамор хладный,

Но лишь не приходи к нему, изменница, с супругом!



Затем Раднецкий заиграл Смерть Эдгара. Аня очень любила это место, наполненное глубокой, безнадежной скорбью по любимой женщине, ставшей жертвой предательства и обмана, сошедшей с ума и умершей.



В небеса, раскинув крылья, о, прекрасное созданье,

Улетела ты навеки… За тобою я иду!

Если здесь вражда людская нас с тобою разлучила, —

В лучезарном мире новом нас сам бог соединит!



Аня ощутила, как глаза наполняются слезами. Раднецкий вложил в свою игру подлинное чувство, и она не могла не проникнуться им. Она поднесла руку к глазам, чтобы вытереть слезы, и он, будто услышав за спиной движение, оглянулся. Он тотчас встал и сказал смущенно:

- Простите, я разбудил вас. Мне не следовало садиться за рояль в такое время.

- О, нет, граф. Я выспалась, и спала прекрасно.

- Но еще так рано.

- А вы вовсе не ложились?

- Ложился. Но, при моей должности, когда дежурства то дневные, то ночные, я приучился мало спать. Двух-трех часов мне достаточно.

- Вы замечательно играете. Кто вас учил?

Он улыбнулся.

- Сначала моя мать. Увы, в детстве сидение за инструментом казалось мне сущей пыткой. Мой отец был военным до мозга костей, и тоже считал, что обучение музыке мне совершенно не нужно. Гимнастический зал, фехтование, верховая езда – вот что должно было, по его мнению, стать столпами моего воспитания. Мама занималась со мною чуть не тайно. Она была великолепной пианисткой. Когда она умерла, - лицо его стало печально, - мне было одиннадцать. Тогда я решил непременно продолжить занятия фортепиано, в память о ней. И, как видите, кое-чему научился.

- Вы слишком скромны. Вы прекрасно играете, не то, что я, - сказала Аня, подходя к роялю и проводя по желтоватым клавишам из слоновой кости.

- Я помню, как вы играли, Анна Ильинична, на музыкальном вечере у генеральши. Это было вовсе не плохо. Вы и поете?

- О, нет. Тут я вовсе неумёха. В пении всегда блистала Алина, я и не пыталась равняться с ней.

- Мне казалось, что вы не из тех, кто уступает, - заметил Раднецкий.

- Это верно, - лукаво улыбнулась она, - но пение – это, правда, не моё. К тому же, я придерживаюсь такого правила: если не можешь обогнать кого-то в чем-то, научись тому, что этот кто-то не умеет. И, поверьте, если Алина даже не знает, где у пистолета дуло, то я попадаю в середину игральной карты с сорока пяти шагов.

Она тут же пожалела, что заговорила об этом. Эта тема была слишком болезненной для них обоих. Раднецкий тут же почувствовал неловкость и вновь сел за рояль.

- Если хотите, я поиграю вам, - предложил он.

- С удовольствием, - она свернулась клубочком в одном из кресел у камина. Он положил пальцы на клавиши.

- Что будет угодно моей прекрасной заложнице?

- Прекратите называть меня прекрасной, - вскинулась Аня.

- Простите. Я не хотел вас обидеть.

- Не портите все, граф Раднецкий. Я не уродка, но и не красавица, и вам ли этого не знать. Вот она, - она указала на портрет на стене, - очень красива. Но не я.

- Мне жаль, что вы так думаете о себе, Анна Ильинична. И обо мне, - прибавил он.

- Играйте Моцарта, - сказала она, игнорируя его слова.

- Что именно?

- Не важно. Только повеселее что-нибудь.

- Повинуюсь, - он начал играть.

- Нет, - через несколько тактов прервала его Аня, - не надо веселое. Давайте меланхоличное.

Он исполнил ее желание. Тихая спокойная мелодия убаюкивала, как и тепло догорающего камина. Аня зевнула раз, другой, - и не заметила сама, как снова погрузилась в сон…



Аня проснулась, когда за окном было уже светло. На часах било одиннадцать с четвертью. Она вновь лежала на кровати. «Интересно, кто перенес меня сюда? – подумала она, догадываясь и чувствуя, что краснеет. – Но, Боже, как уже поздно!»

Она дернула сонетку и с помощью тут же явившейся Лизы оделась и причесалась. В гардеробе прекрасной балерины было множество платьев и, как оказалось, размеры ее и Анины совпадали почти полностью.

Попутно Аня осторожно расспросила горничную об отношениях хозяйки дома и Раднецкого, и испытала облегчение, узнав, что тот все три года, что Лиза служит здесь, «являлся с цветами только днем-с, и то редко-с, а вечером мадам иных кавалеров иногда принимали, но себя блюли и разврата не допускали-с».

Она посмотрела в окно. Внизу была река. Она спросила, что это за река, и Лиза ответила, что Фонтанка.

Аня спустилась вниз в самом прекрасном расположении духа, мгновенно испортившемся, когда Степан Тереньтич сообщил ей, что «его сиятельство вышли и неизвестно когда вернутся». Она позавтракала, – кушанья были превосходны, и она в который раз поразилась тому, как неплохо живется беглому преступнику. Но особого аппетита у нее не было.

К разочарованию, что Раднецкого нет, примешался неизвестно откуда взявшийся страх за него. Где он? Куда отправился? Не узнает ли его кто на улице, не будет ли он пойман?

Аня бесцельно бродила по дому, заглядывая в незапертые комнаты. Она подумала найти какую-нибудь книгу, но, видимо, прекрасная хозяйка не обременяла себя чтением, - библиотеки в доме не было. В одной из маленьких гостиных на первом этаже валялись в беспорядке на столике разрезанные журналы французских мод, но они привлекли Аню лишь на десять минут. Постепенно страх нарастал, как снежный ком. «Он не вернется. Его уже схватили. С ним все кончено», - повторяла она в смятении.

Одна из комнат второго этажа, соседствующая с ее, видимо, принадлежала Раднецкому: заглянув в нее, Аня увидела на диване его вчерашний маскарадный костюм. Аня потопталась на пороге, но затем, отбросив сомнения, вошла. «Возможно, здесь найдется хоть какое-то чтение», - так уговорила она себя, хотя то, что влекло ее сюда, было вовсе не связано с книгами.

В глубине находилась довольно узкая застеленная кровать, в углу – почти как в памятной комнате Ольги на Итальянской - открытое бюро с письменными принадлежностями и красивыми серебряными часами. На его полках было несколько книг, и Аня подошла ближе, рассматривая корешки.

К чернильнице была прислонена миниатюра в прямоугольной рамке: детский потрет. Аня наклонилась рассмотреть ее. Это было лицо мальчика лет пяти, очень бледное и серьезное. Высокий лоб, удлиненный овал лица, очень большие, слегка навыкате, светло-голубые глаза, русые волосы. В изгибе губ ощущалась какая-то скрытая боль. Красивым этого ребенка нельзя было назвать, но в лице чувствовался аристократизм.

Но тут внимание Ани привлекла стопка бумаг, сложенная и исписанная уже знакомым ей крупным, четким почерком. Аня взяла верхний листок. Было похоже на какую-то схему. Фамилии и имена, какие-то стрелочки от одной к другой… Наверху – имя Ирэн. Внизу, подчеркнутое несколько раз, и с таким нажимом, что перо прорвало в одном месте бумагу, стояло слово «император». Стрелочки вели к нему.

Аня отложила листок и взяла в руки другой. Такая же странная схема с именем Ирэн наверху. Снова фамилии, имена, стрелки… На этот раз внизу стояло: «Нащокин» и несколько вопросительных знаков за ним.

- Что вы здесь делаете? – резкий голос Раднецкого за спиной заставил Аню вздрогнуть – частью от неожиданности, частью – от радостного волнения.

- Я… я искала какую-нибудь книгу, - пробормотала она, оглядываясь. Он стоял прямо у нее за спиной. Надо же, как она не услышала! Впрочем, немудрено: на нем были валенки. Одет он был в подвязанный кушаком тулуп, на голове потрепанный треух, а большую часть лица скрывала огромная косматая борода.

- Ах, книгу. А это что у вас в руках?

Аня уже справилась с неловкостью и смело смотрела ему в глаза.

- Это вы мне скажите, что это такое. Что за странный список?

Он поколебался мгновение, но ответил:

- Я пытаюсь понять, кто убил Ирэн.

- Ах, вот как. – Она и сама могла догадаться. Но на кого он думает? Неужели на того, чье имя внизу? Но внизу были – Нащокин и… и император!

- Вы, действительно, подозреваете императора? – выдохнула она потрясенно. – Это же… безумие!

Он протянул руку и выудил из ее пальцев листок с именами.

- Вам не следовало видеть это, - произнес он мрачно. – Ступайте, Анна Ильинична, и больше не входите сюда.

- Нет, я не пойду! Я тоже хочу найти убийцу вашей жены. Я могла бы вам помочь. Или вы мне вовсе не доверяете?

- Доверяю, - сказал он.

- В таком случае, давайте попытаемся разобраться вместе! Почему вы подозреваете государя?

- Я видел его в спальне Ирэн тем вечером, - снова не сразу, но ответил Раднецкий. – Он вышел, и на пороге сказал мне, что она спит. У дверей его ждал Нащокин.

- И лишь поэтому вы подумали на его величество? Но это же бред, граф! Зачем императору убивать вашу жену?

- Этого я вам сказать не могу, Анна Ильинична.

- Но почему?

- Потому что есть тайны, знание которых может оказаться губительным и для непричастных к ним.

- Не пугайте меня, я не боюсь.

- Зато я боюсь, - отрезал он.

Повисла напряженная тишина. Аня понимала, что он больше ничего не скажет. Но что же это за тайна? С нею связаны покойная графиня, император… и сам Раднецкий. Вспомнились вдруг слова Алины: «Граф назвал жену тварью и поклялся убить, если она расскажет что-то государю об их сыне». Разгадка была близка, но все еще ускользала.

Взгляд Ани рассеянно скользил по столу бюро, и вновь остановился на миниатюре.

- Кто это, граф? – спросила она, беря ее в руки.

- Это мой сын, Коля. Я не расстаюсь с этим портретом. Мне кажется, что, если я потеряю его, то с Колей случится несчастье, - задумчиво и печально прибавил он. – Это суеверие, знаю; но я верю в это.

- Я бы не подумала, что это ваш сын. Он совсем на вас не похож, - сказала Аня.

Легкая тень пробежала по лицу Раднецкого.

- Он пошел в породу Ирэн.

- Вот как? По-моему, и с вашей женой нет сходства…

Он быстро протянул руку и взял, - вернее, почти вырвал, - у нее портрет.

- Уходите, Анна Ильинична, - сказал он глухо. – Мне нужно переодеться.

Аня не стала спорить. Она повернулась и направилась к дверям. У выхода она оглянулась и увидела, что Раднецкий поднес миниатюру к губам, а затем убрал в ящик бюро. Послышался щелчок: граф запер ящик на ключ. Аня вздохнула и вышла.



«Андрей! Наконец я пишу тебе не мысленно, а по-настоящему. Я попросила у Р. письменные приборы и уединилась в маленькой гостиной внизу, примыкающей к большой.

Сейчас вечер; прошли ровно сутки с того момента, как Р. похитил меня с маскарада у Янковского.

Ужасно, но я совсем позабыла о родных. Как там Алина, тетушка, маменька? Наверное, они сходят с ума от неизвестности, где я, и что со мной. Я написала им и попросила Р. как-то передать письмо, но он ответил, что это никак не возможно: за домом Льветарисны следят очень пристально. Как я поняла из его слов, именно туда он ходил сегодня днем (безумец!); он сам хотел передать тете, что со мной все в порядке, но ему это не удалось.

На вопрос, долго ли Р. собирается держать меня здесь, он отвечает уклончиво. Скажу тебе честно, Андрей: я и сама не горю желанием вернуться. Хотя теперь, после того, что случилось, Нащокин наверняка разорвет нашу помолвку: ведь одно то, что я хотя бы ночь провела вместе со своим похитителем, делает мою репутацию погубленною.

Все это так сложно! За себя я не переживаю, скорее, я рада, но Алина… Тень моего позора падет и на нее. Неужели Р., с его умом и тактом, не мог подумать об этом? Почему он не отпустил меня где-нибудь на улице?

Я слышу голоса в большой гостиной. Кажется, Степан Терентьич принес Р. газеты. Побегу и попрошу почитать, там наверняка написано про мое похищение! Допишу после.



Новости неожиданно хорошие. Р. прочел сначала сам, а затем дал мне газеты. О нем, конечно, пишут как о последнем мерзавце и самом опасном преступнике столетия, но его это, кажется, мало задевает. По крайней мере, внешне он был вполне хладнокровен, читая это.

Меня же во всех газетах жалеют, я выхожу невинной жертвой, а в двух статьях меня считают мертвой и даже оплакивают. Оказывается, государь сегодня принимал в Зимнем маменьку, Алину, Льветарисну и Нащокина. Его величество (цитирую): «поддержал мать и дочь Березиных и генеральшу Лисицыну в их горе и дал клятвенное обещание, что похитивший их родственницу негодяй Раднецкий будет в самом скором времени пойман живым или мертвым, а также, что будут приложены все усилия, дабы отыскать и вернуть Анну Березину невредимой семье и жениху».

Итак, наша семья не опозорена! Слава Богу! Спасибо государю, его поддержке.

Но вот Нащокин… Значит, он вовсе не отказывается от меня; наоборот, он во всеуслышание заявил, что он – мой жених. Если я вернусь, свадьбы не миновать. Что делать?? Кто подскажет, кто научит? Наверное, надо признаться во всем тетушке. Она непременно поможет.



Уже час ночи, а я все не легла, хотя уже давно сижу в своей комнате. Я не могу не записать тотчас свои открытия. Я думала о тайне, связывающей Р., его жену и императора. И Колю, сына Р. И неожиданно разгадка озарила меня: Ирэн была любовницей государя! И давно. Вот почему Р. избил ее в первую брачную ночь. Теперь мне это совершенно понятно. А Коля… Кажется, его тайна мне тоже открылась. Он не сын Р., он ребенок императора! Он даже похож на государя!

Вот почему Р. думает на императора. Он считает, что тот решил избавиться от любовницы… и, возможно, от ребенка, которого она носила (я уверена, что Ирэн была беременна не от Р.)

Она была слишком неуравновешенна, слишком импульсивна, - вспомнить только, как она набросилась на бедную Алину! Графиня могла выдать себя и свою связь с государем. Учитывая все обстоятельства, его вмешательство не кажется невозможным, хотя ужасно представить себе, что это правда. Всей душой надеюсь, что нет!

Но несчастный Р.! Молчать, скрывать столько лет ото всех свои чувства… Как ужасна должна была быть его жизнь с женой! И каким надо обладать благородством, чтобы признать чужого ребенка своим и полюбить, как родного!

Но, если я признаю его благородство, то как могу сомневаться в его словах о любви ко мне? Нет, он не лжет. Если Ирэн он давно уже не любил, то мог полюбить меня. Не знаю, за что, и как это произошло… но более не сомневаюсь в этом.

Я завтра же поговорю с ним обо всем. Да, он горд и будет отрицать то, что я разгадала, но мне-то он может сказать правду! И я заставлю его говорить.

Мы непременно должны найти убийцу его жены. В газетах пишут, что за его поимку или даже просто сообщение о местонахождении назначена очень крупная награда, а государь приказал схватить его живым или мертвым. Значит, его могут убить! Я не могу допустить этого, как не могу сидеть, сложа руки. Мы найдем убийцу! Вдвоем нам легче будет сделать это.

Я ложусь. До завтра, Андрей.

Annette».



*Родольф – герой романа Э. Сю «Парижские тайны», принц Герольштейнский. Вершил добрые дела, чаще всего переодеваясь.



7.

На другое утро, за завтраком, Раднецкий сказал, заставив Аню обжечься поднесенной ко рту ложкой с горячим чаем:

- Вам нужно вернуться домой, Анна Ильинична. Оставаться здесь вам более нельзя.

- Почему?

- Разве вы не прочитали приказ императора о моем задержании? Живым или мертвым. Если меня выследят, этот дом станет небезопасным. Откроется стрельба, вас могут ранить или даже убить. Тотчас после завтрака Гаврила отвезет вас к генеральше Лисицыной.

Аня представила свое возвращение - и похолодела от мысли о встрече с Нащокиным. Наверняка ее замучают допросами, где она была; но страшит не это, а то, что вновь начнется подготовка к свадьбе…

Она положила ложку и сказала напряженно:

- Я никуда не поеду.

- Это даже не обсуждается, - отрезал Раднецкий.

Она с вызовом смотрела на него:

- Вы меня не заставите. Свяжете, кляп засунете в рот? Попробуйте только.

Он откинулся на стуле и скрестил руки на груди. Лицо его было мрачно, но в глазах, как показалось Ане, мелькнули веселые искры.

- Надо будет – и свяжу, и кляп засуну.

- И вы так просто отдадите меня Нащокину? А как же ваши слова о любви?

При упоминании о Нащокине один уголок его рта слегка дернулся, но ответил граф спокойно:

- Сейчас это не важно. Важно, чтоб вы не пострадали. Ваша безопасность, Анна Ильинична, для меня все.

- Но позавчера вы не думали об этом, взяв меня в заложницы! А вдруг кто-то из солдат или сам Нащокин выстрелили бы? Они могли попасть в меня, - едко заметила она.

Он улыбнулся едва заметно:

- Это верно. Риск был велик. Но все ведь обошлось, не так ли? Однако теперь он возрос многократно. Ведь всем стало ясно: я не уехал из Петербурга; к тому же, император отдал приказ взять меня живым или мертвым. Круг поисков сузился, Анна Ильинична. Вполне возможно, что скоро люди Нащокина нападут на след. А, найдя меня, они откроют огонь даже без предупреждения.

- Поэтому я и должна остаться здесь! – горячо воскликнула Аня. – Мы должны как можно быстрее найти убийцу вашей жены!

Он снова улыбнулся:

- Благодарю вас за это «мы»… Но я не могу позволить вам остаться.

- Но вместе нам будет гораздо проще сделать это, граф! И я… Я все знаю, - быстро сказала Аня. – Я все поняла вчера ночью – о вас, государе, вашей жене… И о вашем сыне.

Его лицо передернулось.

- Я понимаю ваши чувства и знаю, как вам тяжело слушать это, - она продолжала торопливо, боясь, что он прервет ее, - но сколько же можно носить такое в себе, не имея возможности хоть с кем-то поделиться?

Он резко встал.

- Анна Ильинична, давайте оставим эту тему. Ирэн мертва; я никому, даже вам, не позволю сказать о ней хоть одно дурное слово.

- Я и не собиралась говорить о ней плохо, - возразила Аня, тоже поднимаясь. – Я уверена: она пошла на это по молодости, по неопытности… Ее можно лишь пожалеть. «Но вас мне жаль куда больше», - хотелось сказать ей, но она понимала, что он никогда не простит ей этих слов.

- Повторяю, оставим это, - вновь произнес Раднецкий.

- Хорошо. Но думать вы мне запретить не можете, а мысль моя такая: государь не мог сделать этого. Даже угроза огласки не могла бы заставить его совершить подобное.

- Я тоже так считаю, - сказал Раднецкий, и Аня с радостью заметила, что он все же втянулся в разговор.

- А Нащокин? Почему вы думаете на него?

- Не знаю. Я вообще не знаю, кто и что такое господин Нащокин. И каковы мотивы его поведения, - медленно откликнулся граф. «Поэтому за его именем и шли вопросительные знаки», - подумала Аня. – Я знаю лишь, что он меня ненавидит, но за что?

- Вы давно его знаете?

- Вовсе нет. Он появился около полугода назад; как из-под земли вышел. С той поры он стал следить за мной…

- А причины этой слежки? Или о них вам тоже неизвестно?

- Думаю, что причиной тому покушение на императора, - Раднецкий вкратце рассказал Ане о происшествии в Петергофе.

- Но, возможно, это была просто случайность! – горячо воскликнула она. - Может быть, удар был направлен вовсе не в императора!

- Хотелось бы надеяться. Но отсутствие у меня алиби и возможный мотив – моя ревность – делают эту случайность весьма подозрительной и чуть ли не прямо указывают на меня.

- Неужели вы не могли доказать, что не причастны к этому? Где вы были в тот день, с кем встречались?

- К сожалению, не смог, - коротко ответил он.

- Ну, ладно, это дело прошлое, - сказала Аня. – А нам надо разобраться с настоящим. Едва ли вашу жену убил Нащокин, - ведь вы говорите, он даже не был в спальне, а стоял за дверью?

- Да. Он ждал его величество. Но, кроме государя и Нащокина, думать вроде бы не на кого.

- В вашем доме в тот вечер было полно гостей, - возразила Аня. – Кто угодно мог совершить это.

- Но зачем? Преступление делают те, кому это выгодно. Кто мог пойти на такое злодейство?

- У вашей жены не было врагов? недоброжелателей?

Раднецкий пожал плечами:

- Как у всякой красивой женщины, завистниц у нее хватало. Но врагов… Едва ли она могла кому-то так мешать. Если только…

- Да?

- Ребенок, которого она ждала, - не без труда выдавил он, - был… не мой. Возможно, убил человек, который не хотел огласки, - допустим, опасаясь того, что я узнаю, кто он, и вызову его на дуэль.

- Да, вполне возможно, - Аня понимала, как тяжело далось ему это признание, и сердце ее болезненно сжалось. Но она постаралась не выдать эту боль голосом. – Но тогда будет очень трудно найти его…

- Скажите лучше: невозможно, - криво усмехнулся Раднецкий.

- Быть может, в бумагах вашей жены есть какие-то письма, записки? - предположила Аня. – Женщины любят оставлять и хранить любовные послания, даже весьма опасные для их репутации. – Она вспомнила записку Раднецкого к ней самой и почувствовала, как запылали щеки.

- Вы правы, - согласился он, - я и сам думал об этом. Но только добраться до них едва ли мне удастся. Кстати, у жены была горничная, Таня. Я надеялся поговорить с ней и попросить ее принести мне бумаги Ирэн. Но она, похоже, уже не служит в моем доме.

- Таня? То есть, Тати. Так она же теперь у меня в горничных! – воскликнула Аня.

- Как? – удивился Раднецкий. – В самом деле?

- Да. Ее Елизавета Борисовна как раз за день до маскарада ко мне привела. Милая девушка, такая тихая, незаметная…

- Это прекрасно, что она теперь служит у вас, - обрадовано произнес граф. – Вы можете попросить ее достать из моего дома бумаги Ирэн. Она под каким-нибудь предлогом пойдет туда и принесет их.

- Непременно, - с жаром пообещала Аня, - и тут же вспомнила, что не хочет уезжать. – Кстати, о Тати. Как вы думаете, граф, неужели она впрямь ничего не слышала и не видела, как утверждает Нащокин?

- Не знаю. Она странная немного.

- Вот и Нащокин так же говорил!

- Меня она видела точно. Потому что и я ее видел. Это было после ухода государя из спальни Ирэн. Я тотчас вошел туда. Ирэн лежала на боку и казалась спящей. Тогда я и заметил лицо Тати в дверях будуара. Оно мне показалось смертельно бледным и испуганным, - но, может, то была лишь игра света и тени; к тому же, она всегда очень бледная.

- А Тати? Она не вызывает у вас подозрений?

- Ну, что вы! Она сама доброта и кротость. Уж сколько ей от Ирэн пришлось вытерпеть, - и ни слова жалобы. Всегда она стремилась помочь, угодить. Ирэн не раз говорила: «Тати просто прелесть, она предвосхищает все мои желания!» Однако, Анна Ильинична, время, - спохватился он. – Гаврила уже лошадей, верно, запряг. Собирайтесь.

- Не поеду, граф, - твердо сказала Аня.

- Анна Ильинична! – он подошел к ней вплотную и навис над ней, сверля черными пронизывающими глазами. – Я не шучу с вами.

- К черту! – топнула она ногой. – Никуда не поеду! Вы хотите меня Нащокину отдать? Своими руками? В таком случае, ваши слова о любви ко мне – ложь!

Он отступил от нее и заколебался мгновение, но затем сказал:

- Вы рискуете головой, оставаясь здесь. Ваша жизнь…

- Разве жизнь с нелюбимым – жизнь? – выкрикнула она с отчаянием. – Поймите, если я вернусь домой, - мне придется выйти за Нащокина! Я обещала ему свою руку!

- Разорвите помолвку.

- Я дала слово. И я не могу. Он слишком много знает. И о том, что со мной произошло той ночью на Итальянской…

- Откуда?

- Я не знаю, откуда! Но ему известно, что я… лишилась чести. И, если я порву помолвку, он может распустить сплетни обо мне. Я не знаю, на что он способен, граф. Но это человек с темной душой и, думаю, он ни перед чем не остановится. За себя я не боюсь, - но Алина, папа, маменька… Как им пережить такой позор?

- Да, положение сложное, - промолвил Раднецкий.

- Позвольте мне остаться! – умоляла его Аня. – Хоть ненадолго. На несколько дней. Быть может, за это время найдут настоящего убийцу. Или мы сами поймем, кто это, и разоблачим его. Я ничего не боюсь, я не испугаюсь, если даже дом осадит целый взвод, целый полк! Я буду помогать вам обороняться, буду стрелять в ваших врагов, буду защищать вас!

- Довольно, - сказал он, улыбаясь, - довольно, Анна Ильинична, вы меня уговорили.

Она облегченно вздохнула.

- Правда?

- Правда, - кивнул он. – Оставайтесь. Но, при первом же намеке на грозящую мне опасность, я отправлю вас домой, так и знайте.

- Хорошо! Я согласна. – Аня была так рада, что чуть не бросилась ему на шею.

- С такой бесстрашной защитницей мне никакой Нащокин и его солдаты не страшны. - Раднецкий шагнул к ней, взял ее руку и поцеловал. Аня почувствовала его теплое дыхание на своем запястье, и дрожь пробежала по телу. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза долгим проницательным взглядом, от которого у нее вдобавок быстро застучало сердце и ослабли колени. Затем быстро повернулся и вышел, бросив на пороге: - Пойду скажу Гавриле, чтобы лошадей распрягал.

Аня, обессиленная этим разговором и его окончанием, почти упала на стул.

«А ведь настоящую причину того, что ты так хочешь остаться здесь, ты не назвала! – сказал ей внутренний голос. – Ты любишь его и хочешь быть с ним!»

…Это была суббота, а за нею - воскресенье, и вечером Аня почувствовала страстное желание сходить назавтра в церковь. Ей вообще хотелось на свежий воздух, тем более что дни стояли прекрасные, морозные и солнечные. Она поговорила об этом с Раднецким, и он, поначалу наотрез отказав ей, затем, видя ее уныние, смягчился и дал согласие.

- Но только вместе, - сказал он. Аня запротестовала, уверяя, что сходит на раннюю службу и быстро вернется, но он был неумолим.

- Нет, одну я вас не отпущу. Здесь недалеко Троицкий собор. Поедем туда вдвоем.

- Но это так опасно для вас!

- Мы переоденемся, никто нас не узнает, - пообещал он с улыбкой, от которой Анино сердце, как во все последнее время, пустилось играть что-то чрезвычайно быстрое, похожее на польку.



Наступило воскресенье. Аня встала в полшестого утра. Раднецкий был уже на ногах. Он снова оделся мужиком, а Ане Степан Терентьич приделал длинную светлую косу, чем-то набелил, а затем нарумянил лицо, и даже нос прилепил, так что, взглянув в зеркало, она себя совсем не узнала: на нее глядела молодая краснощекая баба.

Аня надела теплый большой платок и стала совсем похожа на деревенскую.

Раднецкий смотрел на нее и посмеивался в свою косматую бороду.

- На себя взгляните! – сказала она ему и захихикала. Потом спросила, чуть окая и растягивая слова:

- Тебя как звать-то?

- А тебя? – в тон ей ответил Раднецкий.

- Фёклой.

Он фыркнул.

- А меня Фёдором.

И они оба покатились со смеху, а Степан Терентьич улыбался и качал на них головой.

Они вышли, сели в сани, - Гаврила приготовил самые простые, открытые, - и поехали. Утро стояло замечательное, с хорошим морозцем и ясным небом. Аня с наслаждением вдыхала щекочущий ноздри воздух.

Но дурашливость прошла. Она готовилась и к предстоящей церковной службе, и вспоминала прошлое посещение храма с маменькой, Алиной и Льветарисной, - кажется, с тех пор минули годы, - и поглядывала зорко по сторонам, - все ли благополучно, не привлекли ли они чьего-то внимания.

В Троице-Измайловском соборе Ане очень понравилось, - он и внешне был прекрасен, с его ярко-синими куполами и высокими белыми стройными колоннами; и внутри был величествен и красив так, что дух захватывало.

Они отстояли раннюю службу и вышли. Восток окрасился нежным румянцем восхода, день обещал быть чудесным. Ане не хотелось возвращаться в дом на Фонтанке, хотелось простора, движения, воздуха.

- А что, Федя, - обернулась она к Раднецкому, - если нам прогуляться?

- Нельзя, Фёкла, - в тон ей ответил он.

- Ну, Федя!.. Ну, будь так добр к своей Фёкле! – заканючила Аня, дергая его за рукав тулупа. – Ну, хоть полчасика!

- Нет, - он чуть не грубо подтолкнул ее к ожидавшим саням. Она села, тяжко вздыхая, и не поверила своим ушам, когда Раднецкий приказал Гавриле:

- На Царскосельский вокзал.

Аня изумленно повернулась к нему:

- Мы едем не обратно?

- Но ты же хотела прогулку, Фёкла.

- О! - воскликнула она радостно. - А куда?

- В Павловск. Только не визжи, ради бога, ты привлечешь к нам внимание…



На вокзале, куда они добрались от Никольского собора за несколько минут, Раднецкий приобрел два зеленых билета в вагон третьего класса до Павловска. Аня же (она была, конечно, без денег) попросила у него пять копеек и купила у торговки на перроне кулек с жареными семечками. Раднецкий, когда она вернулась к нему, с удивлением уставился на ее покупку.

- Это зачем?

- Птичек кормить, - беззаботно отозвалась Аня.

Они вышли на платформу и, отдав кондуктору билеты, вошли в вагон. Он был стоячий и уже наполнен желающими ехать. Аня с Раднецким протиснулись и встали в угол. Пахло махоркой (хотя курить было запрещено), мокрым мехом и тем тяжелым густым запахом, который образуется от множества находящихся почти вплотную друг к другу и не слишком чисто одетых людей.

Аня сморщила нос, но затем взглянула на Раднецкого, стоявшего с невозмутимым спокойствием, и постаралась придать своему лицу то же солидное выражение.

Поезд засвистал и тронулся; крыши на вагоне не было, над головами пассажиров третьего класса проносились клубы белого дыма, вырывающиеся вместе с искрами из трубы паровоза.

Аня сняла варежки, открыла кулек с семечками, насыпала часть их в карман и принялась деловито и умело щелкать ими, сплевывая кожуру в ладонь. Раднецкий смотрел на нее с плохо скрываемым удивлением. Говорить между собой они не могли, и потому молчали.

Рядом с ними поместилась на корточках девочка лет пятнадцати в залатанном платке и плохоньком полушубочке, с плетеной корзиной с крышкой; в корзине сидел большой черный кот с белыми пятнами на морде. Коту видимо не нравились ни свист паровоза, ни грохот колес на стыках рельсов, ни люди вокруг. Он то и дело утробно, низко мяукал, а, когда поезд начинало особенно трясти и качать, почти подвывал.

Аня присела рядом с девочкой, насыпала ей тоже в карман горсть семечек и завела разговор. Вскоре она знала, что девочку зовут Матрена, а ее кота - Черныш, что ему скоро будет год, и что Матрена везет его от тетки, у которой работает прислугой, бабуле в деревню, потому что старый бабушкин котик умер.

- А этот как, хороший мышатник? - спросила Аня, просовывая палец сквозь прутья и поглаживая мягкую шерстку на боку Черныша.

- А то! Отменный, - отозвалась девочка. - Уж так их ловит, так ловит, - любо-дорого поглядеть. Ни одна от него не спрячется!

- Вот оно так и есть, - вмешался какой-то, по виду мещанин, стоявший тоже рядом и слышавший разговор. - Ну, скажите, люди добрые: почему коты с мышами запросто справляются, а вся полиция России с одним беглым извергом - нет?

- Это о графе как-его-там, што ль? - спросил один, то и дело почесывавший бороду, мужик с большой бородавкой на носу.

- О нем самом. О графе Раднецком. Об убивце. Об ироде. Когда ж, народ честной, поймают энтого супостата? Ведь на улицу страшно выходить стало, вдруг он где рядом объявится…

Аня прикусила губу и подняла глаза на Раднецкого, но он будто и не слышал всего этого.

- Ага, объявится, - охотно ввернула, как бы соглашаясь, стоявшая неподалеку баба. - Да, могет, он и здеся, с нами, едет. Ты лучше сходь на ближней станции, мил человек, не ровен час ведь пристукнет. А нам без тебя простору боле будит.

Многие засмеялись, мещанин хмуро поглядел на нее и промолчал. Казалось, разговор затух, и Аня слегка расслабилась, но тут из другого конца вагона кто-то проскрипел:

- А деньжищ за этого Раднецкого сколько обещано! Слыхали?

Сразу произошло заметное оживление.

- Конешно. Пятьсот рублей.

- Это старо! - крикнул молодой энергичный голос. - Уже тысяча!

- Не тысяча, три, - возражал чинный бас.

- Тысяча! Дурак ты неграмотный, а я читать умею! - настаивал молодой.

- Тысяча… - бормотали многие. - Это какое же богатство! И ведь достанется кому-то… Счастливец…

- А я отпевание графинечки видела, - сказала та же баба. - На улице стояла. Народишшу наехало! Сам царь-батюшка присутствовали. Бедняжка. Така молоденька! Сынка ее жалко. Сироткой при живом отце стал.

- Ты энтого сиротку не жалей, он графских кровей, не твоих, - вставил мещанин.

- Ну, и что, что графских? - возразила баба. - Всё одно - сирота.

- Ничаво. Ему государь император теперь заместо отца будит.

Аня заметила, что руки Раднецкого сжались в кулаки. Этот разговор, понимала она, был ему как соль в открытую рану.

- Вона! Тысча рублев! Бабуле бы хоть чуточку от энтого, - мечтательно сказала Матрена. - У ней дом разваливается, крыша худая, в дождь ведра ставит везде, капает.

Аня молча погладила ее по голове. Раднецкий вдруг достал откуда-то из кармана конфету в серебряной обертке и протянул девочке. Она взяла, долго вертела в руках и подносила то к глазам, то к носу, блаженно нюхая и щурясь. Потом благоговейно развернула, откусила половину, долго-долго жевала, перед тем, как проглотить, и аккуратно завернула несъеденное снова в фантик.

- Бабуленьке отдам, пусть покушает тоже.

У Ани слезы навернулись на глаза. Она взглянула на Раднецкого; он делал ей глазами какие-то знаки. Она вдруг поняла и начала расспрашивать девочку более подробно, где живет ее бабушка, и как ее зовут. Матрена охотно отвечала. Но вдруг спросила Аню:

- А энто кто? Жених твой? - и тыкнула пальцем в Раднецкого.

- Ага, вроде как жених, - отвечала Аня.

- Молчун он, но добрый, - вынесла свое резюме Матрена. И добавила с важностью взрослой женщины: - Я уж в мужиках разбираюсь. Довелось. - Потом наклонилась к Ане и прошептала ей на ухо: - Полюбовник, небось? Ты не серчай, я энто сразу чую.

Аня почувствовала, что краснеет. Она подняла глаза на Раднецкого, - он подмигнул ей и заскреб в бороде, подражая мужику с бородавкой. Поезд протяжно засвистел, вновь обдал стоявших в вагоне паром и начал тормозить, - приближалась первая станция.



8.

Они вышли на конечной станции, в Павловске, и прошли в парк. Пока ехали, - дорога занимала меньше часа, - совсем рассвело; солнце сверкало на огромных сугробах, на покрытых белым пухом деревьях. На небе не было ни облачка. В парке было тихо, народу мало; слышался только посвист птиц, да порой с веток слетала вниз снежная пыль, - вероятно, резвились белки.

Ане и самой хотелось резвиться, скакать и бегать. Свобода, свобода! - повторяла она про себя, увлекая Раднецкого за собою все дальше в глубину парковых аллей.

- Почему вы согласились поехать? – спросила она его.

- Чего хочет женщина, того хочет бог, - ответил он.

- Вы пошли на такой большой риск ради моего желания? – сердце ее стеснилось в груди от какого-то нового, невыразимого чувства счастья. – Ведь это так опасно!

- Знаете, Анна Ильинична, я придерживаюсь такого принципа: больше всего опасайся не того, чего ждешь, а того, чего не ждешь.

- И что, этот принцип оправдывал себя?

- И не единожды.

- Например?

- Например, когда я женился на Ирэн. – Он тотчас понял, что затронул не лучшую тему, и исправился: - Или когда я встретил вас. Мог ли я предугадать, как опасны вы будете для меня?

- Вы имеете в виду, что я в вас стреляла?

- Не совсем, - улыбнулся он. – Вернее, да. Вы выстрелили мне в сердце – и попали, и я полюбил вас, сам не знаю, как.

- Нет, не надо об этом! – поспешно произнесла Аня, чувствуя, как запылали щеки. Но в глубине души ей хотелось, чтоб он продолжал, и она была разочарована, когда он сказал лишь одно слово:

- Повинуюсь.

Они вышли к покрытому льдом пруду. Он находился внизу, в ложбине; сверху, откуда глядели Аня и Раднецкий, спускалась пологая, накатанная ребятишками горка. Детей было пока немного; кто съезжал на салазках, кто - на ногах, но больше на коленках или сидя, вытянув вперед ноги.

- Ах, горка! - воскликнула Аня радостно. - Я скачусь!

- Осторожно, Анна Ильинична.

Она рассмеялась:

- Я Фёкла! Забыл, Федор? - подбежала к краю горки и покатилась вниз на ногах, расставив руки и балансируя ими, хохоча и взвизгивая. Она не упала и докатилась почти до середины пруда. Оглянувшись, увидела Раднецкого: он тоже катился на ногах, но не удержался, упал, споткнувшись ногой о какую-то колдобину. Аня испуганно вскрикнула, но услышала его смех и поняла, что он ничуть не пострадал.

Вскоре он был рядом с нею.

- Я не знал, что вы так хорошо катаетесь, - произнес он, улыбаясь и отряхиваясь.

- У нас в Шмахтинке тоже горка есть, - ответила она, помогая ему и стряхивая рукавицами снег с его широкой спины. Вдруг не удержалась - и провела по ней ладонью. Какая она твердая! Он как будто напрягся, и Аня тотчас отдернула руку и быстро добавила: - Алина не любительница, а я каждую зиму с деревенской ребятней езжу.

- Вы и семечки щелкать в деревне научились?

- А то-о, - подражая Матрене, протянула Аня. Он рассмеялся и сказал:

- А я никогда не жил в деревне, все в городе. И, знаете, лет пятнадцать назад катался с горки, если не больше. Уже забыл, как это весело.

- Тогда давайте съедем еще пару раз! - предложила Аня. - Можем и вместе, за руки взявшись. Айда?

- Что за «айда»? - поднял он брови.

- Так наши деревенские говорят. Это как по французски – «аllons»! - объяснила Аня.

- Ты, Фёкла, особо по-французски-то не болтай. А то тебе твою красивую косу быстро повыдергают, - засмеялся он, и они побежали снова наверх, на горку…

…День пролетал незаметно. Они гуляли по аллеям, кормили остатками Аниных семечек синичек, которые садились прямо ей на руку, потом, стряхнув снег с поваленного дерева и сев, перекусили сами: в широких карманах тулупа Раднецкого оказалась плоская фляжка с вином, два больших яблока и несколько конфет.

Затем Аня предложила слепить снежную бабу, и они рьяно принялись за дело. Но снег был рассыпчатый, и им никак не удавалось слепить хоть один ком.

- Ну, что, идем на станцию? - предложил Раднецкий, когда они умаялись и бросили лепку бабы.

- О, нет, - взмолилась Аня, - пожалуйста! Еще так рано… Давайте в прятки поиграем.

- Ну, хорошо, - согласился подозрительно быстро Раднецкий. - Кто прячется?

- Я, конечно!

- Отлично. А что будет мне призом, когда я найду вас? - глаза его блестели.

Аня вывернула карманы, но оттуда высыпалась на снег только подсолнечная шелуха. Она деланно печально развела руками:

- У меня ничего нет.

- Не расстраивайтесь. Давайте так: когда я вас найду, я вас поцелую.

- А если не найдете? - хитро прищурилась Аня.

- Этого я даже не допускаю. Я же сказал - “когда”.

- Какая самоуверенность, граф Раднецкий! - фыркнула она. - Но я согласна. С ответным условием - если вы меня не найдете, весь сегодняшний вечер будете мне музицировать.

- Так не годится! - шутливо запротестовал он. - Ваш поцелуй продлится мгновение, а я буду принадлежать вам весь вечер?

- Так вы уже идете на попятный?

- Нет. Я согласен.

- Прекрасно. Закройте глаза, отвернитесь вот к этому дереву и громко и медленно считайте до ста.

- Едва ли Фёдор знает счет до ста, - возразил он. - Вдруг меня кто-то услышит?

- Ну, тогда считайте до десяти десять раз, - сразу нашла выход Аня. - А на каждом десятке один палец загибайте.

- Умница, - улыбнулся Раднецкий и выполнил ее повеление.

Снег был уже утоптан ими, и запутывать следы было не нужно. Аня побежала и спряталась за ближайшее к графу дерево - толстую сосну. Раднецкий досчитал до ста, повернулся и направился совсем в другую сторону, чем та, где находилась Аня. Она следила за его передвижениями, осторожно выглядывая из-за ствола. Вдруг граф резко обернулся. Она быстро спряталась. Но Раднецкий, видимо, углядел край ее одежды за деревом - и пошел прямо на ее сосну. Аня взвизгнула, поняв, что обнаружена, и побежала от него прочь.

Снег был глубокий, она проваливалась в него почти по колено и набила его в валенки, бежать было тяжело; но она продолжала бег. Оглянувшись, она увидела, что он нагоняет ее, - его длинные ноги помогали ему двигаться быстрее. Он напомнил ей молодого лося, идущего по заснеженному лесу.

Она попыталась бежать быстрее, но скоро совсем выдохлась; а Раднецкий неумолимо приближался. Тогда она остановилась, нагнулась, схватила кусок замерзшего снега и кинула в него. И - попала, причем удачно: его треух полетел на землю, сбитый метким ударом.

- Ага! - радостно крикнула Аня, наклоняясь за новым комком снега. - Получил, Феденька!

- За это, Фёкла, с тебя будут два поцелуя, - делая страшное лицо, пообещал Раднецкий. Она размахнулась и залепила ему в грудь следующий снежок.

- Три! - он был уже совсем близко; Аня не успела поднять новый снаряд, как он налетел, повалил ее в снег, подмял под себя… Мгновение - и она оказалась распростертой под его твердым сильным телом.

- И зачем было убегать? - спросил он, наклоняя к ней голову. Изо рта его вырывался парок, голос был запыхавшийся, но довольный. - Ведь кончилось все по-моему. Так что, любезная Фёкла, давай мне мой приз.

Аня замотала головой: это была единственная свободная часть ее тела.

- Ни за что!

- Ты обещала. Или забыла? - его дыхание опаляло кожу, будя неясные ощущения - опасности и возбуждения одновременно.

- З-забыла, - пискнула она.

- Но я не забыл, - шепнул он - и накрыл губами ее губы…

Кажется, он поцеловал ее не три, а намного больше раз, и длилось это не один час: когда Аня открыла глаза, день уже угасал. Длинные лиловые тени легли между деревьев, снег из белого стал голубым, а небо над головами ее и Раднецкого - сиреневато-малиновым.

- Я так больше не могу, - сказал он. - Анна, это пытка: быть рядом с тобой и не сметь к тебе прикоснуться.

- И чего ты хочешь? - прошептала она, уже догадываясь об ответе - и его, и своем.

- Я хочу быть с тобой. Позволь мне прийти к тебе сегодня ночью и любить тебя.

- Да, Сергей. Приходи.

Он приподнялся на локтях и заглянул ей в лицо:

- Ты разрешаешь?? Правда?

- Я хочу этого не меньше тебя, - тихо ответила она.

- Ты меня любишь?

- Глупый.

И снова они целовались - все более страстно и самозабвенно… И потому не услышали ни топота копыт, ни бряцания шпор и оружия. Их привели в чувство громкий хохот и насмешливые голоса.

- Ишь, мужичок как бабенку сладко тискает.

- Он ровно глухарь на току: ничего за этим делом не видит и не слышит.

- А мы этого глухаря сейчас поднимем! Да, ребята?

- Да бросьте. Пусть их развлекаются, - вмешался один, серьезный, голос.

- Мы и не хотим мешать. Только присоединимся ненадолго. Эй, ты, сиволапый! Хватит, налюбовался с милкой. Вставай уже.

Раднецкий встал и потянул за собой Аню. Это был патрульный разъезд - три казака сводно-казачьего Павловского полка на хороших, откормленных лошадях, с ружьями за плечами. Двое - молодые парни в заломленных набок папахах, они переглядывались и пересмеивались, видимо, радуясь развлечению; один - с начавшею седеть бородой, со спокойным строгим лицом.

- Ну, чего таращишься? - сказал один из парней Раднецкому. - Ты что, не знаешь, дурья башка: здесь царский парк, целоваться и другими похабствами заниматься запрещено.

- Вашему брату запрещено, - подхватил его приятель, - деревенским то есть. А, коли пойманы будете на этом - штраф. Тебе хоть понятно, что такое штраф, мужичье?

- Понятно, - совершенно спокойно, – но от этого его голоса у Ани все похолодело внутри, - сказал Раднецкий и сунул руку в карман. - Сколько я должен заплатить?

Парни покатились со смеху.

- Ишь, как держится! Ровно барон! И при деньгах! Да раскинь мозгами, дурень, нам твои медяки ни к чему! Чем ты провинился, тем мы и возьмем: бабу твою поцелуем по разику, вот и весь твой штраф.

- Хорошо, - тотчас согласился Раднецкий и слегка подтолкнул Аню к казакам: - Иди, Фёкла.

И это его столь быстрое согласие еще больше укрепило Аню в ее ужасном подозрении. Но она не знала, что делать, и молча стояла, уронив руки.

Казаки же расхохотались:

- А ты ничего, сметливый оказался! Понимаешь, что не тебе одному хочется. Коли твоя бабенка тоже сговорчивая будет, так мы тебя еще пятаком на водку наградим.

Один из парней перекинул ногу через луку, легко спрыгнул в снег и подошел к Ане.

- Ну, что, Фёкла, развлечемся малость? Я целоваться мастак, не то, что твой бородач. Научу тебя кой-чему.

Он протянул руки, чтобы привлечь ее к себе, но не успел. Дальнейшее происходило так быстро, что Аня едва помнила ход событий.

Раднецкий прыгнул на него, одним ударом в челюсть отправил в долгое небытие и выхватил у него из ножен шашку.

- Да ты чего? Ума лишился, олух? Да я тебя… в капусту!! – заорал второй парень, тоже соскакивая с коня, обнажая клинок и размахивая им, спеша на помощь лежащему товарищу. Аня ожидала, что сейчас шашки скрестятся, и будет бой; но Раднецкий каким-то ловким приемом моментально обезоружил казака и, ударив его плашмя клинком по голове, отправил вслед за приятелем на снег.

Третий казак, однако, оказался не глуп. Он не слез с лошади, а сорвал с плеча ружье и нацелил в Раднецкого.

- Ну, хватит, паря, - произнес он хладнокровно, - наигрался со щенками и будет. Сдается мне, надобно тебя арестовать да проводить до начальства. А там уж с тобой разберутся, кто ты есть на самом деле. Бросай шашку и не шевелись, иначе стрельну! Ну, быстро!

Он не шутил; Раднецкий встал как вкопанный и бросил клинок в снег. Двое мужчин смотрели друг на друга пристально, не отводя взглядов.

И тут Аня, стоявшая несколько в стороне, сама не зная, как это получилось, схватила комок снега и швырнула во всадника. Она попала ему в голову; он ругнулся и на миг отвел дуло винтовки. Этого мгновения Ражнецкому было достаточно; он подскочил к лошади, вырвал ружье у казака и наставил револьвер, который, вероятно, лежал до этого в его кармане, тому в грудь.

- Спрыгивай, - сказал он грозно.

Казак подчинился; но он слез спокойно и неторопливо, будто и не видя нацеленного в него блестящего ствола.

- Снимай со своих дружков ремни и свяжи им руки и ноги накрепко, - велел Раднецкий. Казак молча исполнил и этот приказ.

- А теперь свой ремень сними, - произнес Сергей. Пока казак снимал портупею, он передал револьвер Ане и сказал ей: – Держи его на прицеле.

Аня кивнула.

- Баба твоя, что, умеет с ним обращаться? – хмуро спросил казак.

- Не сомневайся, - ответил Раднецкий, связывая ему сзади руки.

- Ишь! Странная вы, однако, пара, - заметил тот. – И говоришь ты не по-мужицки, и шашку держать умеешь, и баба у тебя стрелять научена.

- Не твоего ума дело, - отозвался Раднецкий, толкая казака в снег и связывая ему ноги.

- Есть у меня мыслишка одна, - задумчиво сказал тот, - кто ты есть такой.

- Оставь ее при себе, - ответил Раднецкий. и обернулся к Ане: - Фёкла, возьми ружья и давай на лошадь.

Аня сообразила, почему оставлять оружие казакам нельзя: они, освободившись, начнут стрельбу и привлекут помощь быстрее. Она собрала ружья; Сергей подсадил ее в седло, сел на второго коня, а третьего взял под уздцы.

- Хоть одну-то лошадку оставьте… ваше сиятельство, - сказал казак.

- У беседки их найдете, - отрезал, темнея лицом, Раднецкий, и они поскакали.

До беседки недалеко от Павловского вокзала, мимо которой они проходили утром, они доехали молча; никто, слава Богу, не встретился им по дороге; вечерело, мороз крепчал, и парк почти опустел. Там Сергей и Аня слезли с лошадей и привязали их к деревьям, ружья прислонили к стене беседки.

Затем они быстрым шагом направились к станции. Аня понимала, что надо спешить: обращение пожилого казака к Раднецкому «ваше сиятельство» доказывало, что он разгадал, кто перед ним; как только казаки окажутся на свободе, они тотчас доложат начальству. Пошлют телеграф в Петербург, и на Царскосельском вокзале ее и Сергея будут ждать.

Поезд как раз отходил; они успели вовремя. Через сорок с лишним минут, все так же не разговаривая, они были в Петербурге. Слившись с толпой, они вышли из здания вокзала; никаких солдат с ружьями, никакой засады. Но Раднецкий, пока они не вышли на Загородный, не вынимал руку из кармана, и Аня знала, что рука его сжимает рукоять револьвера.

Раднецкий взял сани только до Никольского собора, вероятно, опасаясь, что возница впоследствии может выдать, куда он их отвез; дальше он и Аня пошли пешком. Сергей шагал чуть впереди быстрым широким шагом, почти не оглядываясь на Аню; она устала, озябла и была голодна, но мужественно терпела и не промолвила ни слова до самого дома.

Однако, едва поспевая за спутником, она наполнялась постепенно не слишком добрыми чувствами к нему. Это из-за него они попали в эту ужасную историю! А он даже не пойдет чуть медленнее, не предложит руку, чтобы переступить вот через эту канаву. А ведь должен же понимать, что у нее почти нет сил, что у нее промокли и замерзли ноги и сводит желудок от голода…

Наконец, совершенно вымотанная и раздраженная до злобы, она переступила порог дома на Фонтанке. Раднецкий тут же куда-то исчез, и Аня, еле живая, вползла в большую гостиную и упала в кресло перед горящим камином. Ее начало трясти, все более крупной дрожью; она вдруг начала плакать, - сказались нервное напряжение последних часов и пережитое волнение. Как хорошо началось это воскресенье, и как ужасно оно заканчивалось! И где Раднецкий? Наверное, преспокойно переодевается у себя, и ему все равно, где она и что с нею.

Она всхлипывала и подвывала, - почти как Черныш в поезде; она уже рыдала. И в этот момент в комнату вошли Раднецкий и Степан Терентьич. Первый нес в руках поднос с глинтвейном и печеньем, второй – полотенце, домашние мягкие туфельки с меховой оторочкой и тазик с горячей водой. Увидев Аню в таком состоянии, Раднецкий чуть не уронил поднос.

- Анна! – воскликнул он. – Что с тобой?

- Н-ничего, - ответила она, заикаясь от рыданий. - С-совершенно н-ничего, ваше с-сиятельство.

- Степан Терентьич, давай полотенце, ставь таз и туфли здесь, на ковер, и можешь идти, - сказал Раднецкий. Он перекинул через плечо полотенце, опустился на колени перед Аней и начал стаскивать с нее валенки. - Так я и знал. Они мокрые внутри. Твои бедные ножки совсем как ледышки. Давай согреем их. - Он пододвинул таз, и Аня опустила в него замерзшие ступни. Какое блаженство!.. - А теперь выпей глинтвейну. - И Раднецкий протянул ей бокал. - Сразу согреешься.

Аня подчинилась и выпила. Тепло медленно разливалось по телу и внутренностям, даря ощущение защищенности и покоя.

- Ну, как, тебе лучше?

Она кивнула.

- А теперь скажи, почему ты плакала.

- Я… я сама не знаю, - пробормотала она. Ей уже не хотелось обвинять его ни в чем. Но он настаивал:

- Анна, я должен знать, что с тобой происходит! Это очень важно для меня.

- Ну, хорошо. Это из-за казаков. И из-за того, что вы совсем не смотрели на меня, когда мы шли домой. Я думала, вам безразлично, что я устала, что я замерзла…

- Как может мне быть это безразлично? Я потому и торопился, что хотел побыстрее прийти и согреть тебя. Дорогая, ну, что, зачем опять слезы?.. А казаки… Я понимаю, что ты пережила, но я не мог поступить иначе.

- Зачем, зачем вы вмешались? Ну, пусть бы они поцеловали меня… Да я даже с лошадьми их готова была расцеловаться, лишь бы вас не раскрыли!

- Позволить этим негодяям коснуться тебя? Лапать, как какую-то дворовую девку? Никогда! - яростно сверкая глазами, воскликнул он.

- Но этот казак догадался, кто вы… Он мог вас убить.

- Но не убил же, - сказал Раднецкий. - Ты спасла меня, моя бесстрашная, моя меткая Анна! А теперь давай-ка вытрем твои ножки насухо. - Аня подняла ноги, и он начал растирать их полотенцем. - Ну, вот, совсем другое дело. Они теплые. Согрелась?

Аня кивнула. Он вдруг наклонился и поцеловал в подъем сначала одну ее ступню, затем другую.

- Что вы делаете? - слабо запротестовала она, чувствуя, однако, как дрожь волнения пробегает по позвоночнику. - Перестаньте…

Но он не перестал; его губы переместились выше, а пальцы скользнули вверх по икрам, приподнимая юбки, обнажая ноги почти до колен, лаская нежную кожу. Аня откинула голову назад на подголовник кресла, бездумно отдаваясь его нежным прикосновениям; но тут взгляд ее упал на портрет красавицы-балерины. Та смотрела прямо на Аню, с хитрецой опытной женщины, и глаза ее говорили: “Не верь этим поцелуям! Все мужчины одинаковы в своем стремлении получить нас. И этот не исключение”.

Блаженное забытье было нарушено. Она вздрогнула и будто очнулась.

- Не надо, граф. Прекратите, - сказала она уже твердо, одернула юбки и всунула ноги в туфельки.

Раднецкий встал.

- Ужин будет через десять минут, Анна Ильинична, - сказал он, повернулся и вышел. Аня поняла, что он обиделся на ее резкий тон. Все пошло между ними наперекосяк… Но разве в этом ее вина?



«Андрей! Я очень несчастна. Я сижу в своей комнате и пишу, едва сдерживая слезы. Сколько же можно реветь, как белуга? – сказал бы папа, увидев меня сегодня. Но я не могу.

Кажется, между мною и Р. все кончено. За ужином он вел себя очень холодно. Ни слова о просьбе в Павловске. Вместо этого он предложил мне немедленно вернуться к маменьке и Алине, потому что «еще не поздно спасти мою репутацию». Я возразила, что, если он и был разоблачен, то я – нет, и никто из казаков не сможет опознать Анну Березину в той бабе, что лежала с ним на снегу. Р. ответил, что, даже если и так, то слухи все равно поползут.

Я ответила, что никуда не поеду; а он вызвал Гаврилу и Степана Терентьича и велел им, «если Анна Ильинична пожелает вернуться домой, ей не препятствовать и проводить немедля в любое время дня и ночи».

Это стало последней каплей, я вскочила из-за стола и убежала к себе. Лиза раздела меня и помогла принять ванну. Сейчас уже двенадцать ночи и, конечно, он не придет. Бессмысленно ждать его. Впрочем, если и придет, - я прогоню его…

Сама не знаю, что буду делать; но я уверена, что Р. не появится. Возможно, он уже даже спит, - а я тут мучаюсь из-за него!

Я ложусь. Не буду, не буду больше думать о нем! Быть может, он прав, и я должна вернуться к тетушке? Если он не придет, - я завтра же утром уеду! Вот и все.

Анна».

Сделать подарок

Профиль ЛС



Лея Цитировать: целиком, блоками, абзацами

Хризолитовая ледиНа форуме с: 06.03.2014

Сообщения: 479

>04 Апр 2017 17:21



» Ч.2, гл. 9-11



9.

Пробило час. Сон не шел; Аня ворочалась с боку на бок, напрасно стараясь хотя бы задремать. Нервы ее были взвинчены до предела всеми происшествиями вчерашнего дня. Потому тихий скрип отворяемой двери показался ей невыразимо громким. Она резко села на постели. Свет ночника озарил высокую фигуру в дверях; то был Раднецкий. На нем был длинный, в пол, запахнутый бархатный халат.

- Ты не спишь, Анна? – спросил он приглушенным голосом.

- Н-нет, - она до горла, судорожным движением, натянула одеяло.

Сергей плотно притворил дверь и сделал неуверенный шаг вперед.

- Анна, прости меня. Я знаю, каково тебе пришлось из-за моей горячности. Я должен был сдержаться.

- Не надо об этом больше, граф…

С минуту длилось молчание. Затем Раднецкий спросил:

- Анна, ты помнишь, о чем я просил тебя в Павловске?

- Да, - еле слышно вымолвила она.

- Если ты сейчас скажешь мне: «Уйди», я пойму и подчинюсь. И более никогда ни словом, ни жестом не выдам своих чувств к тебе.

«Я столько тебя ждала – а теперь сказать: «уйди»??»

- Останьтесь, - рот пересох, буквы никак не хотели складываться в это простое слово.

- Ты уверена, что хочешь этого?

- Да, - пискнула она.

Сергей подошел ближе к кровати и одним движением сбросил халат, под которым ничего более не было. Аня во все глаза уставилась на него, изумленная, завороженная и испуганная одновременно. Он был, несомненно, великолепно сложен; ни на одной картине или у статуи Аня не видела более совершенного мужского тела. Но, боже правый, откуда на этом прекрасном теле столько волос?

Он сделал еще шаг и оперся коленом о край постели.

- Анна, ты молчишь. И у тебя такое лицо… Скажи же хоть что-то.

- Ты… ты такой волосатый, - наконец, обрела она голос.

Теперь уже он глядел на нее изумленно. Потом рассмеялся:

- Вообще-то у меня не так много волос. Но, если тебе это неприятно, завтра же прикажу Степану Терентьичу, и он меня побреет наголо. Везде.

Аня робко хихикнула:

- Не надо. Просто… мне нужно привыкнуть к этому. На картинах и у статуй обнаженных мужчин нет такого… густого покрова. Там у них у всех гладкая кожа.

- Увы, реальность несколько отличается от высокого искусства. – Он лег на кровать и потянулся к Ане: - Иди ко мне. Не бойся.

- Я не боюсь. – Аня протянула ему руку, и он привлек ее к себе.

- Боли не будет, - шепнул он. - Обещаю. Я возьму тебя в рай, и мы будем там только вдвоем. Я буду любить тебя медленно, моя Анна, я пробужу в тебе то, что сейчас еще спит, и ты узнаешь и себя, и меня столь полно, как никогда и никого, - ни теперь, ни в будущем. Я буду принадлежать тебе, а ты – мне, и так будет отныне и до самой нашей смерти.

И Сергей поцеловал ее, и она отдалась во власть его губ, рук, языка, его естества, искусных и неутомимых; и он сдержал свое обещание: он любил ее так медленно, что они и не заметили, как настало утро. Они позавтракали в постели, затем вновь занимались любовью… Ане было все равно, что подумают о них Степан Терентьич и Лиза; она была готова провести в постели с Сергеем хоть всю оставшуюся жизнь… Она была влюблена без памяти.

Потом Аня заснула и проснулась лишь в семь вечера; Сергея не было в кровати. Он пришел около девяти, когда город уже затих в зимней морозной ночи; он не сказал, где был, и Аня не спрашивала; она тут же затащила его в постель: только что открыв для себя таинства плотской любви, она была почти ненасытна. Она требовала – но и давала, и Сергею оставалось лишь удивляться, как быстро она освоилась в роли опытной одалиски.

После полуночи Аня, утомленная ласками и любовью, наконец, крепко заснула, прижавшись к плечу Сергея. И проснулась от того, что его снова нет рядом. Она встала и, как была, голая и босиком, подойдя к двери, приоткрыла ее в коридор. Снизу как будто доносились какие-то странные звуки. Аня подбежала к лестнице, быстро переступая по ледяным половицам, и взглянула.

И увидела странную сцену: впереди шествовал немой Гаврила и вел за собою за руку женщину в шубке и кокетливой шапочке, шедшую как-то странно, осторожно переступая ногами. Она слегка повернула голову, и Аня вдруг поняла, почему незнакомка так странно идет: глаза ее были завязаны.

Несмотря на повязку на глазах, Аня мигом узнала эту женщину. Гаврила ввел ее в нижнюю гостиную с роялем; несомненно, Сергей был там. Любопытство одолевало Аню; но идти вниз совсем голая и босиком она не решилась. Она вернулась к себе, надела теплый шлафрок и всунула ноги в домашние туфельки. Вот теперь она была готова идти и посмотреть, что происходит в гостиной.

Аня осторожно спустилась вниз, стараясь, чтоб ступеньки не скрипели под ее шагами. Дверь в гостиную была прикрыта не до конца; Аня подкралась к ней и осторожно заглянула.

Как она и ожидала, в комнате находились двое: Сергей и Ольга Шталь. Ольга уже сняла шубку и шапочку, повязки на глазах тоже не было. Она сидела на стуле спиною к Ане, Сергей стоял лицом, около рояля. Аня вдруг вспомнила свое прошлое подглядывание за ними же – на Итальянской, и сердце ее сжалось от нехорошего предчувствия. Однако это свидание было отнюдь не любовное; это ощущалось по разговору, который уже начался.

Сергей спросил резко:

- Ну, так что ты на это ответишь?

- Отвечу: да, я сказала ей неправду. Потому что девушка хорошая. Как могла я сказать правду? Что ты принял лауданум и ее, ничто не соображая, взял, как какую девку из моего заведения? – сказала Ольга. Аня напряглась. Они говорили о ней! – Я так не могла. Жаль стало девушку. Потому ответила, что не видела ее и тебя.

- Ну, хорошо, - Сергей скрестил на груди руки. – Ты ее пожалела – пусть. А откуда Нащокин узнал о той ночи? От кого, кроме тебя, он мог узнать?

Ольга заерзала на стуле и долго не отвечала. Потом сказала очень тихо:

- Да. Правда. От меня узнал.

Глаза Сергея вспыхнули гневом:

- Как же ты могла?

- Мне пришлось. Сергей, я не хотела. Честное слово. Я люблю тебя, зла не хотела. Но он мень-я заставил. Я лучше умерла, чем плохо тебь-е делать, - быстро, почти захлебываясь, заговорила она, вставая и протягивая к нему руки, как бы в мольбе. Ее акцент стал очень заметен из-за сильного волнения.

- Заставил? Как? Каким образом? – резко спросил Сергей.

- Это документ. Нащь-окин нашел у мень-я документ… - и Ольга вдруг перешла на немецкий. Аня не знала этого языка; маменька в воспитании ее и Алины ограничилась французским и английским. Но слова «документ» и «Нащокин» повторились несколько раз.

Видимо, то, что сообщала Ольга, было очень важно для Сергея; лицо его темнело все больше и больше. Вскоре ярость завладела им; Аня никогда не видела его в таком бешенстве. Глаза его метали молнии; он стукнул кулаком по крышке рояля с такой силой, что струны издали жалобный звук, и произнес какое-то ругательство. Затем заговорил; его немецкий был беглым и, как мелькнуло в Аниной голове, наверняка безупречным, - как и весь Раднецкий.

Ольга слушала, изредка вставляя какие-то короткие реплики. В речи Сергея тоже прозвучали те же слова - о документе и Нащокине; он говорил горячо и быстро, подкрепляя фразы рубящим движением руки, будто отсекал головы воображаемым мечом невидимым врагам.

Но постепенно он овладел собой и, когда перешел снова на русский, сказал уже почти спокойно:

- Ну, а теперь иди, тебя проводят, а глаза, уж извини, снова завяжут.

- Я не возражаю. Пусть. Рада, что ты живой и здоровый, что увидела тебя. А твой слуга такой молчаливый, ни слова не сказал, когда ехали сюда.

- Да, он молчун, - усмехнулся Раднецкий.

- Ответь на вопрос один перед моим уходом, - сказала Ольга. – Аня с тобой?

- Иди, Ольга, - повторил он. Но она не отступала:

- В газетах пишут – в Павловске ты был с ней. Что ты был переодет, и она тоже…

Анино сердце замерло. В глубине души она надеялась, что о происшествии в Павловске никто не узнает, что казаки промолчат, - ведь Раднецкий обезоружил их, справился со всеми тремя. Но нет, - эта история уже попала в газеты! И Сергею наверняка все известно, ведь он даже не моргнул глазом, когда Ольга сказало об этом. А ей, Ане, ни словом не обмолвился…

- Скажи: она сейчас здесь? – повторила Ольга.

- Тебя это совершенно не касается, - резко ответил он.

- Так. Не касается. Но ты подумай, что дальше будет. Я твои увлечения видела раз не один. Ты бросал этих женщин, шел ко мне обратно. Но Аня – другое. Ты в бегах, тебя обвиняют, а ты ее похитил и с ней развлечаешься. Плохо, очень плохо. Репутация девушки испачканная теперь.

- Ольга, перестань и иди.

- Скажи еще: люблю ее, - насмешливо протянула она. – Но любовь пройдет, ты вернешься ко мне. А я не гордая, буду ждать. Ты меня любишь, знаю. Помнишь, мы тоже были в Павловске? Летом. На лодочке катались, и на траве валялись, - песня такая есть. Хорошо было. И мы снова покатимся и поваляемся… Ты и я.

- Хватит. Гаврила! – крикнул Раднецкий. Аня едва успела юркнуть под лестницу.

Появился Гаврила, прошел в гостиную. Аня бросилась вверх по лестнице – и в свою комнату. Скинула туфли, сбросила на кресло шлафрок – и упала на кровать лицом вниз. Сердце бешено стучало в висках. Ревность и злоба туманили рассудок. Она вспомнила Сергея и Ольгу, их обоих на ковре, в борделе. Перед глазами встала сцена: Ольгины обнаженные ноги, вздрагивающие в такт движениям Сергея… Как, как могла она забыть об этом?!

Он лгал ей, Ане. Говорил, что любит, что поэтому овладел ею в ту ночь на Итальянской… А сам, как выразилась Ольга, взял ее, «ничто не соображая», потому что выпил лауданум! Она, Аня, простила его насилие, более того – полюбила, отдалась ему вся, без остатка… А он лгал!

Она вдруг представила, что ждет ее дальше, - и содрогнулась. Чад страсти, одурманивавший голову, рассеялся, и Аня поняла, какую ошибку совершила, пойдя на связь с Раднецким. У них нет будущего. Не важно, сумеет он оправдаться в убийстве жены или нет, - Ане и ему не быть вместе. Вчерашняя поездка в Павловск и встреча с казаками все перечеркнули. Ее имя теперь в газетах; да, ее не узнали, - но одно предположение, что это могла быть переодетая Анна Березина, поставило несмываемое пятно на ее репутации.

Допустим, убийца Ирины вот-вот найдется, и в самом скором времени с Раднецкого снимут обвинение. Женится ли он на Ане? Конечно, нет. Она обесчещена; зачем ему связывать жизнь с такой женщиной? Он найдет себе другую, с незапятнанным именем, а на Аню и не взглянет.

Ольга сказала, что он с Аней развлекается. И так оно и есть. Она стала его игрушкой, его забавой, - которая скоро надоест. И он вернется к Ольге… А то, что он возил ее, Аню, туда же, куда и Ольгу, - это же нож в сердце! Как он мог?? Наверное, ходил с ней по аллеям, смотрел на пруд и думал: а вот здесь я катался на лодке с Ольгой. Здесь с ней целовался, а тут - занимался любовью…

Аня застонала и заметалась по постели. И вдруг – затихла. Она услышала, как открылась дверь. Раднецкий! Нет, она не может выдать себя. Ни за что!

Аня подвинулась к самому краю кровати и свернулась калачиком, сделав вид, что спит. Она почувствовала, как кровать слегка прогнулась под тяжестью его тела. Потом он тихо позвал:

- Анна! Ты спишь?

Она не отозвалась, постаралась дышать ровно и спокойно, как спящая. Едва не вздрогнула, когда его пальцы легко коснулись ее лодыжки и провели вверх, до бедра, - в этом, в другое время показавшемся бы ей ласковым и нежным, движении ей почудилось сейчас нечто хозяйское, небрежное и в то же время властное. «Ты моя», - будто сказал Ане этот жест, самодовольным и не терпящим возражений голосом. И добавил: «Ты моя – пока я этого хочу».

«Но я так не хочу!» - ответила она. Она уже приняла решение, - и теперь оставалось лишь дождаться, когда Раднецкий уснет. Она спал, как и говорил ей, мало, - и потому и времени у нее было в обрез. Но спал он крепко.

Она лежала и ждала. Он привлек ее к себе, поцеловал в макушку – и заснул. Прошло около получаса. Аня с превеликой осторожностью высвободилась из его объятий, встала, прошмыгнула в гардеробную и начала собираться. Надеть самой платье оказалось делом нелегким, но она кое-как справилась с этим. Затем повязала на голову теплый платок, надела шубку, сапожки – и поспешила к двери.

«Не оглядываться! Только не оглядываться. Иначе…» – твердила она самой себе. Что будет иначе? Что уверенность в том, что она задумала, испарится, и она останется?.. Но у порога она все-таки не выдержала и обернулась.

Свет ночника горел тускло, но позволял увидеть лежащего на кровати Раднецкого. Он спал на боку лицом к Ане, накрытый одеялом до пояса. Аня видела его лицо, умиротворенное и расслабленное во сне, его широко развернутые плечи, грудь, покрытую короткими черными волосами.

С этим мужчиной она становилась одним целым, с ним взлетала под облака, к неведомым прежде высотам блаженства; и вот – она покидает его, покидает навсегда, по собственной воле…

Она собрала все свое мужество, всю силу воли – отвернулась и шагнула за порог. «Прощай! – крикнула ее истерзанная душа. – Прощай, моя короткая любовь!» Она знала, что сделает все, чтобы помочь ему найти убийцу жены; она обещала ему это, и готова была выполнить обещание. Но знала, что сделает также все, чтобы им никогда больше не встречаться.

Очень скоро Аня уже ехала в санях, которые как раз, когда она его застала, распрягал Гаврила, - он только что вернулся с Итальянской, поняла она, - домой к Льветарисне. Что ждало ее там? Она содрогалась в ужасных предчувствиях.

Конь вывернул на Большую Морскую; Аня сошла с саней, велела Гавриле возвращаться и пошла дальше пешком. Вот и знакомый дом; окна не светятся, глубокая ночь. Аня, блудная и заблудшая дочь, еле передвигая ноги, шагнула к воротам; и тут вдруг неизвестно откуда взявшиеся двое, высокие и плечистые, перегородили ей путь.

- Анна Ильинична Березина? – спросил один довольно учтиво.

- Да, - ответила Аня удивленно.

- Прошу вас следовать за нами, - он махнул рукой, и тотчас подкатил закрытый возок.

- Я не поеду! – сказала Аня, невольно сжимая рукоять стилета, который спрятала в карман шубы.

- Поедете, - сказал второй, и они как-то мгновенно подхватили ее и посадили в возок. Затем впрыгнули с двух сторон сами, зажав Аню боками, и лошади рванули.

Аня почему-то не очень испугалась; ей даже подумалось, что что-то подобное должно было случиться, и она как-то даже ждала этого. Эти люди, конечно, посланы Раднецким: он проснулся, не нашел ее рядом, тотчас догадался, куда она направилась, и послал за нею погоню…

Она испытала одновременно гнев на него – и облегчение. Он вновь решал ее участь, решал за нее, сам… Но она возвращалась к нему, к тому, кого так безумно любила, – и будь что будет!

Тем не менее, она спросила:

- Куда мы едем?

- Туда, где вы будете в безопасности, сударыня, - ответил один. Аня пожала плечами и более ни о чем не спрашивала. Однако, возок остановился раньше, чем она могла ожидать. Выйдя из него, Аня тотчас поняла, что она вовсе не у дома на Фонтанке, и мигом паника охватила ее.

- Куда вы меня привезли? – спросила она.

Вместо ответа ее подтолкнули к дверям незнакомого дома. Она резко повернулась, как когда-то Раднецкого, ударила одного ногой по колену и хотела бежать, но второй цепко ухватил ее за талию.

- Не делайте глупостей, Анна Ильинична. Идите с нами. Вам не сделают ничего дурного.

- Не пойду! – закричала она. – На помощь! Помогите!

Ей тут же зажали рот и потащили в дом. Дверь открылась, вышел еще кто-то и начал помогать Аниным похитителям. Она боролась, но мужчины были очень сильны и справились с ней без особого труда. Ее почти на руках подняли по лестнице, проволокли чуть ли не волоком по короткому коридору и втолкнули в ярко освещенную комнату.

Анины глаза не сразу привыкли к такому свету; она выхватила кинжал и дико оглядывалась, готовясь обороняться до последнего… Но, наконец, смогла разглядеть того, кто стоял у камина и, скрестив руки на груди, смотрел на нее с самым бесстрастным и невозмутимым видом. То был Андрей Иннокентьевич Нащокин.



10.

- Что все это значит, господин Нащокин? – крикнула Аня. – Сейчас же объяснитесь!

- Всенепременно, Анна Ильинична, - как всегда, тихим, ровным голосом ответил чиновник по особым поручениям. – Но прежде прошу вас снять шубу, здесь очень жарко, а разговор наш будет не коротким. И уберите свое оружие; вам оно, ручаюсь, не понадобится.

Аня положила кинжал обратно в карман и с вызовом посмотрела на него:

- Не собираюсь ничего снимать. И долгих разговоров с вами вести не намерена. Зачем ваши люди привезли меня сюда против моей воли? – вот один вопрос, на который я хочу получить ответ перед тем, как немедленно покинуть этот дом.

- Вы хотите, несомненно, самого краткого ответа? Что ж, вот вам всего четыре слова: я спасаю вашу честь.

Аня вспыхнула от возмущения и гнева:

- Спасаете мою честь??

- И уже во второй раз, Анна Ильинична.

- О, да! Я знаю все о первом разе, господин Нащокин. И о вашей гнусной выдумке о мужике в подворотне, который якобы меня изнасиловал. Хотя вы прекрасно знали, что это сделал Раднецкий.

Он слегка пожал плечами:

- Знал, не отрицаю. Но эта моя, как вы выразились, гнусная выдумка была нужна для того, чтобы пощадить вас, Анна Ильинична.

- Пощадить??

- Да. Я не хотел, чтоб вам стало известно о Раднецком и о том, что он сделал с вами. По нескольким причинам; одною из них было то, что он принял опий и ничего не соображал, когда надругался над вами.

Аня задохнулась от боли в сердце. Невыносимо было вновь слышать это: Раднецкий был в невменяемом состоянии, он взял ее честь не потому, что любил, а под действием лауданума!

Нащокин повернулся к камину, взял в руки кочергу и помешал. Аня в это время впервые огляделась. Они находились в, вероятно, кабинете, выдержанном в мрачных тонах. Застекленные шкафы, несколько стульев, большой сейф в углу и огромный письменный стол, на котором стояли медный письменный прибор, простые часы в деревянной рамке и лежала довольно пухлая черной кожи папка с металлическими застежками, составляли всю обстановку.

Нащокин аккуратно поставил кочергу в подставку, поправил одинокую фигурку на каминной полке и вновь повернулся к Ане.

- Я уже говорил вам, Анна Ильинична, что не позволю моей невесте порочить свою репутацию. Вы же с безумным упорством пытаетесь помешать мне. Я желаю вам добра; вы же видите во мне противника. Вот и сейчас вы смотрите на меня как на злейшего врага.

«Ты враг Раднецкому, а, значит, и мой враг!»

- Однако, я рад, что вы все же вняли голосу рассудка и ушли от графа, - продолжал Нащокин. – Вы видели вчерашние газеты? Многие пишут, что это вы были с ним в Паввловске. Раднецкий был переодет мужиком, а вы – бабой, но он выдал себя и был бы схвачен, если б не был вооружен револьвером… Вы молчите? Я и не жду ответа. Были вы там или нет, не суть важно. Важно, что из несчастной заложницы, из жертвы, каковой вас сочли, когда граф, угрожая вам смертью, увел вас с маскарада, вы превратились в подозреваемую в соучастии преступнику. И в его любовницу, - ведь казаки же не придумали, что вы лежали в снегу с Раднецким и целовались с ним. Все еще молчите? Très bien*. Говорят, молчание – знак согласия, но я предпочту предположить, что вы лишь потрясены этой ужасной клеветой, и потому не отвечаете мне… Итак, вы прочитали газеты, осознали, что репутация ваша на волоске, - и покинули место, где скрывается граф. Вы совершили разумный поступок, Анна Ильинична, хотя и запоздалый. Я надеялся на то, что вы объявитесь, и потому за домом генеральши Лисицыной следили в эти дни особенно тщательно. Вас силой привезли сюда, потому что, если б вы перешагнули порог дома Елизаветы Борисовны, то спасти вашу репутацию было бы уже едва ли возможно. Но, пока вы здесь, в моем доме и под моей защитой, еще есть время сделать это.

- Я не просила и не прошу вас спасать мою честь, - холодно ответила Аня. – Коли вы считаете меня обесчещенною, откажитесь от моей руки – и кончим на этом.

- О, как вы заблуждаетесь в отношении меня, Анна Ильинична, - грустно покачал он головой. – Ну, почему вы не хотите увидеть во мне бескорыстного друга своего и принять мою помощь? Коли вы не любите и не уважаете меня, разорвите помолвку, но, поверьте, и тогда я не перестану защищать вас. Ибо жажду справедливости и пекусь о торжестве закона. Я вижу, что вы всего лишь запутались в сетях коварного соблазнителя, и хочу помочь и открыть вам глаза на этого страшного человека. Позвольте мне сделать это, и вы увидите сами, кто ваш истинный враг.

- Отпустите меня домой, - сказала Аня, внезапно, непонятно почему, испугавшись. – Я ничего не хочу слышать.

- Как вам будет угодно, Анна Ильинична. Я не стану удерживать вас здесь насильно. Если вы не хотите принять поданную вам дружескую руку; если собираетесь погубить себя окончательно; если предпочитаете, наконец, оставаться в заблуждении относительно графа Раднецкого, - значит, так тому и быть.

Аня надменно вздернула подбородок.

- Что можете сказать вы мне нового о Раднецком? Я знаю, что он обвиняется в убийстве жены; но я уверена, что он в этом невиновен.

- Пусть это и покажется вам циничным, - но сие не столь важно, Анна Ильинична. Гораздо важнее то, кем граф Раднецкий является на самом деле.

- И кем же?

- Это пока тайна, но вам я готов открыть ее. Раднецкий – государственный преступник.

- Государственный преступник? – воскликнула Аня в изумлении.

- Тише, прошу вас. Да, это так. Я понимаю, что вы не поверите мне на слово; но у меня есть доказательства, и неопровержимые.

- Государственный преступник! – повторила уже тише Аня. – Но что это означает?

- Что Раднецкий – немецкий шпион.

- Шпион?? Немецкий? – она вдруг вспомнила разговор Сергея и Ольги в гостиной на немецком, и почувствовала головокружение. Нащокин заметил ее состояние и шагнул к ней.

- Сядьте на стул, Анна Ильинична. Вот так. Давайте снимем с вас шубу, здесь очень жарко. Не хотите воды? Коньяка, может быть? – Она отрицательно помотала головой. – Сейчас я открою окно, впущу свежий воздух.

Он подошел к окну и распахнул его на минуту. Затем закрыл, подошел к столу и провел рукою по черной папке. У Ани от этого жеста почему-то сжалось сердце.

- Вам лучше, Анна Ильинична? – спросил он.

- Да, - сказала она.

- Я рад. Способны ли вы слушать меня, или пожелаете вернуться домой?

- Нет… Я хочу слушать.

Легкая улыбка скользнула по его лицу, не коснувшись лишь ледяных глаз.

- Très bien. Итак, в этой папке собраны все материалы по делу Раднецкого. Не убийцы жены, нет, - а шпиона, работающего на Германию. Но начну сначала. Едва ли вы, молодая девушка, знаете в полной мере, в каких отношениях находится Россия с этим государством…

- В плохих.

- И даже более. Мы почти на пороге войны, Анна Ильинична. В таких случаях, да будет вам известно, разведки стран-противниц всегда активизируются, - становится важен каждый шаг врага. Даже самое малое движение его может повлечь за собою большие последствия. Немецкая разведка – одна из самых мощных в мире. Разветвленность, умелое использование всех средств прогресса науки и техники, слаженность действий, четкость и быстрота выполнения заданий и передачи информации, наконец, неплохая финансовая поддержка агентов – все это делает ее и очень эффективной, и очень опасной. Немецкие шпионы – люди опытные, бесстрашные, беспощадные, умеющие прекрасно конспирироваться и потому очень редко раскрывающие себя.

- И вы хотите сказать, что Раднецкий – один из этих опытных и беспощадных шпионов? – спросила с недоумением Аня. – Но что могло подвигнуть его на предательство своего императора, своей родины? У него есть все: титул, положение в обществе, богатство. Как бы хорошо ни платили немецким шпионам, он не мог соблазниться этою подачкой и пойти на такой риск.

- Вы правы, тут дело не в деньгах

- В чем же?

- Тут ревность и месть.

Аня поняла, о чем он, и похолодела. А Нащокин продолжал:

- Дело в том, что Ирина Горчакова до свадьбы с Раднецким была любовницей императора. Это тоже большая тайна… но, судя по выражению вашего лица, она вам уже известна.

- Да, - выдавила Аня.

- Раднецкий об этом ничего не знал; представьте, что он испытал, женившись и обнаружив такой… афронт. С тех пор, полагаю, он стал мечтать об отмщении и искать пути к нему. Полагаю, так его и завербовали.

- Это всего лишь голословные утверждения, - промолвила Аня чуть слышно. – Нужны факты, господин Нащокин.

- Вот вам один. В прошлом году, в августе, в Петергофе было совершено нападение на государя. Его ударили в толпе, на фейерверке, ножом.

- Я слышала об этом…

- Что ж, тогда подробности я опущу. После этого происшествия, по каналам связи с нашими разведчиками в Берлине, стало известно, что то была разработанная немцами операция. Планировалось убийство императора, - после которого, ввиду отсутствия у него пока наследника, в стране мог наступить разброд, а, возможно, и хаос.

- И у вас есть доказательства, что покушение на государя – дело рук Раднецкого?

- Нет, безусловно, сам он ножом не бил. Он был в это время в Павловске с некой, - впрочем, вам хорошо известной, - мадам Шталь, хозяйкой борделя. – Аня вновь почувствовала дурноту. - Но то, что именно флигель-адъютант императора граф Раднецкий сообщил немцам, в каком костюме будет в Петергофе его величество, уже не подлежит сомнению. И он же снабдил покушавшегося пропуском на праздник, - ибо попасть на такое торжество постороннему совершенно немыслимо, а пригласительные билеты – в ведомстве личных адъютантов императора.

- Все это – по-прежнему ваши домыслы, господин Нащокин, но никак не доказательства.

Он усмехнулся, взял в руки папку и щелкнул металлическими застежками.

- Пока да. После случая в Петергофе графа лишь начали подозревать. Не думайте, что других адъютантов императора также не проверяли, Анна Ильинична; нет, мы не уткнулись в одного Раднецкого. Проверяли всех, и очень тщательно. Знаете ли вы, какой безупречной репутацией должен обладать человек, занимающий столь высокое звание? Но к Раднецкому у государя было особое отношение. Они были друзьями, когда-то граф спас ему жизнь; а, отдав другу собственную любовницу, его величество, безусловно, мучился угрызениями совести. Потому император закрывал глаза даже на связь графа с хозяйкой борделя… Итак, мы установили за Раднецким негласную слежку. Он вел себя тише воды ниже травы – затаился. И тогда мы решили вывести его на чистую воду с помощью нехитрой, но весьма действенной ловушки, на которую ловилось немало очень опытных агентов…

- Ловушки?

- Да. Утром, в тот день, когда у Раднецких должен был состояться бал, - на котором вы ранили Ирину, - граф получил секретный пакет от его величества. В пакете был документ, в котором подробно, по дням, обговаривался распорядок дел императора на весну этого года. Все поездки, все встречи, праздники, на которых государь собирается присутствовать, города, которые планирует посетить. Этот распорядок присылается флигель-адъютантам ежемесячно, и он не мог вызвать в Раднецком никаких подозрений.

- Неужели такой распорядок требует подобной секретности? – удивилась Аня.

- Конечно. В случае если планируется покушение, - это ценнейшая информация для подготавливающих его. Но, даже если императора и не хотят убить, все равно, где он будет и чем собирается заниматься, чрезвычайно важно.

- Понимаю, - сказала Аня.

- Итак, граф получил пакет. Однако здесь-то и крылась ловушка: все, что обговаривалось в нем, было ложью. Распорядок придуман был мною; но согласовывался с самим императором. Смотрите, здесь, в папке, - он вытащил один лист, - точная копия, завизированная рукою его величества, а внизу - дата и время ознакомления государя с данным документом.

– И что же случилось с этим секретным пакетом?

- Сейчас расскажу. Известно, что граф Раднецкий хранил все важные бумаги в сейфе в своем кабинете, - надежном сейфе, немецкой, кстати, конструкции, который открывался, помимо ключа, при помощи восьмизначного шифра. Граф никому не доверял ключ, а, тем более, шифр. Но в ту ночь пакет исчез из сейфа.

- А откуда об этом узнали? – спросила Аня.

- Нами был найден конверт. Догадайтесь, где. Не знаете? Под ковром в квартире мадам Шталь.

Аня вновь вспомнила разговор Раднецкого и Ольги на немецком. Вспомнила, каким мрачным стало лицо графа, когда Ольга заговорила о документе. «Нащокин нашел у меня документ», - сказала она…

- Кстати, - продолжал Андрей Иннокентьевич, - ее тоже давно подозревали в связях с немцами. И не только из-за ее национальности. Для вражеского агента главное – прикрытие и возможность добывания информации. А что может быть лучше для шпионки, чем роль хозяйки борделя? Великолепное прикрытие; а информации сколько! Заведение на Итальянской – одно из самых респектабельных в Петербурге; его посещают весьма важные персоны, включая офицеров Генерального штаба. Веселая музыка, вино, приятная атмосфера, красивые доступные женщины… Это расслабляет и развязывает языки самым молчаливым. Но не только это заставляло присматриваться к заведению на Итальянской. Года два назад в него вошел и не вышел оттуда помощник министра внутренних дел; исчез бесследно. Тогда хозяйку и весь бордель перетряхнули основательно, но следов помощника не нашли. Было и еще кое-что.

- А как Ольга… то есть мадам Шталь объяснила, что конверт оказался у нее? И почему ее не арестовали?

- Она отрицала свою вину, утверждала, и очень горячо, что конверт ей подбросили. Но затем призналась, что ее заведение Раднецкий использовал для конспиративных встреч. Правда, ничего более ценного она не сказала; она не знает, ни с кем встречался граф у нее на квартире, ни о чем говорил. Было решено пока оставить мадам на свободе. Вот, - и он извлек из папки второй лист, - ее чистосердечные показания. На немецком; а здесь, - и на свет явился третий лист, - коли вы, Анна Ильинична, не знаете язык, перевод. Допрос мадам Шталь был на следующий день после бала у Раднецких, в два часа пополудни. Вот печати, подписи. Никаких фальсификатов, уверяю вас честью.

Он положил бумаги Ане на колени, но она и не смотрела на них. В голове похоронным колоколом било одно: «Он - шпион…» Он – шпион…» Кроме Раднецкого, кто еще мог положить конверт под ковер в квартире Ольги?

- Конверт вы нашли, Андрей Иннокентьевич, - медленно произнесла она. – А как же сам документ?

- Через два дня после обнаружения конверта дипломатический курьер немецкого посольства со специальной почтой ехал в Берлин. Мы подозревали, что документ у него, и хорошо подготовились. Курьера усыпили, самым осторожным образом вскрыли почту и нашли распорядок.

- Но, - все еще судорожно пыталась найти защиту для Сергея Аня, - быть может, документ украл из сейфа Раднецкого кто-то другой. Слуги, гости, - было же много народу…

- Сейф осмотрен тщательно. Нет следов попытки взлома; да и взломать такой невозможно, разве что взорвать. Не забывайте, что у сейфа был еще и шифр, из восьми цифр; попробуйте-ка подобрать комбинацию! Специалисты до сих пор над ним бьются. Следовательно, взять документ оттуда мог только сам хозяин кабинета.

«И передать кому-то… Сергей! Неужели ты способен на такое? Стать изменником, предателем! Я бы никогда на это не пошла, даже из любви к тебе!»

- Теперь что касается убийства Ирины Раднецкой, - сказал Нащокин, - он не собирался щадить Аню и шел до конца. – Нет сомнений, что и это преступление совершил ее муж. И вовсе не из ревности. Она его раскрыла, вот в чем причина.

- Раскрыла? – тупо повторила Аня.

- Графиня была поставлена в известность о подозрениях, которые возникли у императора относительно ее мужа. Она следила за ним и сообщала его величеству обо всех известных ей встречах Раднецкого… и так далее. Знала она и о том, что граф получил секретный пакет с ложными сведениями. Мы полагаем, что она увидела, как он достает этот пакет из сейфа среди ночи. Не смогла сдержаться и высказала мужу в лицо то, что знает о нем. Тогда Раднецкий и убил ее.

- Как могла она увидеть, если была в своей спальне?

- Возможно, чисто случайно. Сейчас объясню. В кабинет Раднецкого можно пройти несколькими путями: во-первых, через спальню графа, во-вторых, в кабинете есть отдельная дверь, - но ключ от нее, по словам слуг, как и ключ от сейфа, только у хозяина; наконец, через спальню графини.

- Я не совсем понимаю…

- Спальни Раднецкого и его жены рядом, их разделяет только гардеробная графини, - объяснил чиновник по особым поручениям. – В день бала и кабинет, и примыкающая к нему спальня Раднецкого были заперты. Конечно, граф мог открыть кабинет своим ключом; но у нас есть предположения, что он по каким-то причинам вошел туда через спальню жены, гардеробную и свою спальню. А Ирина последовала за ним и увидела его открывающим сейф.

- Как-то всё это непонятно, - сказала Аня. – Что странного было в том, что Раднецкий прошел таким путем в собственные комнаты? Почему жена пошла за ним?

- Неизвестно. Быть может, ее насторожило выражение его лица. Или еще что-то. Может быть, он шел не один.

- В таком случае, ему гораздо удобнее было бы идти не через спальню жены, - сказала Аня. – Нет, я все же не понимаю, почему вы решили, что она что-то увидела, и потому была убита…

- Потому что в кабинете графа обнаружены следы: кровь…

- Это могла быть кровь Раднецкого; он же был ранен! – живо перебила Аня.

- О, нет. Там была не только кровь, но и клочок голубого батиста - ночной рубашки графини, в которой она умерла. Что касается смерти Ирины Раднецкой, то здесь тоже есть кое-что, что никому не известно: она была задушена, но перед этим ее ударили по голове сзади чем-то тяжелым: у нее была большая опухоль на затылке. Полагаю, что это случилось в кабинете, откуда тело Ирины перенесли в спальню, уложили на постель и задушили несчастную подушкой, пока она, видимо, находилась в обмороке.

- О, боже, - в ужасе пробормотала Аня, представив все это. – Так, значит, это неправда, что графиня приняла лауданум?

- Судя по всему, она его приняла, но еще не заснула. Кстати, помимо шишки на затылке, есть синяки на руках, - видимо, она все же сопротивлялась убийце. Горничная, на которую вначале подумали, никак не могла убить, - она слишком хрупка, чтобы пронести тело графини через несколько комнат, да еще и уложить на кровать.

- Но такое убийство должно было наделать много шума! – воскликнула Аня. – Неужели Тати, горничная, ничего, совершенно ничего не слышала и не видела?

- Вот ее допрос лично мною, - Нащокин достал из папки четвертый лист. – Вначале эта странная девушка отрицала вообще, что она что-либо слышала или видела. Но, уже перейдя на службу к вам, она изменила показания. Сама пришла и все рассказала. Она поклялась, что видела, как граф душил свою жену, но она так испугалась, что спряталась в гардеробной и потеряла от ужаса сознание. А, когда очнулась и позвала на помощь своей госпоже, Раднецкого уже не было дома.

И эта бумага легла на колени Ане. Но у Ани не было ни сил, ни желания знакомиться ближе с этими доказательствами вины Раднецкого. То, что Нащокин не лгал, было очевидно; как очевидно и то, что Сергей, действительно, был немецким шпионом и убил свою жену.

Ей стало плохо; голова у нее закружилась, и она сползла со стула прямо в объятия несколько опешившего Андрея Иннокентьевича.



- Мне очень жаль, что все это произвело на вас столь тягостное впечатление, Анна Ильинична, - говорил Нащокин, когда Аня полностью оправилась от обморока. Она лежала на кушетке; он подал ей стакан с водой, и она с жадностью ее выпила. – Теперь, надеюсь, вам понятно, что двигало мною в желании защитить вас от Раднецкого.

- Но зачем ему нужна была я? Я? – тихо, с мукой выдавила Аня. – Я ничего не знаю, никакой информации государственной важности не могу предоставить; какую выгоду мог он получить от меня?

- Как? Вы не понимаете? – приподнял светлые брови Нащокин. – Вы – моя невеста. Одного этого было достаточно, чтобы он захотел заполучить вас, - телом и душой, целиком, - что ему почти и удалось. Тут и месть мне; ведь он догадывался, почему я слежу за ним, не так ли? И далеко идущие планы: если бы я женился на вас, вы, как моя жена, поставляли бы ему самые ценные сведения обо мне, моих планах и намерениях. Ведь вы уже, конечно, понимаете, что то, чем я занимаюсь, гораздо важнее, нежели просто розыск убийц.

- Да, понимаю… – прошептала Аня.

- Готовы ли вы выслушать меня сейчас, Анна Ильинична?

- Наверное.

- Как я уже сказал вам, вы под моей защитой, и еще есть время спасти вашу репутацию. Все зависит лишь от вас.

- Чего вы хотите? – спросила она тихо, заранее зная ответ чиновника по особым поручениям.

- Назовите место, где скрывается убийца, государственный преступник и германский агент. Это все, чего я хочу от вас; и, согласитесь, я вправе не просить об этом, но требовать, ибо вы не только моя невеста, но и, надеюсь, патриотка своей страны, и не хотите, чтобы Россия была втянута в смуту или войну стараниями немецких шпионов.

- Андрей Иннокентьевич… Пощадите… – простонала Аня, простирая к нему руки.

- Мне не до сантиментов, Анна Ильинична. Дело слишком серьезно, и каждое мгновение, что Раднецкий проводит на свободе, осложняет ситуацию. В ваших же интересах выдать его: тогда, обещаю вам, во всех утренних газетах появится сообщение, что вы сбежали от своего похитителя и рассказали, где он скрывается. Это опровергнет полностью вчерашнюю клевету на вас, что вы были с Раднецким в Павловске, и обелит вашу репутацию.

Она глубоко вздохнула.

- Дайте слово чести, что его не убьют.

- Дать слово не могу, - честно ответил он. - Но не в наших интересах получить только его труп, поверьте. Он может предоставить важную информацию, раскрыть явки. Я очень надеюсь, что мы всю сеть распутаем, если он попадется живым… Ну, говорите же, Анна Ильинична!

И Аня бросилась в ледяную воду:

- Дом на Фонтанке. У которого на фронтоне статуя Терпсихоры с арфой.

Она тут же пожалела о сказанном, так вспыхнули его круглые щеки и загорелись светлые глаза.

- Благодарю вас, Анна Ильинична. Отдыхайте покамест, а я пойду отдам распоряжения.

- Помните, что вы обещали мне!..

- Непременно, - он поцеловал ее руку и вышел.

Аня лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок. Он вдруг начал как-то странно покачиваться, будто она плыла на корабле. Она закрыла глаза – и перед ней встало лицо Сергея – в Павловске, когда они лежали в снегу. Его теплые нежные губы, обжигающие черные глаза, срывающийся хриплый голос: «Я так больше не могу… Позволь мне придти к тебе и любить тебя!»

О, что она наделала?! Нет, нет, еще не поздно все исправить! Надо бежать на Фонтанку, предупредить его! Она резко села; но теперь уже качался не только потолок, а вся комната. Аня попыталась спустить ноги с кушетки, но они были страшно тяжелые, будто сделанные из чугуна. Голова тоже была чугунной, она сама собой откидывалась назад, на подушку.

Аня изо всех сил пыталась бороться, чтобы встать; но все было напрасно. Тело не слушалось; она вновь легла. Веки налились свинцом; подкатывал сон. «Стакан с водой… Там что-то было», - была ее последняя мысль, а затем она провалилась в забытье.



*Très bien – очень хорошо



11.

- Скажите одно: все кончено? Он пойман? – едва открыв глаза, спросила Аня Нащокина. Он стоял у окна и смотрел в него, сцепив руки в замок за спиной. Он тотчас обернулся.

- Доброе утро, Анна Ильинична. – Хотя на часах было уже за полдень.

- Он пойман? Его не убили? – повторила Аня.

- Нет. Он не пойман. Он ранил двоих, перебежал Фонтанку по льду и скрылся.

Она почувствовала, как гора падает с плеч. Раднецкий на свободе! Его не схватили!

Она села на кушетке. Голова снова закружилась, но не так, как давеча.

- Зачем вы дали мне снотворное?

- Чтобы вы не наделали глупостей, Анна Ильинична. Ведь вы хотели их сделать, не так ли?

Аня промолчала. Как Нащокин угадал, что она собиралась предупредить Раднецкого? Этот человек был для нее сплошной загадкой.

- Расскажите мне все. Подробнее. Я хочу знать, как все было.

- Вы уверены?

- Да.

- Что ж. – Он присел на подоконник. – Слушайте. Когда мы окружили дом и ворвались туда, то никого не застали. Хитрый лис скрылся и увел с собою всех лисят. Мы обыскали весь дом от крыши до подвала – но тщетно. Мои люди расслабились, часть их уехала, - ведь было ясно, что беглец не вернется. Я тоже уехал докладывать начальству. У дома осталась небольшая охрана… Как они прошляпили Раднецкого, как он вошел в дом и зачем вообще вернулся, неизвестно, - но один из караульных обнаружил его случайно в комнате, которую граф, видимо, занимал. Он рылся в ящике бюро, где, скорее всего, были деньги.

Аня вдруг догадалась, зачем возвратился, так рискуя, в дом на Фонтанке Раднецкий. «Он вернулся за портретом сына! Ведь он же сам сказал: «Я никогда не расстаюсь с ним. Если расстанусь или потеряю, - случится беда».

- В общем, его упустили, - с кислой миной продолжал Нащокин. – В него выстрелили, много раз, - но он был словно заговоренный. Правда, он был не один, с ним был сообщник, который появился неизвестно откуда и чуть ли не раскидал всех солдат, когда они стреляли в Раднецкого, бегущего через Фонтанку. Этого сообщника ранили и схватили…

- О, Господи! – воскликнула Аня. – И кто же это?

- Соседи сказали, что он был кучером при хозяйке дома. Немой здоровяк, настоящий Геркулес. Вы знали его? Мне очень жаль, но он умер от потери крови, его не довезли до тюремного госпиталя.

Гаврила… Он-то за что?? Аня вспомнила простодушное лицо гиганта Гаврилы, его добрую детскую улыбку. И он мертв, - он, всего несколько часов назад отвозивший ее к тетушке??

Нащокин встал и подошел к ней:

- Вы очень бледны. Сейчас я принесу вам чаю, Анна Ильинична, - не беспокойтесь, без снотворного. Скоро головокружение пройдет. И мы тотчас отправимся к генеральше Лисицыной. Вам пора, наконец, воссоединиться с родными.



Через полчаса Нащокин вез ее на Большую Морскую. Он был сумрачен и почти ничего не говорил, глядя в окно. Конечно, Аня понимала, что он расстроен из-за сорвавшегося захвата Раднецкого. Она была благодарна его молчаливости; она думала о Раднецком и о том, понял ли он, что это она, Аня, выдала его… Впрочем, конечно, он понял. О Гавриле она тоже думала. Он защищал Раднецкого до последнего. Верный, храбрый Гаврила! Она, и только она, виновна в его гибели.

Ее начало знобить, она зябко куталась в мех шубки. Предательница! Убийца! И этого уже не исправишь.

На углу одной из улиц стоял, перетаптываясь с ноги на ногу и протяжно выкрикивая: «Свежие газеты!» мужичок с пачкой газет, торчащих из сумки, висящей на шее. Нащокин велел вознице остановиться, протянул через окно деньги и купил две. Затем протянул их Ане:

- Взгляните, Анна Ильинична. Я обещал вам и сдержал обещание.

Аня поглядела лишь на один заголовок – крупными буквами: «Похищенная убийцей Раднецким Анна Березина сбежала от него и раскрыла тайну его местонахождения!»

- И это во всех крупных петербургских газетах, - произнес Нащокин. – Ваше имя обелено, ваша честь восстановлена.

«Обелено… И Сергей спасся… Теперь он уж точно знает, что я предала его… Боже, боже, как же тяжело на сердце! И так отныне будет всегда. Мне никогда не исправить сделанного. Не вернуть Гаврилу к жизни и не оправдаться перед Раднецким!»



Аня ожидала, что ее возвращение к тетушке произведет если не фурор, то хоть небольшой ажиотаж; но, кроме Льветарисны, ей никто не обрадовался; и вообще, всем было не до нее.

Кажется, случилось что-то ужасное, потому что маменька сидела в гостиной, аффектированно ломая руки и рыдая; над нею суетились слуги, поднося соли и что-то успокоительное. На Аню Марья Андреевна едва взглянула, будто та вернулась всего лишь откуда-то с прогулки, и вновь разразилась рыданиями. Алины видно не было.

- Что происходит? – шепотом спросила Аня тетушку.

- Плохо дело, - так же отвечала та. – Алиночке Янковский, оказывается, сделал предложение, как раз позавчера, и она ему отказала. А вчера у него тетушка умерла московская, самая богатая. Он теперь миллионер и первейший жених выходит, - а уж поздно. Марья Андревна только сегодня узнала о предложении, вот сидит, слезы льет.

- А что Алина? – Аня горько укорила себя за то, что столько времени не вспоминала о сестре и ее странном поведении; и вот его результат.

- Алиночка у себя заперлась, а до этого маменьке нагрубила страшно и сказала, что уйдет в монастырь, и никакие женихи ей более не надобны. Так отчеканила, - не узнать нашу голубку совсем! И тут такие содом и гоморра начались, Анюта! Дмитрий Иваныч, дорогой мой, - она махнула рукою на нижнюю залу, где висел портрет ее покойного мужа, - и тот, кажется, испугался всего этого шума.

- Мне надобно идти. Дела, - сказал Нащокин, который все это время молчал и, кажется, был несколько фраппирован всею этою сценой. – Позвольте откланяться, Анна Ильинична. Всего хорошего, Елизавета Борисовна.

Он ушел. Аня сказала:

- Тетушка, я должна поговорить с Алиной и выяснить, что происходит. Она же так желала этого брака! Здесь все очень странно.

Но Алина не пустила ее к себе, Аня лишь услышала из-за двери рыдания сестры. Марью Андреевну с трудом немного успокоили и заставили прилечь. Льветарисна попыталась тогда расспросить Аню, но та, чувствуя себя совсем разбитой, ответила, что расскажет позже, и ушла к себе.

Тати раздела ее, однако Аня даже не стала принимать ванну. Она легла и вскоре забылась в тяжелом, полном мучительных кошмаров, сне.



Вечером Аня все рассказала Льветарисне; она не скрыла ничего, даже того, что стала любовницей Раднецкого. Аня очень надеялась и на то, что тетушка, с ее добрым сердцем, поддержит ее; и, главное, на то, что сможет как-то опровергнуть возведенные против Сергея обвинения Нащокина.

Генеральша, внимательно и не перебивая, выслушала все; затем произнесла:

- Ты, Анюта, в такой омут попала, и с такою мутной водой! И что там, на дне, делается, один господь бог знает. То, что ты была с Сержем близка, я очень понимаю и ни слова не скажу; не властны мы, женщины, над своими чувствами, они нас толкают на поступки безумные и безудержные. Что же касается обвинений нащокинских… Никогда бы я на Сержа всего этого не поверила, вот тебе крест. Но он сам мне признался, в день своего бегства, что жену ненавидел, - а ведь я всегда считала, что у них счастливый брак. Значит, лгал все эти годы – и кому? Самому близкому человеку! Ведь я ему почти как мать, Анюточка. Разве б я не поняла, не облегчила бы хоть немного его ношу? А он молчал, и на вопрос: любишь ли жену? – отвечал, что любит. Ложь, ласточка, за ложь цепляется, коли человек в одном неправду говорит, как поверить ему в другом? Серж гордый и самолюбивый очень; на что его могло толкнуть такое оскорбление, какое сделал ему государь? Душа его потемки. Может, и на измену пошел. Думать об этом страшно, и не верится; но и доказательства в руках Андрея Иннокентьича тяжелые и неопровержимые.

А что касается убийства Ирэн, то тут, коли дело рук Сержа, - аффект, помутнение рассудка! Так я полагаю. Он всегда чувства под уздой держал, - а тут сорвался…

Аня слушала с тяжелым сердцем. Если уж Льветарисна, которая так любит племянника, не отрицает, что Раднецкий мог быть шпионом и убийцей, - где еще искать защиты для него?

Она подняла на генеральшу измученные глаза:

- Тетушка, довольно об этом. Я еще хотела с вами посоветоваться.

- Говори, ласточка.

- По поводу Нащокина… Я хочу разорвать помолвку с ним.

Льветарисна всплеснула руками и выпучила глаза:

- Анюта! В своем ли ты уме?

- Да, тетушка. Я не хочу за него замуж. Уж лучше в монастырь… как Алина.

Льветарисна встала и нависла над нею грузным телом:

- Аня, нельзя и невозможно. Ведь все уже знают, что ты невеста Андрея Иннокентьича. Государь знает. И твой отец тоже, - Марья Андреевна ему письмо послала накануне маскарада у Янковского. Дата назначена… Никак нельзя!

- Но, тетя… – пыталась возразить Аня, но Льветарисна замахала на нее своими огромными ручищами:

- Богом тебя заклинаю, не говори ничего! Как ты порвешь? Из-за чего? Он тебе повод давал? Он тебя спас от бесчестья, зная о тебе всё, замуж берет… Понимаю, что сердце у тебя разбито из-за Сержа, знаю, как тяжело и больно тебе сейчас, - но не делай глупость, Анюточка!

- Я не люблю его. Как могу я стать его женой?

- Я тоже Дмитрия Иваныча не любила, замуж идя. А вот, поди ж, до сих пор по нем тоскую.

- Нет, тетя, - сказала Аня, - я никогда не полюблю Нащокина. Я порву…

- Не торопись, господом богом прошу: не торопись! Это ж скандал какой грянет, коли ты ему откажешь! Если б не знал никто, дело другое, - но ведь самому императору известно! Отец твой что скажет? Маменька из-за Алины еле жива, а тут еще удар, - как она такое перенесет?

Аня слушала и понимала, что тетушка права. Как понимала и то, что выйти за Нащокина – все равно, что похоронить себя в могиле заживо. Видя, что она колеблется, Льветарисна нажала:

- Подумай и взвесь все, Анюта, и еще много раз. Отказать время есть, до свадьбы чуть больше месяца осталось. Коли не изменишь решения, - я тебе препятствий чинить не буду, и уговаривать больше тоже не стану. Ты женщина взрослая, разумная. Сейчас ты запуталась в своих чувствах, но это скоро пройдет. Об одном умоляю и заклинаю: не торопись с отказом!

- Хорошо, тетя, - встала Аня, - я подумаю. Вы правы: время еще есть.

Но умом она понимала: если сейчас она не порвет с Нащокиным, то сделать это позже будет все труднее и труднее…



Прошло несколько дней. В доме генеральши Лисицыной воцарилось некое спокойствие, напоминавшее, впрочем, лишь затишье перед бурей. Марья Андреевна и Алина вроде бы помирились и примирились; и вновь начались приготовления к свадьбе Ани.

Аня чувствовала себя узницей, без всяких прав; она вспоминала часто слова Раднецкого о свободе, и каждый раз убеждалась, что он прав; свободна она была лишь в доме на Фонтанке, вместе с Сергеем…

Нервы ее были как натянутые струны; она почти не спала ночами, а, если засыпала, ее мучили кошмары, от которых она просыпалась в холодном поту. Снились ей мертвый Гаврила и окровавленный Раднецкий, лежащий на снегу.

Аня много гуляла и появлялась на всех мероприятиях, на которые их приглашали. Она искала глазами те единственные, черные; она жадно вглядывалась в лица, желая и трепеща увидеть среди них одно… Но напрасно.

Однажды утром, проснувшись от собственного крика и спустившись с раскалывающейся головой к завтраку, она увидела, как Льветарисна хлопочет над кем-то, сидящим за столом, что-то нежно приговаривая.

Аня остановилась в дверях, не понимая еще, кто это.

- Анюта! – воскликнула генеральша, поднимая голову и увидев ее. – Утро доброе, ласточка! А у нас гость. Иди, познакомься. Это Коленька.

Она отступила на шаг, и Аня увидела мальчика, в котором тотчас узнала сына Раднецкого. Лицо его было худее и бледнее, чем на портрете, и казалось истаявшим.

Мальчик тотчас соскользнул с высокого стула, на котором сидел, встал, слегка, с большим достоинством, наклонил голову и представился, как взрослый:

- Раднецкий Николай Сергеевич. Enchante de faire votre connaissance, mademoiselle*.

- Я тоже рада, - ответила, улыбнувшись про себя этой серьезности, Аня. – А я Анна Березина, племянница Елизаветы Борисовны.

- Коля только что с дороги, вот пытаюсь его покормить, а он не хочет, - сказала Льветарисна.

- Я не хочу есть. Я хочу увидеть папу, - ответил мальчик. – Мне обещали, что я непременно встречусь с ним в Петербурге. Где он?

Аня прикусила губу. Она начала догадываться, кто и зачем привез Колю в столицу. Генеральша с натяжкой улыбнулась:

- Коленька, голубчик, папа постарается приехать, но… Он очень занят, ты же знаешь, он государев адъютант, и на службе.

- Я знаю, что он флигель-адъютант его величества, - с гордостью отвечал мальчик. – И знаю, что он занят. Но мне же обещали, что я встречусь с ним!

Аня и Льветарисна переглянулись.

- Давай ты покушаешь хоть немного, и тебя отведут в твою комнату, - сказала генеральша. – Она очень красивая и удобная, а тебе надобно отдохнуть с дороги.

- Я не устал и не голоден, Елизавета Борисовна. И почему господин Нащокин сказал, что я буду жить у вас? Я хочу жить дома, с папой.

- У вас дома ремонт, - произнесла Льветарисна. – Твой папа, видишь ли, решил кое-что переделать. Мебель обновить, паркет переложить. Так что пока ты будешь жить у меня, дорогой.

Она позвонила, вошла незнакомая Ане девушка и присела.

- Это мадемуазель Леон, гувернантка Коли, - объяснила Льветарисна Ане и обратилась по-французски к девушке: - Комната для месье Николя готова?

- Да, мадам.

- Тогда, прошу вас, отведите его туда, и пусть он немного поспит.

- Да, мадам.

- Я не хочу спать, - сказал Коля.

- Голубчик, надо, - обняла его генеральша. – Ступай, дорогой, с мадемуазель.

Мальчик поджал губы, посмотрел на нее подозрительно, но больше ничего не сказал и

последовал за гувернанткой. Едва дверь за ними закрылась, Льветарисна грохнула кулаком по столу так, что подскочили чашки с блюдцами:

- Ну, Андрей Иннокентьич, никогда тебе этого не прощу! Ты подумай, Анюта: привез мне сына Сержа, сбросил на руки, ровно собачонку какую, и ускакал; да еще, оказывается, и наобещал мальчонке с три короба… Как Коле правду сказать? Ведь это невозможно!

- Это новая задумка Нащокина, и какая подлая! – подхватила Аня. – И ведь Коля очень болен; как же Нащокин мог осмелиться его привезти в Петербург?

- Он сказал, что император одобрил это. И что Колю перед отъездом из Гурзуфа два профессора осмотрели и дали разрешение на поездку.

- Но вы же видели мальчика, тетушка: там о здоровье и речи нет. – Она была ужасно зла на чиновника по особым поручениям, потому что видела, что он задумал. Она помнила его слова в опере: поймать Раднецкого на любви к самым близким людям, и понимала его замысел. Но это было так низко и подло!

- Швейцера вызову, - решила Льветарисна. – Он хоть и не профессор, но человек знающий. Пусть Коленьку осмотрит. Вот что, Анюта: никаких газет чтоб в доме не было, все вели выбросить немедля. Коля читать умеет; не ровен час, узнает, что здесь творится, тогда точно беды не миновать. Я скажу всей прислуге, чтоб помалкивала; и ты маменьку и Алину предупреди. А уж как выкручиваться будем со встречей Коленьки с отцом, и не знаю.

- Придется все время объяснять, что Раднецкий занят на службе, - промолвила Аня. – Или, может, вообще сказать, что он по делам в другой город уехал.

- Посмотрим. Знать бы, что Нащокин мальчику наплел…

- А, как вы думаете, тетушка, Раднецкий попробует встретиться с сыном?

- Ежели узнает, непременно постарается. Коля – одна у него любовь и радость в жизни, уж тут сомнений нет.

«Да, одна… А ведь и я была его любовью, - с тоской подумала Аня. – Что бы ни говорил Нащокин, я верю в это до сих пор. Но всё кончено; всё!»

…Все были предупреждены, и газеты выкинуты. Но в тот же день вечером, выйдя прогуляться, Аня купила одну и увидела крупными буквами заголовок на первой же странице: «Сын беглого графа Раднецкого в Петербурге!» И ниже – «Мальчик ничего не знает и мечтает встретиться с отцом».

Аня была уверена, что заметка опубликована по указанию Нащокина, и это не в одной газете. Раднецкий непременно прочтет, и тогда… Она похолодела, представив, на что он может решиться, зная, что Коля совсем рядом, в Петербурге, - если ради портрета сына пошел на такой риск, под пули. «На это-то и рассчитывает Нащокин. Страшный, бесчувственный человек! Ненавижу его!»

Она швырнула газету в мусорное ведро, стоящее около какой-то лавки, и поспешила домой. «Если Нащокин так уверен, что Раднецкий придет, он, верно, что-нибудь новое придумает». Аня была права: около дома Льветарисны, где постоянно крутились какие-то подозрительные личности, она никого сегодня не заметила, кроме одинокого городового, прохаживавшегося в отдалении. «Очень странно. И очень тревожно. Что Нащокин задумал? Он дважды упустил Раднецкого; третьей промашки он не совершит!»



«Андрей! Давно я не писала тебе; не было ни сил, ни желания. Но сегодня решилась взяться за перо. Очень нехорошо у меня на сердце; грядет беда, она уже близко, и нельзя отвратить ее.

Сегодня второй день, как привезли Колю. А вчера в доме Льветарисны появились люди, привел их Нащокин. Льветарисна хотела их немедленно всех прогнать вон; но у Нащокина на руках был приказ императора: выставить в доме тетушки круглосуточную охрану под видом слуг и не спускать глаз с Коли.

Возмущению тетушки и моему не было предела, но она не осмелилась перечить государю и позволила нащокинским людям разместиться в доме. Все они вооружены и имеют вид отъявленных головорезов. Если Раднецкий попытается проникнуть в дом… Страшно подумать об этом! Я молилась три часа перед иконой, чтоб он не пришел.

Колю осматривал Швейцер, и нашел, что мальчик очень ослаблен поездкой, и ему чрезвычайно вредно малейшее волнение. Я и сама это вижу, и с ужасом думаю о том, что будет, если Коля узнает правду. О матери он не вспоминает, что меня несколько удивляет, а вот о папе говорит постоянно.

Коля очень милый, вчера вечером я застала его за роялем. Он играет очень прилично для своих лет, но собою недоволен. Он сказал, что хочет научиться играть, как папа. На меня сразу нахлынули воспоминания…

Удивительно, но Коля похож и на государя, и на Раднецкого; просто поражаюсь. Лицом он вылитый император, а жесты, движения, мимика, - всё Сергея. Я готова целовать и обнимать его за это бесконечно, но он очень сдержан и ведет себя не по-детски серьезно.

Я имела беседу с Нащокиным и высказала в сердцах все, что думаю о его низком замысле. Он вовсе не обиделся и ответил своим мягким голосом, что понимает мои чувства, но Раднецкого необходимо схватить во что бы то ни стало; что это вопрос государственного интереса, а не личные счеты между им и Раднецким, как я, видимо, думаю; что сам император одобрил план с Колей, и что сделано все возможное, чтобы мальчик не пострадал ни нравственно, ни физически.

Я сказала, что вред уже нанесен: Коля уверен, что встретится с отцом, что, если этого не произойдет, он будет глубоко несчастен, что играть его детской душой преступно…

На что Андрей Иннокентьевич ответил лишь, что он «тоже очень надеется на эту встречу и тоже будет глубоко несчастен, если она не состоится». Бездушное существо!

Я чуть не дала ему пощечину; Я хотела немедленно объясниться с ним и разорвать помолвку. Спасло его то, что вошли маменька и Алина. Марья Андреевна принесла письмо папы; он пишет, что рад за меня, что благословляет, что приедет в ближайшее время… У меня, кажется, началась истерика, прибежала Льветарисна и увела меня.

Сегодня утром тетушка объявила, что вечером приедут портнихи и привезут лучшие модели свадебных нарядов. Я ничего не хочу! Ничего! Она же видит, как я измучена; видит, каков из себя Нащокин; почему же подталкивает меня к этому замужеству?!

Кажется, Коля играет на рояле… Пойду к нему.

Анна».



*Рад знакомству с вами, мадемуазель.

Сделать подарок

Профиль ЛС



Лея Цитировать: целиком, блоками, абзацами

Хризолитовая ледиНа форуме с: 06.03.2014

Сообщения: 479

>04 Апр 2017 17:25



» Ч. 2, гл. 12



12.

- Мадемуазель, мне нужно очень серьезно поговорить с вами.

- Да, Коля, я слушаю.

- Я знаю, зачем меня привезли сюда. Они хотят поймать папу. Хотят, чтоб он пришел сюда, а они его схватят.

- Коля!.. С чего ты взял?..

- Мадемуазель, я видел на вокзале газету. Там написано, что папа убил маму, и его ищут по всей России. Маму убили, правда?

- Правда.

- Но не папа убил, да? Все это клевета, да? – возбужденно спрашивал мальчик.

- Конечно, клевета.

- Так вот. Я хочу сбежать к папе и быть с ним. Я не знаю, кому можно доверять. Ваше лицо мне понравилось. Мадемуазель Лион тоже хорошая, но она всего лишь гувернантка, а вы родственница Елизаветы Борисовны. Помогите мне, прошу вас.

Аня смотрела на Колю и думала о том, как много он понимает, и как ему тяжело. Мысль Коли о бегстве вдруг породила в ее душе безумную фантазию: они сбегут вместе! Вместе найдут Раднецкого. Она передаст ему сына, и за это Сергей простит ее… Они будут втроем, и никто и ничто не разлучит их!

Она так ясно представила себе их дальнейшую прекрасную жизнь, что слезы счастья застлали глаза. Но она тут же опомнилась. Раднецкий – шпион и убийца; какое счастье может их ждать, если его ищут, если он почти приговорен??

- Коля, послушай, - она хотела привлечь мальчика к себе, но он настороженно отступил, - дорогой, я не могу помочь тебе.

- Значит, вы мне не друг?

- Друг, но мы не можем ничего сделать. Я не знаю, где твой папа, нам некуда идти. За домом следят, нам никто не даст выйти отсюда.

- Мы ночью сбежим! – глаза Коли загорелись лихорадочным блеском, он начал бурно жестикулировать. – Через окно! Возьмем лошадей и ускачем! Все равно, куда! Папа найдет меня везде! Где бы мы ни спрятались, он придет за мной! Вы его не знаете, он может все! – Он захлебнулся словами, судорожно закашлялся.

- Коля, Коля, тебе вредно волноваться, - сказала Аня. – Я позову твою гувернантку, она принесет тебе лекарство.

- Так вы не поможете мне?

- Не могу. Я хотела бы, правда… Но не могу.

- Тогда вы плохая! – крикнул он. – Вы мне не друг! – и выбежал из комнаты. Аня с горечью смотрела ему вслед…



В шесть часов вечера приехали портнихи и модистки. Их была целая толпа; дом Льветарисны наполнился смехом, громким щебетанием на французском и ароматами духов. Вслед за портнихами в дом начали вносить множество свертков, ящиков и шляпных коробок, как будто в гости к генеральше Лисицыной приехал целый магазин дамских туалетов, платьев и белья. Льветарисна лично руководила всем, она стояла, как генерал на параде, и рукою показывала, куда нести привезенное.

Ане перед этим она сказала:

- Ты, Анюта, у себя пока посиди, мы все приготовим, и придешь. Для тебя целое представление задумано, тебе будут платья демонстрировать, а ты будешь выбирать.

Люди Нащокина немного растерялись от всего этого гомона и обилия разряженных женщин и вещей; один из них поддел рукою крышку большого ящика, из которого тотчас запенилось белое кружево.

- О, qu’il fait! C’est même de vrais point d’Alencon!* - вскричала с негодованием одна из модисток.

Генеральша тотчас вмешалась и прогрохотала:

- Не смейте руками трогать! Знаете, сколько это стоит? Запачкаете или порвете, - жалованья за десять лет не хватит расплатиться!

Рука тотчас отдернулась. Затем кто-то заподозрил одну из девиц, оказавшуюся слишком рослой. Он получил пощечину и весьма нелицеприятное высказывание о себе на чистейшем французском.

Но вскоре шпикам стало не до подозрений. Началась подготовка к представлению свадебных нарядов; девиц начали наряжать, чтоб они показали, как выразилась Льветарисна, невесте товар лицом; замелькали полуобнаженные плечи, руки, ножки выше колен. Модистки бегали из двух нижних комнат, где девицы переодевались, в другую, большую залу с портретом, где готовилось для Ани представление. Они таскали вороха платьев, нижних юбок, корсетов и чулков. От таких соблазнительных форм и сцен у людей Нащокина глаза сделались масляными, и они то и дело сглатывали слюну.

Наконец, Льветарисна позвала Аню. Марья Андреевна и Алина уже сидели на диване, Аня села с краю с самым несчастным видом. Тетушка была в ударе; выпуклые глаза ее блистали, большие руки потирали друг друга в предвкушении.

- Анюта, ты сейчас запрыгаешь от восторга! Такая красота!.. Начинайте, - махнула она, и девицы начали входить в комнату. Платья, действительно, были одно великолепнее другого; даже у безучастной ко всему Алины загорелись глаза. Аня же думала о Коле и их ссоре, и мысль, что мальчик никогда ее не простит за отказ помочь ему, бередила душу.

- Ну же, Анюта, выбирай! – говорила ей тетушка. – Я уж решила: это будет мой тебе подарок на свадьбу. Хоть все сразу – всё оплачу! Алина, тебе какое нравится?

- Вот то, - указала Алина. – К нему бы бриллиантовое ожерелье, и было бы чудесно.

- Анюточка, что скажешь?

- Нет. Мне оно не нравится, - твердо ответила Аня.

- Тогда это, может? – генеральшаа показала на другое. – Смотри, какая роскошь! Кружева настоящие, а рукава, а подол! Королевой в нем станешь.

- Нет. – Аня равнодушно обвела глазами вертящихся перед нею девиц. – Вон то, - она указала на самое, по ее мнению, невзрачное, - хотя и оно было прекрасно.

- Вот и умница! – засияла Льветарисна. – И правда, тебе очень пойдет! Девушки, - перешла она на французский, - невеста выбрала.

- О! У мадемуазель такой тонкий вкус! – затараторили девицы. – На такой фигурке, как у вашей племянницы, мадам, это платье будет смотреться изумительно!

Аня почувствовала, что у нее от всего этого начинает кружиться голова. Она встала.

- Тетушка, извините, я выйду на минутку.

- Куда же ты, Анюта? Ведь для тебя тут все! – только и успела крикнуть ей вслед Льветарисна; но Аня уж вышла из комнаты. Она поднялась к себе, ополоснула лицо холодной водой. Тати не было видно, да она и не нужна была Ане. «Спуститься обратно? Какая же это пытка! Нет, сначала к Коле. Надо как-то поговорить с ним, объяснить, что он не так понял…»

Она поспешно вышла. В это время Коля обычно читал или играл сам с собою; комната его была тоже на втором этаже, чуть дальше от лестницы. Аня подошла к двери его комнаты и отворила ее. И столкнулась лицом к лицу с мадемуазель Лион, как будто она стояла прямо за дверью. Лицо мадемуазель было бледным и напряженным.

- Извините, к месье Николя нельзя, у нас урок, - сказала она.

В такое время? – удивилась Аня.

- У нас урок, - повторила гувернантка, загораживая собою проход. Но какое-то тягостное предчувствие уже кольнуло Аню; она почти оттолкнула девушку и вошла. И увидела Колю и стоявшего перед ним на коленях черноволосого мужчину в измятой одежде. Колины руки, тонкие, как тростинки, оплетали его плечи. Он плакал, а мужчина что-то говорил ему тихим голосом, как бы успокаивая.

Аня замерла, окаменев. Она поняла, кто это, сразу; но тут мужчина обернулся, и взгляды ее и его встретились. В его глазах она прочитала приговор себе, смертный приговор. Она повернулась и медленно, двигаясь, как заводная кукла, вышла.

Но у лестницы ее завод кончился; она начала падать, и как раз появившийся внизу мужчина, один из шпиков, заметил это, мигом взбежал наверх и подхватил ее.

- Что с вами? Вам плохо? – спросил он, неуклюже ее поддерживая.

- Н-нет. Все в порядке, - пролепетала она. И с ужасом почувствовала, что руки его напряглись.

- Раднецкий? – спросил он резко, и она невольно вздрогнула. – Где он? Вы его видели? Он здесь?

- Никого я не видела… Нет! Его здесь нет!

Она попыталась схватить его за рукав, но было поздно: он почти бросил ее прямо на пол, сунул руку в оттопыривающийся карман и побежал скачками вниз по лестнице - за подмогой.

«Я снова выдала его! О, господи!» - Аня вскочила и, преодолевая головокружение, бросилась обратно в Колину комнату – предупредить, помешать, - она сама толком не знала, зачем…

Но ее обогнали у самого порога - пятеро, вооруженные пистолетами. Бесцеремонно оттолкнули к стене, ногами распахнули дверь. Раднецкий стоял, как давеча гувернантка, прямо за нею. Он, конечно, услышал топот ног, и был готов к встрече. Но в руках его ничего не было. Коля стоял чуть позади, мадемуазель Лион держала его за плечи.

- Граф Раднецкий, вас срочно вызывает к себе император, - сказал один из шпиков заготовленную, вероятно, заранее фразу, быстро пряча оружие. Остальные последовали его примеру и тоже убрали пистолеты.

- Я иду, - совершенно спокойно ответил Раднецкий и шагнул к ним.

- Папа! – воскликнул Коля. – Папочка, не уходи!

- Коля, я не могу, - обернулся к нему отец, - ты же слышишь: государь призывает меня. Оставайся сейчас здесь, с мадемуазель Лион. Слушайся ее и Елизавету Борисовну.

- Ты придешь? Ты вернешься, правда?

- Обязательно.

- Обещай!

- Обещаю, сынок. Я люблю тебя, - голос его слегка дрогнул, - я люблю тебя, помни об этом.

Он вышел, его окружили и повели. Проходя мимо Ани, он посмотрел на нее, и невыразимое презрение было в его взгляде. На лестнице его уже ждали еще несколько человек, один из них держал наручники. Раднецкий протянул руки, и металлические браслеты защелкнулись на его запястьях.

Внизу стояли генеральша, Марья Андреевна и Алина. На их лицах были изумление и ужас. Француженки-модистки толпились позади с открытыми ртами.

Аня, как сомнамбула, шла, держась за стену, за Сергеем и теми, кто вел его. Она остановилась на верху лестницы; один из шпиков сказал насмешливо Раднецкому, увидев ее:

- Что ж вы, ваше благородие, снова ее в заложницы не взяли?

- Мне противно к ней прикасаться, - холодно ответил Раднецкий.

- Ну-ну! На виселице-то тебе, чай, болтаться противнее будет! - захохотал другой шпик.

- Не тычь мне, мерзавец, - сказал Раднецкий и вдруг с силой ткнул ему в зубы скованными руками.

- Ах, ты так! – закричал тот, выплевывая сгусток крови вместе с зубом. Он размахнулся и хотел ударить арестованного в лицо, но Сергей уклонился, и кулак проехался по воздуху. Раднецкого тут же схватили.

– Держите его, ребята, я ему сейчас покажу! – завопил шпик, он достал пистолет и ударил Раднецкого тяжелой рукоятью по голове. По лбу Сергея потекла кровь, он пошатнулся. И в этот момент рядом с Аней возник Коля; наверное, он вырвался из рук гувернантки. Увидев отца и бьющего его человека, мальчик закричал душераздирающим голосом и бросился вниз по лестнице, чтобы защитить папу. Но на нижней ступеньке он упал и забился в конвульсиях. Изо рта у него пошла кровь.

- Коля! – закричал Раднецкий, вырываясь из рук шпиков. – Коля!

Но ему не дали подойти к сыну и потащили прочь из дома. Он сопротивлялся, как сумасшедший, и едва не раскидал всех, кто держал его; тогда его оглушили еще одним ударом револьвера по голове и, швырнув в тотчас подъехавшие сани, повезли в тюрьму.

Около входной двери остался лежать потерянный Раднецким портрет Коли в овальной рамке. Одна из горничных нашла его и отдала Ане. Та спрятала портрет на груди.



Коля скончался через три дня; «как свеча сгорел», - сказал Швейцер. Аня была с сыном Раднецкого до конца; он почти не приходил в себя, а, когда открывал глаза, тотчас начинал звать папу.

К генеральше приезжал лично государь навестить мальчика; он вышел через полчаса из комнаты Коли с бледным, искаженным лицом; слезы стояли в глазах его. Тотчас был созван консилиум из лучших петербургских профессоров; сделано было все возможное и невозможное, но вернуть умирающего Колю к жизни не смогли.

Елизавета Борисовна плакала и едва не билась головой о стены. Она повторяла, что, если б знала, чем все кончится, ни за что не поддалась бы на уговоры Раднецкого и не пошла бы на такую авантюру ради того, чтоб он увиделся с сыном. Всё представление было придумано ею, а француженки-модистки тоже были в заговоре. То, что Раднецкий разыскивается как убийца жены, нисколько их не шокировало: они сочли это, наоборот, весьма пикантным обстоятельством; а, когда они увидели племянника генеральши, то согласны были помогать уж и бесплатно.

Раднецкого заключили в Алексеевский равелин. Нащокин приезжал ежедневно, и из его слов Аня поняла, что заключенный отказывается давать показания и требует лишь встречи с государем.

Коля умер ранним утром; а ближе к вечеру в тот же день Нащокин приехал и положил перед Аней на стол написанное лично Раднецким и подписанное им признание в убийстве жены и шпионаже в пользу Германии.

Аня едва взглянула на этот документ; она и так была еле жива и держалась лишь из-за Коли; когда она увидела знакомый крупный, хотя и несколько скачущий, почерк и прочитала роковые слова: «Я признаюсь…», ей стало плохо, и она потеряла сознание.

Раднецкого судили военным судом и приговорили к лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение. Никто из дома генеральши Лисицыной не пошел на Троицкую площадь, где она должна была состояться; но утром в тот день таинственно исчезла Алина, и вернулась через несколько часов, с заплаканным лицом и смертельно бледная…



Через две недели после этого Андрей Иннокентьевич Нащокин “за особые заслуги перед государством” получил звание барона и Анненскую медаль*. А еще через неделю Анна Березина стала его женой и баронессой Нащокиной.



*О, что он делает! Ведь это настоящие алансонские кружева!

*Аненнская медаль выдавалась, в том числе, за поимку особо опасных государственных преступников



КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ



» Ч. 3, гл. 1-3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ



1.

- Mademoiselle Lyon, ne laissez pas plus de Sophie des petits fours. Elle a déjà mangé dix. Еlle aura un mal de ventre.

- Sophie adore les gâteaux, je ne peux rien faire, madame*.

Аня улыбнулась и покачала головой. Соня, ее дочь, которой недавно исполнилось три с половиной года, обожала пирожные, и пройти с нею по Невскому, не зайдя в какое-нибудь кафе, было совершенно невозможно. Соня уплетала пти-фуры с такою быстротой, как будто от этого зависела ее жизнь.

Она вообще была страшной тиранкой, несмотря на свой юный возраст. Она говорила достаточно хорошо для своего возраста, но слова “хочу”, “дай” и “мое” были первыми и главными в ее лексиконе. Если же в ответ на эти требования ей отвечали отказом или игнорировали их, Соня закатывала такие скандалы, с таким мастерством опытного актера, с такими воплями, топаньем ногами и рёвом, что окружающие затыкали уши и бросались врассыпную. И мгновенно, как по волшебству, успокаивалась, как только получала желаемое.

“Хорошо, что она не мальчишка, у них глотки полужёнее будут”, - говорил, смеясь, ее дедушка, Илья Иванович. Аня улыбалась на это, но чуть грустно. Она хотела мальчика, по нескольким причинам, и поначалу рождение дочери расстроило ее.

Муж отнесся к этому куда спокойнее, хотя выражал неоднократно и вслух желание иметь наследника.

После рождения Сони Аня беременела еще дважды, и оба раза неудачно. В первый раз она выкинула на третьем месяце, во второй - чуть ли не всю беременность, все восемь месяцев, провела в постели, тщательно соблюдая рекомендации врачей; но и это не помогло: в больших муках она родила мальчика, который прожил всего несколько дней.

И на мужа, и на нее эта смерть произвела тяжкое впечатление. Аня долго хворала, она уехала в деревню к отцу и прожила там целый год. Андрей Иннокентьевич отнесся к отъезду супруги со всем пониманием и не требовал ее возвращения в столицу, где проводил большую часть своего времени.

Его первая жена также умерла родами, возможно, поэтому он переживал едва ли не больше Ани. По возвращении супруги с дочерью в Петербург он также всячески щадил ее чувства и весьма редко посещал Аню в ее спальне, всегда предупреждая заранее о своем приходе и испрашивая на него разрешение, в котором, впрочем, никогда ему не отказывалось без уважительных причин.

…Аня вздохнула и глянула в витринное окно, возле которого они сидели. Кафе Вольфа и Беранже было отделано в китайском стиле, и в витрине непрерывно кланялись, завлекая посетителей, два заведенных китайских болванчика - мужчина и женщина, одетые соответственно, ростом чуть ниже человеческого. Пахло какими-то восточными благовониями, кофе, свежей выпечкой, сластями. Народу в этот очень жаркий для Петербурга майский день было немного, но публика разношерстная; кафе славилось не слишком высокими ценами и демократичностью. Сюда заглядывали даже нищие студенты и приказчики.

К столику, за которым сидели Аня, Соня и ее гувернантка, подошла, мелко семеня, девушка в национальном китайском костюме, с раскосыми глазами и приклеенной к губам улыбкой. Поклонилась низко, сложив перед собой ладошки:

- Мадам еще что-нибудь угодно?

- Нет, милая, благодарю. Как вас зовут?

- Ли, мадам.

- Принесите нам счет, Ли.

Ли… Это что-то напомнило Ане, что-то давно забытое, из прошлой жизни. Из жизни, в которой она была не баронессой Нащокиной, а Аней Березиной. Ах, да!

“Ли - это же китайское имя… Ваш император должен запретить эти “ли”. Это слова Ольги Шталь. Когда-то Аня подслушала разговор ее и… Не вспоминать. Не ворошить прошлое; его больше нет. И его больше нет…

- Добрый день, Анна Ильинична. Прошу вас, позвольте мне поговорить с вами. Всего лишь несколько минут, я не отниму у вас много времени.

Аня подняла глаза. Она не сразу узнала стоявшую перед нею женщину. Так измениться и постареть за какие-то четыре с небольшим года!

Впрочем, она не только сильно постарела, обрюзгла и сморщилась. Лицо и глаза стали тусклыми; она и одета была, как простая мещанка; а Аня хорошо помнила ее изысканные и модные туалеты.

- Нет, - резко сказала Аня, - нам не о чем говорить, мадам. - И повернулась к гувернантке, перейдя на французский: - Мадемуазель Лион, собирайтесь, мы сейчас уходим.

- Анна Ильинична, умоляю вас. Это вопрос жизни и смерти. Всего пять минут, не более!

“Чего она хочет, эта пособница шпионов? Попросить денег? Смешно. Вероятно, она думает, что, став баронессой, я получила, кроме титула, еще и сказочное богатство? Знала бы она, что то, что дает Андрей Иннокентьевич мне на расходы - сущий мизер, и мне приходится урезать себя во всем, чтоб хоть немного баловать дочь”.

Однако что-то в лице Ольги Шталь, - а это была именно она, - заставило Аню слегка смягчиться. Возможно, это было выражение искреннего и глубокого горя.

- Хорошо, - произнесла она по-прежнему ледяным тоном. - У вас пять минут, мадам. - Она указала Ольге на стул, и та боком, неловко села. Аня заметила, что она бросила жадный взгляд на недопитую чашку кофе. “Неужели она дошла до того, чтоб голодать? Надо же. Бедняжке стали плохо платить за поставляемые сведения”, - с каким-то злорадным удовлетворением подумала Аня.

- Ну, и о чем вы хотели говорить со мною? Говорите, мадам, спокойно, - гувернантка моей дочери не знает русского, - прервала она несколько затянувшееся молчание. Ольга вытащила из кармана мятый и не совсем чистый носовой платок и быстро вытерла дрожащей рукой выступивший над верхней губой пот. “Она, наверное, пьет, - подумала вдруг Аня. - Поэтому у нее так трясутся руки”.

- Я давно искала случая встретиться с вами, - начала Ольга. - Увидела вас через витрину, проходя мимо кафе, и…

- Ближе к делу, мадам. У меня чрезвычайно мало времени.

- Это касается Сергея.

Аня внутренне вздрогнула, но ничем не выдала своих чувств, даже, кажется, не моргнула.

- Какого Сергея? - осведомилась она холодно.

- Вы знаете, какого. - Ольга вновь провела платком, теперь уже по лбу. Аня брезгливо следила за ее торопливыми, неловкими движениями.

- Допустим. И что же вы имеете сказать мне о нем?

- Он ни в чем не виноват. Он не сделал тот, в чем его обвинили. Он не шпион и не убийца, - как-то по-детски наивно промолвила Ольга.

- Но вы же сами подписали бумагу, и я видела ее, - что Раднецкий использовал ваше заведение для встреч с немецкими агентами! - вскричала возмущенно Аня.

- Да, верно, - дрогнувшим голосом сказала Ольга. - И, поверьте, все эти годы я глубоко раскаиваюсь в том, что сделала. Меня вынудили. Заставили. Пригрозили сгноить в тюрьме… Я - одинокая женщина, меня некому защитить. И я испугалась.

- А конверт в вашей квартире, под ковром? - все больше разгорячалась Аня. - Что вы об этом скажете?

- Я говорила им… Конверт мне подбросили, когда, кто - я не знаю. Сергей не имел к этому никакого отношения, для него было ударом, когда я сказала ему…

Аня вдруг вспомнила - будто это было вчера, - гостиную в доме на Фонтанке, Ольгу и Раднецкого, говорящих по-немецки. Как он был разъярен и как ударил кулаком по крышке рояля… Но она тут же постаралась выбросить это из головы.

- Он дал признательные показания, мадам. И, насколько мне известно, не подавал ни апелляций, ни прошений государю о пересмотре дела.

- Он и не подаст. Вы его плохо знаете, если думаете, что он сделает это.

“О, да, мадам! Я знала его гораздо хуже, чем вы. Иначе всё было бы иначе”, - горько подумала Аня.

- А что касается его признания… Вы никогда не думали, Анна Ильинична, что толкнуло его на это? Я скажу вам: то были отчаяние и боль утраты. Мне известно, что он подписал признание в день смерти своего сына. Знаю я, и почему он пошел на это. Ему обещали, что он сможет быть на похоронах Коли. Это было единственное желание Сергея. Но его обманули. Ему не дали покинуть тюрьму и проводить любимого сына в последний путь. Он отказался от своих показаний, потребовал встречи с императором, устроил бунт. Его держали до самой казни в карцере, а в то утро подмешали ему в питье успокоительное, чтобы он не устроил во время неё какую-нибудь сцену…

Аня почувствовала, что и ее начинает бить дрожь. Если хоть одно слово Ольги - правда… Но нет, конечно, она лжет. Что может она знать, откуда? Это происки хитрой пособницы шпионов, и больше ничего. Она, вероятно, хочет таким способом выманить у нее, Ани какие-нибудь сведения, хочет, чтоб Аня о чем-нибудь проговорилась в смятении…

- Я не верю ни единому вашему слову, мадам, - произнесла она, вставая. - Разговор окончен. Прощайте.

- Нет! - вскочила тоже Ольга, и тусклые глаза ее вдруг засверкали. - Еще два слова. Я не лгу. Ваш муж… барон Нащокин. Спросите у него, кто обещал Сергею, что тот сможет быть на похоронах Коли. Кто обманул Сергея!

- Прощайте, мадам, и не смейте беспокоить меня более никогда вашими выдумками! - вскричала Аня, вдруг поняв, кого она имеет в виду.

- Прощайте, госпожа баронесса, - сказала Ольга, вдруг успокаиваясь. В голосе ее прозвучало при этом обращении такое презрение, что Аня вздрогнула, будто та дала ей пощечину. - Как могла я забыть, чья вы жена, и обратиться к вам за помощью? Это была огромная ошибка. Кстати, у вас прелестная дочка. Такая черноглазая, и у нее такая улыбка… Я вижу, что сердце ваше очерствело окончательно; но, хотя бы ради этой девочки и ее улыбки, - запомните то, что я вам сказала. - И она повернулась и быстро вышла.

Аня опустилась обратно на стул в каком-то изнеможении. Мадемуазель Лион с тревогой смотрела на нее.

- Что-нибудь случилось, мадам? Эта женщина чем-то расстроила вас? Вы так бледны.

- Нет, нет, ничего. Счет уже принесли? Хорошо. - Она положила на стол деньги и встала. - Идемте. - К счастью, объевшаяся пирожных Соня дала себя вывести на улицу без криков и плача. Этого бы Аня просто не вынесла.

Она взяла пролетку, и они поехали домой. Гувернантка развлекала Соню, а Аня сидела, изо всех сил сдерживаясь, чтоб не закричать, не разрыдаться. Слишком долго она держала чувства под контролем, укупорив в самую глубину себя, как в бутылку; и вот сейчас Ольга выбила пробку, и все, что скопилось в Ане за эти годы, выхлестнуло струей с бешеным, неудержимым напором…

“Это клевета на Андрея Иннокентьевича, гнусная выдумка! Он не мог в этом участвовать. Да, он хитер, умен, изворотлив и склонен к интригам. Но он честный человек. Он никогда меня не обманывал. Никогда. И как могла я хоть на долю секунды поверить Ольге Шталь, этой низкой женщине, которая неизвестно почему еще гуляет на свободе! И по-русски-то так чисто говорит! Когда только научилась?”

Однако в глубине души Аня чувствовала: в словах Ольги может быть зерно истины. Но, если это так…

Они приехали домой. Аня оставила Соню на гувернантку, а сама пошла в свою спальню, выставила Тати, которая хотела помочь ей переодеться, и легла на спину на кровать. Мысли теснились в голове, копошась, как муравьи в разворошенном муравейнике.

Раднецкий. Сколько лет она изо всех сил заталкивала эту фамилию в самый дальний угол сознания! Сколько лет пыталась забыть его лицо, голос, губы, руки… Но память – жестокая вещь. Она, как опытный палач, который знает, где вырвать кусок мяса из тела, чтобы сделать больнее, - действует так же: вдруг всплывает перед глазами какой-то фрагмент прошлого, причиняя невыносимые мучения, и невозможно прервать эту пытку.

Но сейчас Аня не гнала прочь воспоминания, она окунулась в них с головой, растравляя рану со страдальческим наслаждением. Вот она вырывается из рук Раднецкого около ворот его дворца и бьет его по ноге… Вот видит его и Ольгу в квартире на Итальянской… вот танцует с Раднецким на балу… Вот стреляет в него в библиотеке… Вот он похищает ее с маскарада…

И – самые болезненные и самые прекрасные воспоминания: они едут в Павловск в вагоне; они съезжают с горки и играют в прятки; они лежат на снегу и целуются, не замечая подъехавших казаков. Наконец, Раднецкий приходит к ней ночью, и они занимаются любовью…

Занимаются любовью. Как не похоже это было на то, что происходило между нею и мужем. «Исполнение супружеского долга», - вот как называл это Андрей Иннокентьевич. «Мадам, могу ли я навестить вас этим вечером?» «Мадам, не угодно ли вам будет немного подвинуться?» «Мадам, будьте любезны, приподнимите ночную рубашку». Ни ласк, ни поцелуев, - за исключением поцелуя руки, когда он покидал ее спальню: он никогда не оставался спать рядом с ней, за что она была ему очень благодарна. А вскоре Аня поняла, что это даже к лучшему, что он не целует и не ласкает ее; ей не нужно было притворяться, что ей это нравится, или же, переступая через себя, отвечать ему тем же.

Муж почти всегда причинял Ане боль, но она привыкла к этому. А дальше она закрывала глаза и никогда не смотрела на него во время актов этого «исполнения». Ей порой казалось, что его невозмутимая физиономия и в эти интимные моменты не изменяет своего выражения, и он овладевает ею с таким же бесстрастием на лице, с каким, допустим, работает в своем кабинете.

Но иногда, когда Андрея Иннокентьевича не было рядом, она лежала без сна и вспоминала Раднецкого. Его искусные руки и губы, умеющие добраться до самых потаенных уголков ее тела и разбудить их для прекрасной песни, которую они исполняли вместе, уносясь в рай; его красивое бледное лицо, искажавшееся страстью, когда он входил в нее, и губы, шепчущие ее имя и слова любви; его длинное, худощавое и мускулистое тело, каждый сантиметр которого был ею исследован и исцелован с дикой, животной необузданностью…

Такие воспоминания всегда кончались слезами, тихими и долгими, от которых намокала вся подушка. Аня металась в тоске и тщетно призывала сон; порой она не могла заснуть до рассвета от тоски и горечи, и утром Тати, подавая ей воду для умывания, спрашивала:

- Мадам опять плохо спала?..



Аня встала, подошла к своему туалетному столику и выдвинула нижний ящик. Там стояла небольшая шкатулка, и на самом дне ее, под кое-какими документами, лежала сложенная в несколько раз вырезка из газеты более чем четырехлетней давности.

Аня развернула эту вырезку, давно обтрепавшуюся по краям, и положила себе на колени. Каждое слово она знала наизусть, и все же сейчас глаза ее снова забегали по полуистершимся строчкам…

В статье описывалась казнь Раднецкого; вот что писал присутствовавший при ней корреспондент одной из крупных петербургских газет:

«Несмотря на плохую погоду, мокрый снег и чрезвычайно сильный холодный ветер с Невы, народу собралось очень прилично. Стояли на берегу у стен Петропавловской крепости и на Троицком мосту; прибыли генерал-губернатор со свитой и высшие полицейские чины, а также представители аристократии Петербурга. Многие, как и ваш покорный слуга, были с театральными биноклями, так как эшафот находился не близко от того места, где собрались зрители.

Виселицу и помост возвели рано утром, и черное, мрачное сооружение это, устремляющееся в низкое серое петербургское небо, вселяло невольный трепет в сердца присутствующих.

Ровно в четыре часа глухо забили барабаны. Все замерли в ожидании. И вот на вал вывели осужденного, закованного по рукам и ногам в цепи, и возвели на помост, где находились уже палач, секретарь суда и священник. Лицо Раднецкого было спокойно, хоть и бледно; привыкший носить маску немецкий шпион и сейчас искусно скрывал истинные свои чувства, но ни у кого в толпе не было сомнений, что в душе он корчится от мук совести и трясется от ужаса пред предстоящей казнью.

Секретарь зачитал еще раз обвинительный приговор, и палач надел на приговоренного черную табличку, на которой мелом было выведено: «Сергей Раднецкий - убийца и государственный преступник».

Перед помостом разожгли в это время костер; туда двое солдат бросили мундир Раднецкого, с орденами, эполетами и аксельбантами.

Затем палач, нажав на плечи осужденного, заставил его опуститься на колени, и взошедший на помост офицер сломал над головою Раднецкого шпагу. Вероятно, она была плохо подпилена, или руки у молодого офицера, возможно, впервые присутствовавшего при казни, дрожали от волнения, и она никак не хотела переламываться; пришлось помочь палачу.

Когда клинок все же сломался с треском сухой ветки, я заметил, что едва заметная судорога пробежала по не склоненному лицу приговоренного. Какая ирония судьбы! Еще вчера человек этот был блестящим дворянином, богачом и приближенным самого императора; а теперь он стал ничем - ничтожнейшим из смертных.

Затем Раднецкий поднялся, и на него надели балахон смертника – широкую серую рубаху. Священник поднес ему крест, который он поцеловал. Палач хотел накинуть осужденному на голову колпак. Раднецкий сказал что-то, видимо, отказываясь от закрытия головы; но палач не стал его слушать, надел колпак и помог преступнику взобраться на скамейку под виселицей.

Приготовления заканчивались; секретарь суда и священник сошли с помоста. Вновь забили барабаны…

И тут случилось неожиданное. Палач уже обматывал шею Раднецкого петлей, когда на валу показался офицер, размахивающий какой-то бумагой. Полковник Н., распорядитель казни, остановил палача, ожидавшего взмаха руки его, и принял от офицера бумагу. Прочитав ее, он отдал какой-то приказ, не расслышанный нами из-за дальности. Двое солдат поднялись на помост и помогли Раднецкому сойти со скамейки. Стало понятно, что казнь либо откладывается, либо отменяется; в толпе произошло волнение.

С осужденного сняли колпак. Распорядитель приблизился к помосту и прочел громко еще раз бумагу вслух: Его Величество император своею милостью заменяет государственному преступнику и убийце Раднецкому смертную казнь на пожизненное заключение в Шлиссельбургскую крепость. Казалось, Раднецкий должен был бы пасть на колени и прослезиться от облегчения; но он смотрел неподвижным взглядом и, казалось, ничего не соображал.

- Одурел его бывшее сиятельство. Поперваначалу со страху, а таперича от радости, - сказал кто-то в толпе, из простых. Все же наш русский народ весьма остроумен, и, даже в сценах самых трагических, всегда находит нечто забавное.

Осужденного немедленно свели с помоста и увели; в толпе многие закричали “ура!» доброте и милосердию Его Императорского Величества. Но были и такие, которые возмущались тем, что убийца и немецкий шпион помилован; им тотчас возражали, что в Шлиссельбурге долго не живут.

Как стало нам известно из достоверных источников, в тот же день, ввечеру, Раднецкий был отправлен баржею из Петропавловской крепости в Шлиссельбург и помещен в одиночную камеру, где бывшему графу и флигель-адъютанту предстоит влачить жалкое существование узника до самой своей смерти…»



Слезы закапали на газетный листок. Раднецкий. Сергей…

Аня вспомнила, как он играл на рояле арию Эдгара. Слова этой арии были отзвуками того, чем закончилась их короткая любовь, и она прошептала вслух:



«А ты, неверная, когда я мучусь и стенаю,

Ты улыбаешься теперь счастливому супругу.

В душе твоей веселье — смерть в моей…»



То было роковое предзнаменование. Ведь сейчас так оно и есть. Раднецкий томится в одиночке в Шлиссельбурге; а она замужем, и брак ее считается вполне благополучным…

«Если он вообще еще жив», - мелькнуло в голове, и Аня похолодела, и слезы перестали литься из глаз.



«Мне скоро даст убежище кладбище родовое,

Никто мой прах забытый не оросит слезою…»



А вдруг он умер? Говорят, Шлиссельбургская крепость – ужасное место, никто из ее узников долго не живет. «Нет, нет, - начала успокаивать она себя, - это наверняка бы было в газетах!» Но кто помнит еще о бывшем графе и флигель-адъютанте? Прошло больше четырех лет. Раднецкий и его судьба никому не интересны… Кроме нее, Ани, - и Ольги.

Аня села на постели. «Ольга. Почему я готова поверить ей? Только потому, что она так плохо выглядела? Что казалась несчастной жертвой? Она не может знать ничего о том, что происходило с Раднецким, пока его держали в Петропавловке. Она выдумала все это. Для чего? Все просто: как и говорил Андрей Иннокентьевич, я – его жена, и они хотят прибрать меня к рукам, - раньше Раднецкий, теперь - Ольга и ее сообщники. Я не должна поддаваться, это провокация. Шпионы не дремлют… Я не стану ничего спрашивать у Андрея Иннокентьевича, я не должна сомневаться в нем. Он – мой муж, и он честно служит России. Я не стану заводить с ним разговор о Раднецком! Ни за что!»

Увы, в глубине души Аня знала, что этого разговора не избежать… Она должна была узнать правду – любой ценой.



- Мадам, вы еще не спите? - Нащокин расстегнул верхнюю пуговицу вицмундира и повертел головой; тесный воротник жал ему шею. – У вас что-то срочное ко мне?

- Да, Андрей Иннокентьевич. Я хотела бы побеседовать с вами.

- В такой час. Хм. Ну, что ж, говорите.

Аня сцепила руки в замок. Холодные глаза мужа смотрели на нее пристально и без всякого выражения, заставляя волноваться еще больше.

- Я хотела поговорить с вами о… Раднецком. – Вот она и произнесла это имя. И даже, кажется, вполне спокойным голосом. Только чуть запнулась перед тем, как сказать его. Самую малость.

- Вот как. И что же вы имеете мне сказать? – он, в отличие от нее, даже не моргнул.

- Его признание было сделано в день смерти сына… Вы помните?

- Я помню.

- Он написал его после того, как узнал о кончине Коли? Не так ли?

- А что, Анна Ильинична, это так важно – до или после? – вкрадчиво осведомился муж.

- Да. Важно.

- В таком случае, спешу сообщить вам: после. И, ежели это все, что вам хотелось узнать, то…

- Нет, не все, Андрей Иннокентьевич.

- Ну, хорошо. Что еще?

- Правда ли, что Раднецкому было обещано прощание с мертвым сыном, что ему обещали позволить присутствовать на Колиных похоронах? И что поэтому он написал признание?

- Анна Ильинична, - муж встал и, подойдя к небольшому пианино, стоявшему в углу, взял и собрал в ровную стопку лежавшие на подставке ноты, - я не вижу смысла в ваших вопросах. До-после, разрешат-не разрешат… Какая разница? Раднецкий сознался и подписал бумаги, - лишь это имеет значение.

Он все же нервничал. За столько лет совместной жизни Аня научилась, пусть и не совсем, различать оттенки чувств, владеющих мужем, – не на его лице, но в его движениях. Например, когда он волновался, он начинал поправлять то, что, по его мнению, криво или косо стояло или лежало, будь то статуэтка на каминной полке, книга в шкафу или, как сейчас, ноты на пюпитре.

- Для вас – возможно, разницы нет; но для меня она огромна, - сказала она.

- Интересно, почему, через четыре с лишком года, это стало вдруг так важно для вас, мадам?

- Добиваться правды никогда не поздно, Андрей Иннокентьевич.

- К чему? Есть ли в этом смысл? Я отвечу вам, Анна Ильинична, отвечу честно и прямо: да, возможно, такое обещание Раднецкий получил. И, возможно, тот, кто обещал ему, обманул его. Но, во-первых, то был не я, уверяю вас; я не навещал арестованного в тюрьме ни разу, после того, как он был схвачен, - я свое дело сделал, поймав его. И, во-вторых, я не военный следователь и не тюремщик, я штатское лицо, чиновник; задавать вопросы, подобные вашим, мадам, нужно не мне, а тем, кто вел дело Раднецкого и допрашивал его в Петропавловке.

- Тогда, Андрей Иннокентьевич, почему этот разговор заставляет вас нервничать? – воскликнула Аня. - Я догадываюсь, почему. Именно вы предложили ведущим дело Раднецкого сыграть на его чувствах к сыну, сообщить о смерти Коли и предложить убитому горем отцу подписать признание в обмен на обещание, что ему разрешат присутствовать на похоронах мальчика.

- Вы неплохо меня изучили, мадам, - холодно усмехнулся ее муж. – Но вы ошибаетесь. Я отнюдь не нервничаю. С чего бы? Кто такой Раднецкий? Где он? Что он? Он остался далеко в прошлом; и моем, Анна Ильинична, и вашем. Я особенно подчеркиваю последние два слова, и вы должны понимать, почему.

Аня прекрасно понимала; но сейчас это не могло остановить ее. Как не могло не хлынуть в ее душу облегчение, когда муж произнес: «Раднецкий остался в прошлом». Будь он мертв, Андрей Иннокентьевич сказал бы об этом.

- Ответьте мне на один вопрос, всего на один: вы замешаны в обмане Раднецкого? – спросила она.

Он молча прошелся по комнате, придвинул один из отодвинутых стульев к столу, смахнул невидимую пылинку с портьеры. Наконец, ответил:

- Я, действительно, дал такой совет тому, кто вел дело, в день смерти Коли. Его величество требовал от следствия результатов, и немедленно, а Раднецкий отказывался от каких-либо показаний. Неплохо изучив его, я подумал, что смерть сына может потрясти его так, что на него будет легче надавить… Да, Анна Ильинична, мы живем не во времена Петра Великого или Анны Иоанновны, и не пытаем преступников, иначе Раднецкий сознался бы во всем уже в день поимки.

- И вы, конечно, очень расстроены этим, и придумываете способы мучить попавших к вам в руки иначе! – с негодованием сказала Аня.

- Повторяю, я всего лишь выступил conseiller*. Арестованный вовсе не находился в моих руках, я не виделся с ним ни разу в тюрьме. И, последовали ли следователи моему совету или нет, мне неизвестно. Вполне возможно, что Раднецкий увидел в смерти сына божью кару за свои преступления, и сознался поэтому.

- О, несомненно! - с сарказмом произнесла она. Гнев душил ее. Такой низости от мужа она не ожидала. – Только раскаяние его почему-то длилось недолго, ведь, как только он понял, что обманут, он отказался от своих показаний, устроил бунт. Мне известно достаточно: например, что его продержали в карцере до самого дня казни. И, в утро исполнения приговора, подмешали ему успокоительное… Это ведь правда? Правда?!

- Вы чересчур возбуждены, мадам, и едва ли мы сможем продолжать этот разговор, - резко прервал ее муж. - Он больше похож на допрос, а я отнюдь не преступник, чтоб ему подвергаться. Не знаю, откуда вы почерпнули ваши сведения, - но вам стоило бы, перед тем, как бросаться в меня этими обвинениями, хорошо подумать. Повторяю: я не был тюремщиком Раднецкого, и не знаю ничего о бунтах, карцерах и лекарствах. Не делайте из меня мальчика для битья, у вас это не получится. Если же вы вдруг решили стать столь рьяной защитницей убийцы и шпиона, приговоренного к пожизненному заключению, подайте прошение на имя государя, - пусть его величество рассмотрит его. Но имейте в виду: ни вам, ни мне сие невыгодно. Подумайте о чести семьи, о будущем вашей дочери, наконец, - и очнитесь.

- О, нет! Очнулась я как раз сейчас, а до этого спала! – закричала Аня. – И прекрасно понимаю, чего вы боитесь: получив за поимку Раднецкого титул барона и медаль, вы трепещете, что потеряете все это, коли он окажется невиновным!

Румяные щеки Андрея Иннокеньтевича непривычно пошли пятнами. Но сказал он отчетливо и негромко, как всегда:

- Он никогда не окажется невиновным, мадам. И вы никогда не сможете доказать, что он не шпион и не убийца. Сейчас у вас истерика. Выпейте воды и успокойтесь. Я устал и иду к себе. Дикси*. Спокойной ночи, мадам. – И он вышел из гостиной.



«Андрей! Как давно я не писала тебе! Открыла дневник – и прошлое вновь овладело мною. Вот последняя запись: накануне моего венчания с Нащокиным. То было прощание с юностью, с надеждами, с любовью… Написано скупо, и потому особенно пронзительно. С трудом вспоминаю свои тогдашние чувства, и кажется, что их уже не было в то время, - я была куклой в чужих руках и двигалась и говорила, как марионетка.

Оказывается, я соскучилась по моему дневнику и даже по тебе, Андрей, мой единственный наперсник. Подскажи, помоги, что делать? О, эта встреча с Ольгой, она вывернула мне душу наизнанку!

А мой муж! Он не отрицает, что «посоветовал». Как же я ошибалась в нем! Человек чести никогда не пошел бы на такую гнусность, ему бы и в голову не пришло таким образом вынудить подписать признание потрясенного смертью сына отца!

Однако не только это терзает меня. Раз Ольга не солгала относительно того, почему Р. написал признание, то ее слова, что он не убийца, тоже, скорее всего, правда. Я вспоминаю, как нашла в доме на Фонтанке составленные Р-м схемы с именами предполагаемых убийц, и думаю: зачем ему было заниматься этим, коли убил он? Почему-то раньше эта мысль не приходила мне в голову.

Кстати, в одной из схем было имя моего мужа… Содрогаюсь от тяжких подозрений, но не могу не признаться себе, что Нащокин, с его хладнокровием и способностью идти по головам, вполне мог решиться на убийство, ежели ему то было выгодно.

Я достала из ящика стола и поставила перед собою портрет Коли. Мальчик, как живой, смотрит на меня с него. Глаза его укоряют меня за то, что я поверила в виновность его папы… И требуют справедливости и возмездия истинным преступникам.

Коля, милый Коля, обещаю тебе: я найду их! Я разоблачу злодеев и помогу спасти твоего отца. Во что бы то ни стало!

Что делать мне прежде всего? Я уже решила. Я должна найти Ольгу и поговорить с нею. Возможно, она сказала мне не всё, возможно, есть еще что-то, чего я не знаю… Не могу сидеть, сложа руки! Завтра же пойду на Итальянскую. И пусть увидит меня, кто хочет, хоть сам Андрей Иннокентьевич, - мне все равно. Я должна узнать всю правду! И не остановлюсь, пока не доберусь до истины.

Анна».



*Мадемуазель Лион, не давайте больше Соне птифуров. Она уже съела десять. У нее заболит животик.

* Сонечка обожает пирожные, я ничего не могу поделать, мадам.

*conseiller - советчик

*Дикси (лат). - dixi — я сказал, я высказался



2.

- Не думала, что вы придете.

- Я говорила с мужем. Он подтвердил ваши слова, и я пришла.

Ольга, растерянно и жалко улыбаясь, освободила стул, стоявший около маленького окошка, от каких-то сваленных на него вещей, и показала на него Ане:

- Садитесь, прошу вас.

Аня с сомнением посмотрела на это трехногое убожество: вместо четвертой ножки, для устойчивости, была подложена толстая пачка старых пожелтевших газет.

Аня села осторожно и на самый краешек, и удивилась, что сооружение оказалось довольно удобным и устойчивым.

Ольга опустилась на узкую, неприбранную дощатую кровать; хозяйку и ее гостью разделяло расстояние вытянутой руки. За исключением маленькой облупившейся тумбочки около кровати, то была вся мебель в комнате: да тут и не поместилось бы больше ничего. Комнатушка была крохотная, а окошко выходило на внутренний двор-колодец, темный и мрачный. На тумбочке стояли грязная чашка с остатками, вероятно, чаю, и пустая бутылка водки, на которую Ольга посмотрела с тоской, - то ли желая спрятать и понимая, что уже поздно, то ли сожалея, что нельзя опохмелиться.

Она была одета неряшливо, в какой-то застиранный халат, а босые ноги прятала под его полы. Лицо ее было опухшим, под глазами тяжело набрякли мешки.

- Как вы меня нашли? – спросила она.

- Я была на Итальянской, - сказала Аня. – И узнала, что заведение больше вам не принадлежит. Одна из девиц сказала, что вы живете в доме купца Ряпушкина здесь, у Вознесенского моста. – На каждое ее слово Ольга кивала, как бы соглашаясь.

- Может, вы чаю хотите? Или кофе? – спросила она. – Я попрошу внизу, у хозяйки, она принесёт.

- Нет, не надо, благодарю вас. Скажите лучше, как получилось, что вы перестали быть хозяйкой борделя?

Ольга заерзала на кровати.

- Я продала заведение, - наконец, сказала она. – Пришлось… Впрочем, я и сама давно хотела покончить с этим.

- Вы, вероятно, должны были получить за это хорошие деньги, - произнесла Аня, вновь оглядывая комнатушку.

- Увы, Анна Ильинична. Меня вынудили продать. – («Не Нащокин ли?» - мелькнуло у Ани). - И денег я получила вот, - она показала кукиш. – Конечно, у меня были кое-какие сбережения на черный день. Но они быстро иссякли… – Аня посмотрела со значением на бутылку водки. – Петербург – город дорогой.

- О, да. Но вы могли уехать отсюда. Куда-нибудь в деревню, например.

- Я не могу уехать, Анна Ильинична. Я под надзором полиции, как неблагонадежная, - это раз. И из-за Сергея – это два.

Аня быстро наклонилась к ней; теперь их лица почти соприкасались.

- Расскажите, откуда вам стало известно о том, что происходило в тюрьме с Раднецким.

- Ах, это… Однажды, - бордель был еще мой, - к нам пришел один господин, оказавшийся военным следователем. У него было что-то с женой, какой-то разлад, он пил беспробудно и провел у нас целых два дня. Он похвастался, что вел дело Раднецкого, и тут я приказала своим девушкам обслужить его по высшему разряду… Они его разговорили и выудили из него все сведения.

- Вот как, – сказала Аня. – Но, может, он все это придумал? Для хвастовства?

- Едва ли он мог солгать. В таком состоянии придумать такие подробности… Да и какое там хвастовство. Он сказал, например, что Раднецкий, когда понял, что его обманули, и что ему не дадут проститься с сыном, - накинулся на него, повалил на пол со стула и едва не свернул ему шею. Пятеро солдат еле-еле оттащили Сергея, он сопротивлялся отчаянно, хоть и был закован. Его избили и посадили в карцер на одну воду, даже хлеба не давали.

- О, боже, - содрогнувшись, прошептала Аня. Они смотрели друг на друга, она и Ольга, и Аня чувствовала, что они обе испытывают одно и то же.

- Я виновата страшно за то, что произошло с Сергеем, - сказала Ольга. – Эта бутылка… Вы смотрите на нее… Да, Анна Ильинична, я пью. Сейчас уже не так, честное слово, - а раньше… Совесть. Знаете, как она грызет? Только водка помогала, притупляла это. Зато я хорошо теперь по-русски говорю, да? Совместные выпивки с… разными людьми помогают быстрее освоить речь, - она грустно усмехнулась.

- Почему вы обратились ко мне за помощью? – спросила Аня.

– Я скажу. Знаете, как часто мне хотелось написать государю, всё ему рассказать? Но до него бы не дошло мое послание. Никогда. Я – ничтожество. Бывшая хозяйка публичного дома. Я под надзором полиции. А вы… Вы – баронесса, вы приняты при дворе. Вы могли бы добраться до императора… И вы любили Сергея. Не качайте головой, я знаю. Я видела вас, когда говорила с ним в том доме. Вы стояли за дверью. Знаете, я ревновала вас к нему. Потому сказала ему, что он вернется ко мне, что вы – просто его прихоть, развлечение. Я хотела сделать вам больно. Потому что поняла: он любит вас по-настоящему… Простите меня. Я была намеренно жестока.

Аня почувствовала, как слезы подступают к глазам. Он любил ее! А она… Нет, не Ольга виновна в том, что Раднецкий томится в тюрьме, - а только она, Аня!

- Знаете, - продолжала Ольга глухо, - я любила его больше, чем мужчину. Я любила его еще и как мать. Он был всем для меня, - правда, я поняла это, когда было уже поздно… Он был необыкновенным человеком. Благородным и добрым, - таких уже почти нет на свете. Больше всего на свете он не терпел ложь и предательство, - а я предала его и оболгала.

«Она говорит: «был…» Но он жив, жив!!»

Аня резко встала.

- Не смейте хоронить его! – воскликнула она. – И не нужно взваливать всю вину на себя! Я указала жандармам и Нащокину дом на Фонтанке, где он скрывался. И это из-за моей неосторожности его схватили в доме генеральши Лисицыной, когда он пробрался туда, чтобы увидеть сына! Я виновна куда больше, чем вы!

Ольга вдруг улыбнулась.

- Я рада, что вы так защищаете его, Анна Ильинична. Значит, вы все еще его любите. Не отрицайте, это так очевидно! И, я знаю, вы сможете помочь ему.

- Я сделаю все, что в моих силах, - сказала Аня. - Но не знаю, с чего начать. Сергея обвинили в смерти жены и в том, что он шпион; знаете ли вы, как умерла его жена?

- Нет.

Аня снова села и рассказала Ольге то, что когда-то ей самой поведал Нащокин. Ольга жадно слушала.

- Так, значит, кто-то был в кабинете Сергея, и этот кто-то убил Ирэн, - сказала она, когда Аня закончила. – У вас есть предположения, кто бы это мог быть?

- Ни малейших. Но ясно одно: этот кто-то каким-то образом узнал шифр к сейфу, иначе как бы он мог достать конверт с документом? Может, кто-то из слуг подглядел за Раднецким, когда тот отпирал или запирал сейф?

- Не думаю, - покачала головой Ольга. – Сергей был очень осторожен, тем более с такими важными документами и их хранением. Он никого не подпустил бы близко к сейфу, когда набирал шифр.

- Выходит, мы в тупике, - тяжело вздохнула Аня. – Притом, что в тот вечер дом Раднецкого был полон народу, любой может оказаться под подозрением… Быть может, будет легче понять, кто подложил конверт под ковер вам, Ольга?

- Я долго размышляла над этим, Анна Ильинична, - промолвила та. – Поверьте, очень много и очень долго! Могу сделать два предположения: или это была одна из моих девушек, которая была пособницей шпионов, или…

- Или?

- Что это сделал сам господин Нащокин, когда пришел с обыском. Или кто-то из его людей.

Аня молча кивнула. Она и сама об этом думала. Андрей Иннокентьевич мог. Мог!

- Кажется, мы и здесь в тупике, - сказала, наконец, она.

- Кажется, да, - согласилась Ольга. И снова две женщины смотрели друг на друга задумчиво и тревожно.

Вдруг за дверью раздались тяжелые шаги, и в нее постучали, - громко и требовательно.

- Кто там? – удивленно спросила Аня. – Вы кого-то ждете?

- Это… это… – суетливо встала Ольга. – Это ко мне… Сейчас. – Она прошлепала к двери и открыла ее. На пороге стоял очень высокий и толстый, почти квадратный, человек в засаленном картузе и в длинной поддевке из дешевого сукна. В одной руке у него был сложенный кнут, в другой – две бутылки водки. Аня не узнала его, а он, кажется, сразу, и уставился на нее с угрюмым удивлением. Черты лица у него были грубые, какие-то обезьяньи, лоб низкий, челюсть тяжелая.

- Это Гуго, - сказала Ольга, пропуская его. – Вы уж не помните? Он был моим кучером, он и теперь при борделе остался. А меня вот не забыл, навещает иногда…

Гуго произнес что-то по-немецки, голос у него был хриплый и низкий. Ольга ответила ему быстро, тремя словами; он со стуком выставил бутылки на тумбочку, бросил еще один тяжелый, подозрительный взгляд на гостью бывшей хозяйки и ушел, едва протиснувшись в узкую дверь. Шаги его прогрохотали по коридору и стихли. Ольга, все так же суетливо, спрятала водку в тумбочку и села.

- Это… ко мне вечером должны придти гости, - сказала она, смущенно отводя глаза. – Именины тут у одного знакомого… Вы не подумайте, закуска будет, посидим тихо…

«Ну, что она врет? – с каким-то тягостным чувством подумала Аня. – Какие гости в таком… склепе?»

- Знаете, что, - произнесла она, возвращаясь к прерванному разговору, - должна приехать моя сестра, Алина, - она вкратце рассказала о странном поведении Алины после убийства Ирэн, об ее исчезновении из дома в день казни Раднецкого. Ольга напряженно слушала. – Мне всегда казалось, что ей что-то известно. Я надавлю на нее и заставлю сознаться. И еще есть Тати. Тати тоже вела себя странно, об этом и Нащокин говорил. Сначала вроде как ничего не видела и не слышала, затем вдруг сделала признание, что видела, как Раднецкий душил жену…

- Она лжет, - сказала Ольга. – Это очевидно.

- Или ее заставили солгать, - возразила Аня. – Она иногда выглядит такой запуганной, хотя я обращаюсь с нею очень хорошо.

- В любом случае, - произнесла Ольга, - у вас уже есть наметки, и я очень рада. Давайте-ка и я схожу на Итальянскую, поговорю там тоже кое с кем. Я так долго сидела, сложа руки, но встреча с вами вселила в меня надежду. Быть может, и мне удастся что-нибудь выяснить…

- Да, если мы начнем искать с двух сторон, мы быстрее распутаем этот клубок. Но извините. Мне нужно возвращаться домой, - встала Аня. - Соня ждет меня.

- У вас чудесная дочка! – сказала Ольга. – Она станет настоящей красавицей.

- Знали бы вы, какая эта красавица упрямая и капризная, - улыбнулась Аня.

- Ваш муж… любит ее?

Улыбка исчезла с лица Ани.

- Едва ли он вообще способен на это чувство, - произнесла она. – Но, поверьте, ей хватает любви. Я даю ей все, что могу.

Ольга смотрела на нее, и Аня ощущала, как полно они понимают друг друга.

- Я пойду, - сказала она снова.

- Прошу вас, Анна Ильинична, если у вас будут новости, дайте мне знать, - умоляюще сложила руки Ольга.

- И вы мне тоже.

- Обязательно! Когда приезжает ваша сестра?

- Я жду ее через несколько дней.

- Давайте встретимся тогда через неделю. Это будет, кажется, суббота?

- Да, суббота. Где мы встретимся?

- Если вас не затруднит, - здесь, на Вознесенском мосту.

- Нисколько не затруднит. Во сколько?

- В полдень.

- Очень хорошо, - кивнула Аня. – Я приду.

- Дай бог, чтоб у нас были уже какие-то новости! – горячо воскликнула Ольга.

- Дай бог, - повторила Аня – и вышла.



Когда Аня сказала Ольге, что надавит на Алину и заставит все рассказать, она не преувеличивала. Чем надавить, она знала, - как знала и то, что именно подействует на Алину.

За эти четыре года младшая Анина сестра сильно изменилась. Прошло время, когда она почти во всем подчинялась матери; теперь она сама третировала Марью Андреевну и сделалась почти домашним деспотом, сладить с которым мог только отец, - и то, когда тиранство дочери становилось совсем уж невыносимым и выводило обычно благодушного Илью Ивановича из себя.

Марья Андреевна смирилась и покорилась Алине; она и внешне сильно сдала за эти четыре года: поседела, лицо ее покрылось морщинами, а тело как-то начало врастать в землю.

Алина целый год после казни Раднецкого говорила о монастыре, и даже чуть не серьезно туда собиралась. Но уговоры матери и отца, а, может, и что-то другое, изменили постепенно ее планы, и монастырь отпал сам собой. Ровно через год после свадьбы Ани с Нащокиным Марья Андреевна вновь привезла повзрослевшую Алину в Петербург с новыми надеждами, - и даже еще более грандиозными, нежели прежде.

Ведь Аня стала баронессой, - и теперь менее чем за генерала, графа или князя Алину выдавать было никак нельзя, - на это гордость Марьи Андреевна никогда бы не склонилась. Впрочем, амбиции маменьки были более чем оправданы: за год Алина чудесно похорошела, а перенесенные ею испытания наложили на ее прежде безмятежную красоту отпечаток легкого трагизма, обычно лишь изображаемый и так идущий молодым барышням на выданье.

Все завертелось, как и в прошлом году; Льветарисна вновь предложила лучших женихов для своей любимицы, и все было прекрасно и замечательно… И тут Алина сделала весьма опрометчивый и безрассудный шаг, которого никто не ждал от нее, - но которого, по ее изменившемуся характеру, ожидать бы и стоило.

Она сбежала из дома генеральши Лисицыной с каким-то безродным гвардейским подпоручиком, для женитьбы с ним вопреки воле родителей. Можно представить себе отчаяние и заламывание рук Марьи Андреевны, ужас Льветарисны, изумление и потрясение Ани…

Спас положение ни кто иной, как Андрей Иннокентьевич. Он действовал через какие-то свои каналы и, к счастью, беглецов нашли и перехватили чрезвычайно быстро, до того, как случилось худшее. Впрочем, Алина уже и сама раскаивалась в своем побеге; гвардеец очень быстро передумал жениться, узнав, что у его возлюбленной приданого почти нет, а он рассчитывал, помимо красоты жены, еще и на приличную сумму денег в дополнение к оной.

Алину тотчас отправили на Большую Морскую, а на следующий день Марья Андреевна и она отбыли в Шмахтинку. При подпоручике же люди Нащокина нашли Алинины письма, весьма нежного содержания, которые Андрей Иннокентьевич не стал отдавать свояченице или Марье Андреевне, а оставил себе, и запер, как узнала Аня, в свой кабинетный сейф, - муж вообще был очень скрупулезен в отношении документов и сохранял самые незначительные бумаги. А негодяя-подпоручика и двух помогавших ему друзей из столицы перевели на юг, на Кавказ, каким-то образом и им связав языки.

До Ильи Ивановича слухи об авантюре младшей дочери так и не докатились; все осталось в строжайшей тайне, и никто не узнал о происшествии с Алиной.

Марья Андреевна привозила дочь в Петербург еще дважды с тех пор, и оба раза безрезультатно. Вроде и желающие жениться вились вокруг красавицы-Алины, липли, как мухи к меду; а толку не было. Алина капризничала и выступала, почти как гоголевская Агафья Тихоновна, с претензиями к женихам.

И вот маменька должна была приехать с нею снова. На этот раз объектом охоты являлся немолодой, но чрезвычайно богатый генерал, бывший в большом фаворе при дворе.

Аня, которую эти ежегодные смотрины женихов раздражали обыкновенно, - ибо ей приходилось, во-первых, навещать маменьку и сестру в доме Льветарисны, где они по-прежнему останавливались; во-вторых, выслушивать длинные нудные сентенции Марьи Андреевны; и, в-третьих, терпеливо сносить выходки Алины, - в этот раз очень ждала приезда родных.

Уже через день после встречи Ани с Ольгой, в дом Нащокина пришло сообщение от генеральши Лисицыной, что Марья Андреевна с Алиной прибыли. Соня немного приболела, и потому Ане пришлось дожидаться, когда маменька с сестрой навестят ее сами, что они и изволили сделать, правда, лишь через два дня. С ними была и генеральша.

Встреча прошла, как всегда, довольно холодно и скованно. Они почти церемонно расцеловались, затем приехавшие дамы слегка поахали над Соней, которая так уже выросла. Доктор велел несколько дней провести Аниной дочери в постели. Гостьи подарили ей подарок от дедушки – вырезанную им из дерева и расписанную красками кошечку. Льветарисна привезла Соне два новых платья и начала их показывать, а Аня прошла вместе с маменькой и Алиной в гостиную.

Аня нашла, что Алина еще больше похорошела, а Марья Андреевна, наоборот, подурнела. Обе были сильно не в духе, едва смотрели друг на друга и цедили слова; вероятно, снова были в ссоре из-за чего-нибудь.

Аня спросила о папеньке и новостях из Шмахтинки и, получив короткие ответы, что в имении все хорошо, и Илья Иваныч здоров и шлет привет, замолчала. При Марье Андреевне она не могла заговорить с Алиной о том, что было так важно для нее.

Неожиданно маменька поднялась и вышла, кинув на ходу, что у нее срочное дело к Елизавете Борисовне. Аня тотчас решила начать разговор и ударить прямо в лоб.

- Алина, помнишь ли ты смерть графини Ирины Раднецкой? – спросила она.

Сестра так и подскочила на диване, на котором сидела. Молочная бледность залила ее щеки.

- О чем ты?.. Почему ты спрашиваешь? – залепетала она, нервно оглядываясь на двери.

- Ты знаешь, о чем, - таинственно, как будто ей что-то было известно, промолвила Аня. – Помнишь, как мы беседовали об этом, и ты сказала, что граф Раднецкий невиновен в смерти жены? А еще ты спрашивала, могу ли я убить кого-то, и о том, очень ли низко навести подозрение на невинного…

Алина с трудом обрела хладнокровие и пожала плечами:

- Может, я что-то и говорила, уж не помню. Столько лет прошло.

- Да неужели? А вот я уверена, что всё ты помнишь, просто сказать правду не хочешь.

- Пусть и так. Да, не хочу. И не скажу. И не приставай ко мне больше, у меня и без тебя голова болит.

Собственно, ничего другого от сестры Аня и не ждала. Ей, конечно, не хотелось давить на Алину, но иного выхода не было.

- Ах, голова, - с притворным сочувствием промолвила она. – Бедняжка. В Петербурге у всех почему-то она болит, говорят, атмосфера здесь такая, гнилая. Ну, значит, свежий деревенский воздух будет тебе весьма полезен, Алиночка, и я рада, что смогу тебе помочь поскорей уехать отсюда обратно в Шмахтинку.

- Не понимаю, - сказала Алина, с подозрением щуря большие зеленоватые глаза на сестру. – Это ты о чем?

- О том, что я нынче же напишу папе, и он тебя обратно в деревню вызовет. И надолго. И больше уж ты никого тиранить и никому дерзить не посмеешь. Будешь вести себя тише воды, ниже травы.

- Что за чушь! – вскрикнула Алина. – Папа меня никуда не вызовет!

- Да неужели? Думаешь, он сквозь пальцы посмотрит на твой побег с подпоручиком? Вот не думаю.

- Ты хочешь… – снова побледнела Алина. – Нет, ты не посмеешь! Да папа тебе и не поверит!

- Поверит, коли твои записки нежные к этому авантюристу увидит. А я уж их приложу к своему письму, и непременно, - нажимала Аня. – Попрошу Андрея Иннокентьевича, он мне их отдаст.

Алина вскочила.

- Нет! Ты не сможешь так со мной поступить! И за что?? Что я тебе сделала?

- Например, за то, что ты рассказала Нащокину о письме Раднецкого ко мне, - сказала Аня. – Помнишь, то письмо, где граф просил меня о встрече на маскараде?

- Но… но я никому об том письме не говорила! – растерянно воскликнула Алина. – Это была не я! Не я!

- А кто? Только ты читала его и знала его содержание.

- Значит, еще кто-то читал! Это не я, богом клянусь!

Аня вдруг поверила ей; но это не меняло ее намеренья выжать из сестры всю правду.

- Ну, хорошо, - произнесла она, - пусть это была не ты. Но все равно, ты ведешь себя отвратительно, третируешь мать, меня и даже столь любящую тебя Льветарисну. Пора положить этому конец. Когда папа узнает о твоих похождениях, он примет меры. Ты его знаешь: он очень добрый, но, если выйдет из себя…

Алина в отчаянии кусала губы.

- И что ты хочешь? – наконец, спросила она.

- Правды. Что тебе известно о смерти Ирины Раднецкой? Говори.

Сестра обессилено опустилась обратно на диван. Лицо ее как-то вдруг постарело и стало очень похоже на материнское. «Она будет выглядеть так же лет через пятнадцать», - подумалось Ане.

- Я… я скажу тебе, - медленно сказала Алина. – Но вряд ли это тебе понравится, Анечка… Это была я.

Она замолчала, и Ане вдруг стало жутко от этого молчания.

- Что – ты была? – наконец, не выдержала она. – Продолжай.

По лицу Алины скользнула странная улыбка.

- Это я… Я убила графиню Раднецкую, - прошептала она. Аня вздрогнула.

- Что ты сказала? – тоже шепотом спросила она. – Алина… Ты шутишь?

- Нет, - голос сестры стал тверже. – Я убила. Я пробралась в спальню и задушила графиню подушкой. Да, я, я одна!

- Алина, опомнись. За что? За что ты убила ее? У тебя не было повода…

- Был! Графиня меня за волосы таскала и обещала, что у меня не будет женихов, потому что я целовалась с ее мужем. За это я ее и убила!

- Ты не могла…

- Могла! И сделала! – истерично закричала вдруг Алина, вскакивая. – И не думай, что никто не знает! Государь знает! Я ему призналась!

- О, боже! Но когда?.. Как? – ахнула Аня.

- В тот день, когда казнили Раднецкого. Я пошла в Зимний и добилась встречи с императором. Я не могла допустить, чтоб Раднецкого казнили за то, что он не делал… Я во всем призналась государю. Он спрашивал подробности… Но мне стало дурно. Я упала на колени и умоляла только об одном: чтоб Раднецкого не повесили. И тогда император при мне написал бумагу, в которой заменял смертную казнь на пожизненное заключение. А потом отдал ее своему адъютанту, а я потеряла сознание… Когда я пришла в себя, государя уже не было в зале, а меня проводили до дома Льветарисны… Вот и все.

«Вот где она была в тот день! И вот почему его величество пощадил жизнь Сергея!» - подумала Аня. Признание сестры на многое открывало глаза. Кроме одного: Аня не верила, что Алина могла убить. Это было свыше понимания. «И ведь Нащокин же сказал, что Ирину убили из-за того, что она что-то видела в кабинете Раднецкого! Ее оглушили там, перенесли в спальню и задушили. То был немецкий шпион… или шпионы. Алина врет! Врет! Но зачем? Почему??»

- Я тебе не верю, - сказала она. – Алина, успокойся, сядь. Я знаю, что ты не убивала. Скажи, зачем ты говоришь неправду? Зачем оговариваешь себя?

- Ты мне не веришь? – как будто растерялась сестра, но тут же вновь пришла в ярость и закричала с еще большим остервенением: - Думай, что хочешь! Я убила! Я одна!

- Алина, что ты?.. Кого ты убила? – послышался испуганный голос. То была Марья Андреевна; она застыла в дверях, бледная как платок.

- Я убила графиню Раднецкую, - почти по слогам, четко выговаривая слова и тяжело глядя на мать, ответила Алина. – Да, маменька! Я убийца! И я призналась в этом государю.

- О, господи, - только и выговорила Марья Андреевна; она хотела перекреститься, но рука ее бессильно упала. – Алина… Зачем ты это?..

- Зачем?! Вам ли не знать! – закричала ее дочь, едва не топая ногами, в страшной ярости.

- Мне?.. Что я могу знать?..

- Всё! Всё! Это из-за вас! Вы виноваты!

- В чем, Алина? В чем? – лепетала, все более пугаясь, Марья Андреевна.

- Вы знаете! Не притворяйтесь! – набросилась на нее дочь. - Вы знаете, кто убил графиню Раднецкую! Прекрасно знаете!

В открытых дверях между тем появились Льветарисна и Тати; за ними выглядывали лица других слуг, изумленные и напуганные криками Алины.

- Алина, умоляю, перестань, - бормотала Марья Андреевна. – Доченька, ты не в себе…

- Что здесь происходит? – воскликнула генеральша, вступая в комнату. – Алиночка, девочка, что с тобой?

- Оставьте меня все! – завизжала Алина, окончательно теряя самообладание. – Ненавижу! Всех вас ненавижу! - И она выскочила из гостиной, оттолкнув Льветарисну, рыдая в голос.

- Марья Андревна, да что ж такое? – спросила генеральша; но той сделалось дурно, и она без чувств упала на диван, на котором до того сидела ее дочь…



Алина выбежала из дома Нащокина и побежала куда глаза глядят; генеральша Лисицына бросилась за нею. Аня же осталась с маменькой, которая постепенно, благодаря стараниям заботливой Тати, пришла в себя.

- Я хочу поговорить с тобою, Анна, - сказала Марья Андреевна, обретя наконец некое присутствие духа.

- Тати, ты можешь быть свободна, - обратилась к горничной Аня. Та присела и вышла, плотно прикрыв двери. – Да, Марья Андреевна, я вас слушаю.

- Это… об Алине, - начала маменька. – Теперь я понимаю многое… Почему она вела себя так. Почему так ко мне относилась с того времени… Почему меня разлюбила. И почему сказала, что она убийца.

- Она ведь не убивала графиню? Это неправда? – спросила Аня.

- Конечно, нет. Но она видела меня в спальне Ирины Раднецкой… Поэтому наговорила на себя.

- Вы? – изумилась Аня. – Вы… были там тем вечером?

- Да. Увы… – горько вздохнула Марья Андреевна. – И, я уверена, Алина меня видела и решила, что это я убила графиню.

- Что вы там делали?

- Сама не знаю. Я пошла туда, чтобы поговорить с Ириной Павловной… Алина была в отчаянии из-за Янковского на том балу, сказала, что он не хочет жениться на ней. И что виновата графиня Раднецкая. Я хотела защитить свою дочь, сказать графине, что не позволю разрушить счастье Алины… Как-то так. Поэтому я пошла. Но графиня спала… А, может, уже и нет, - Марья Андреевна криво усмехнулась. – Я помню: она лежала на боку, отвернувшись от меня, накрытая по шею одеялом. Я позвала ее, но она не откликнулась. Я заметила лауданум на ночном столике, и поняла, что она приняла снотворное, - я ведь и сама его сейчас употребляю, у меня из-за Алины постоянная бессонница… Тогда я хотела уйти, но увидела на ковре у изголовья подушку, подняла ее и положила рядом с головою графини…

«Наверное, именно тогда Алина увидела ее! – поняла Аня. – И, когда на другой день стало известно, что Ирина была задушена, Алина решила, что это маменька!»

- Вот и все, - закончила Марья Андреевна. – Богом клянусь, я тотчас вышла и вернулась на бал. Еще удивилась, что Алины как будто нет в зале, но затем она появилась, снова танцевала… У нее было странное лицо, я помню как сейчас… Она меня видела в спальне, Анна; у меня нет сомнений.

- Вам надо поговорить с Алиной и все ей рассказать! – с жаром сказала Аня. – Столько лет она подозревает вас… Мучает вас и себя… Это ужасно и несправедливо! Но я знаю, что вы невиновны, Марья Андреевна. Я тоже поговорю с Алиной, мы все ей объясним!

- Если б я знала раньше о ее подозрениях… – прошептала маменька. – А она молчала! Да еще и императору призналась! Если он поверил ей, и даже помиловал Раднецкого, - почему не велел арестовать Алину?

«Потому что знал, что Ирэн убил шпион, - подумала Аня. – Что Алина не могла этого сделать… Он понял, что она взяла чужую вину на себя и, наверное, решил, что она старается спасти Раднецкого, потому что влюблена в него!»

- Я думаю, его величество понял, что Алина не виновна. И ведь это так и есть: она хотела вас защитить. Она вас любит, - промолвила Аня. – Когда вы объяснитесь, все станет, как прежде.

- Ах, если бы… – вздохнула Марья Андреевна, вставая. – Но мне нужно идти, Анна. Куда побежала Алина? Догонит ли ее Елизавета Борисовна?

- Непременно догонит, - уверенно произнесла Аня. – Я полагаю, они обе уже на Большой Морской.

- Знаешь, сегодня я уже не смогу ничего рассказать Алиночке… У меня нет сил. Но завтра объяснюсь с ней обязательно.

- Я приеду утром, если Соне, даст Бог, станет легче, - обещала Аня. – И мы обе поговорим с ней.

- Ты очень добра, - бледно улыбнулась Марья Андреевна, - и, уезжая, обняла и поцеловала Аню в щеку гораздо горячее, чем обычно, - пожалуй, так, как обнимала и целовала, когда была невестой Аниного отца…



«Андрей!

Сегодня мне снился сон, и я хочу записать его… Ты знаешь: в прошлом году я была в монастыре, молилась, чтобы Господь послал мне сына. И вот мне снилась та дорога, которая ведет от него, через поля, - красивая дорога.

Мне снится, что я не еду по ней, а иду, совсем одна. А навстречу мне старая сгорбленная цыганка в лохмотьях, из-под платка седые космы вылезают. И она меня спрашивает: хочешь, барыня, тебе погадаю? Я отвечаю: скажи мне одно: будет ли у меня сын.

Цыганка говорит: дай руку. Я даю. Она смотрит на мою ладонь и произносит: ты замужем. Я улыбаюсь: конечно, замужем, вот кольцо на правой руке!

А она отвечает: я вижу рядом с тобой двух мужчин, - один справа стоит, он тебе на палец кольцо надел, он живой; а второй слева, он тебя не отпускает, за левую руку держит, и он мертвый.

Улыбка застревает на моих губах, я понимаю, кто меня держит… А цыганка продолжает: вижу еще двух мальчиков. Один твой сын, второй нет, но ты его любишь, как родного. Ты печалишься о них и льешь слезы; но не грусти, оба они на небесах, им хорошо, и они там вместе.

А еще ты спрашиваешь, будет ли у тебя сын? От того, кто справа от тебя, - не жди. А, если от мертвого не побоишься родить, который слева, - будет.

Я хочу дать ей денег, роюсь в ридикюле… И почему-то достаю портрет Коли. Протягиваю его цыганке, она берет его… и вдруг лохмотья и седые космы с платком как будто спадают, цыганка выпрямляется… и я вижу перед собою Сергея. Он смотрит на меня, как тогда, в день ареста, с невыразимым презрением, и произносит: «Мне противно прикасаться к этой женщине». (Он часто снится мне с этим выражением на лице и говорит эту фразу).

Он отступает от меня, я протягиваю к нему руки, молю простить меня… А он тает на моих глазах и исчезает, наконец, совсем…

Я проснулась с каким-то необычайным чувством; на сердце и тяжело, и, в то же время, нет ощущения ужаса, какое остается после кошмара… Что-то близится, что-то грядет. Хорошее ли, плохое ли?

Почему цыганка сказала про мертвеца? Раднецкий жив, жив! Сердце не обманывает меня, я уверена в этом! И я помогу ему, во что бы то ни стало!

Расследование мое продолжается. От Алины я ничего не узнала; теперь очередь за Тати, я съезжу к маменьке с Алиной и приступлю после к ней.

Соне, вроде бы, легче, поэтому я оставляю ее и уезжаю на Большую Морскую… Внизу какой-то шум; кажется, слышится голос Льветарисны. Что такое?

Господь всемогущий! Марья Андреевна ночью скончалась!

Анна».



3.

«Марья Андреевна умерла от слишком большой дозы лауданума. Врач сказал: ошиблась, накапала больше положенного. По состоянию ее в тот день, несчастная женщина вполне могла сделать это.

Она так и не объяснилась с Алиной, я рассказала сестре всё сама. Если б ты знал, как Алина рыдала, как просила прощения у покойной, на коленях перед гробом! Это была душераздирающая сцена.

Тело Марьи Андреевны отправили в Шмахтинку, Алина, конечно, поехала с ним; я тоже собиралась ехать, но Соне стало хуже, и мне пришлось остаться в Петербурге.

Бедный наш папа! Как хотела бы я быть рядом с ним и сестрой в эти скорбные тяжкие дни! Молюсь за него и Алину. Наша добрая Льветарисна тоже приезжала вчера и сегодня поддержать меня…

Завтра у меня встреча с Ольгой, а я так ничего и не узнала. Непременно, сегодня же вечером, поговорю с Тати. На нее теперь одна надежда… И она мала, увы.

Не знаю даже, как приступить к этому; Тати очень впечатлительна и нервна. Тут, как с Алиной разговора не получится: если на девушку нажать, она может упасть в обморок, или у нее случится нервный припадок. Я потому и оставляла беседу с нею на потом, после Алины, что не представляю даже, как тут начать. Но придется; я должна, должна спасти Сергея!

Анна».



«Столько всего навалилось, и за такое короткое время, что голова идет кругом… Тати мертва. И она шпионка!! Но начну по порядку.

Разговора с Тати у меня, как я и предполагала, не получилось. У нее началась истерика, она бросилась предо мной на колени и заклинала не спрашивать ее ни о чем, потому что это было так страшно, так страшно… Она несколько раз повторила имя Раднецкого, бессвязно, каким-то странным голосом. А потом с ней случились конвульсии и обморок, длившийся несколько часов. Все это испугало меня не на шутку. Вызванный врач посоветовал дать больной полный покой.

Андрей Иннокентьевич, узнав о случившемся, был очень на меня рассержен. Я не сказала ему, о чем я спрашивала Тати: но он, конечно, понял, в чем дело. «Вы, кажется, в самом деле решили добиваться правды? – спросил он меня с ледяною усмешкой. – Смотрите, до чего вы довели бедную девушку. Если вы не остановитесь, мадам, одним обмороком это не кончится».

Я вспомнила Алину и несчастную Марью Андреевну, и сердце кольнуло предчувствием новой беды. Но я не могу остановиться, не могу, и буду продолжать, что бы ни случилось!

Рано утром я вошла к Тати (ее комнатка рядом с моею) и попросила у нее прощения за вчерашнее, а также обещала, что никогда более не спрошу ее о смерти графини Раднецкой. Она заплакала и начала целовать мне руки. Я вышла от нее с тем же тягостным ожиданием какой-то беды.

В полдень я встретилась с Ольгой на Вознесенском мосту. Я коротко рассказала об Алине и Тати, и о том, что, кажется, я снова в тупике. Я думала, что и она будет с пустыми руками; но она, наоборот, просияла, и сказала мне тотчас, что держит конец нитки и надеется в скором времени размотать клубок. Я просила поделиться со мной хоть какими-то сведениями, но Ольга прижала палец к губам и сказала, что это очень опасно, и что она расскажет мне, только, когда все будет окончательно ясно.

«Встретимся здесь же, в это же время, в следующую субботу, - сказала она на прощание. – Они попадутся, Анна Ильинична, и очень скоро!»

Я вернулась домой обнадеженная. То, что Ольга что-то узнала, несомненно; как и то, что Тати наверняка не причастна, и я напрасно мучила ее жестоким допросом.

А тем же вечером у меня был весьма неприятный разговор с Андреем Иннокентьевичем. Он (чему я вовсе не удивилась) уже был осведомлен о моей встрече с Ольгой, - и не только о ней, но и о том, что я была на Итальянской неделю назад, а потом – в доме купца Ряпушкина, где Ольга снимает комнатку.

«Вспомните, мадам, в свое время я уже высказывался о вашем посещении этого заведения, а также о знакомстве с этой женщиной – Ольгой Шталь. Но, по-видимому, вы решили твердо идти по избранному вами пути и игнорировать мои советы и предостережения, которые я делал лишь для вашего блага. Понимаете ли вы, что подобные знакомства и визиты бросают тень и на вашу репутацию, и на репутацию нашей семьи?»

Я ответила, что понимаю, но что поиск истины дороже гнусных подозрений, которые могут возникнуть в чьих-то пустых головах.

На это муж сказал, что он запрещает мне впредь подходить близко к Вознесенскому мосту и Итальянской улице; «если понадобится, я прибегну к мерам более действенным, Анна Ильинична; и не сомневайтесь, что таковые найдутся и ограничат ваше безрассудство и несоблюдение вами норм приличия».

Я была в страшном гневе; я ответила, что пусть он попробует «ограничить» меня хоть в чем-то, сказала, что в следующую субботу, в двенадцать дня, собираюсь вновь встретиться с Ольгой на Вознесенском мосту, и вышла с гордо поднятой головой.

Я быстро раскаялась в том, что призналась в нашей с Ольгой новой встрече; но было уж поздно. Я знаю, что Андрей Иннокентьевич способен на многое… меня он может не остановить, но Ольгу – вполне. Однако буду уповать, что мы все же встретимся.

Он приходил ко мне той ночью, чего давно уже не делал, и долго усердствовал. Я лежала под ним, не шевелясь, с закрытыми глазами, слушала его хриплое прерывистое дыхание и мечтала, чтоб он поскорей оставил меня…

Неожиданно я вспомнила сон с цыганкой и ее слова: «Не жди сына от того, чье кольцо ты носишь на пальце». Я едва сдержала истерический смех. Мой муж старается напрасно! Я не подарю ему наследника. Никогда!

А, когда он ушел, я вспомнила, как дышал Сергей в минуты нашей близости. Всего лишь вспомнила его дыхание, - и все перевернулось во мне, затрепетало от тоски и желания…

…Прошло несколько дней. Приехала Алина.

Сделать подарок

Профиль ЛС



Лея Цитировать: целиком, блоками, абзацами Запомнить Лайкнуть

Хризолитовая ледиНа форуме с: 06.03.2014

Сообщения: 479

>08 Апр 2017 11:30 vip



» Ч.3, гл.4-5

…Прошло несколько дней. Приехала Алина. После похорон матери она не захотела остаться в Шмахтинке. Она остановилась не у нас с Андреем Иннокентьевичем, а, по-прежнему, у Льветарисны, та всячески старалась развлечь ее, хотя какие развлечения для того, кто носит глубокий траур. Я приезжала к ним и виделась с Алиной. Кажется, впервые мы поговорили, как сестры… Я очень надеюсь, что отныне так и будет, и мы станем, наконец, близки друг другу. Но какие тягостные события тому причиной!

Тати совершенно оправилась, она работала, как прежде, а я надеялась только на встречу с Ольгой и то, что она откроет мне тайну немецких шпионов…

Сегодня четверг, день выдался замечательно солнечный и теплый, и, поскольку Соня выздоровела, было решено совершить прогулку на Марсово поле, где столько радости для детей: карусели, качели, балаганы и кукольные театры.

Мы с мадемуазель Лион и Соней выехали рано, по холодку, - нас довез Андрей Иннокентьевич в коляске, по дороге в министерство. Мы решили также, после того, как Сонечка устанет, устроить пикник в Летнем саду.

Едва мы подъехали, и Соня услышала музыку, смех, звуки гармони и шарманки и выкрики продавцов всякой снеди и балаганщиков, - и ее уже было не остановить и не оттащить. Мы с мадемуазель Лион и сами радовались, как дети, и шли, влекомые моей нетерпеливой дочерью, все вперед и вперед…

Нам захотелось горячих сосисок, которые продавал немец-лоточник. И тут я вспомнила, что забыла дома ридикюль с деньгами! Quelle mauvaise surprise*! Я хотела отправить за ним гувернантку, но тут же решила, что пойду сама, оставила дочку и мадемуазель Лион развлекаться и поспешила домой, благо, он был не так далеко, чтобы не добежать пешком.

Я постучала не с парадного, а с черного входа, меня впустил старый привратник Лаврентий. Я поднялась на второй этаж, в свою комнату, и открыла ее бывшим при мне ключом. Замок был недавно смазан; он повернулся беззвучно. Я вошла… и увидела Тати. Она сидела около окна, за столом, отвернувшись от меня. Я сделала несколько шагов, - вовсе не предполагая, что они окажутся бесшумными, - и очутилась прямо за ее спиною. И так и остолбенела. Перед нею был раскрыт мой дневник, и она делала из него выписки в маленькую коричневую тетрадь. Тати писала быстро и бойко по-французски, переписывая явно не с незнакомого языка.

- Тати! – наконец, воскликнула я. Она обернулась. Лицо ее не изменилось, но глаза сделались огромными и какими-то застывшими, будто фаянсовыми. – Тати, что ты делаешь?

- Я… Я… – она лепетала что-то, прижимая к себе, как щит, свою коричневую тетрадь.

- Дай это мне, - сказала я, протягивая к ней руку. Она вдруг страшно вскрикнула и кинулась на меня. Она толкнула меня на пол с силой, какой я и не предполагала в этом хрупком создании. Я упала, а она навалилась сверху. В руке ее я увидела нож для разрезания бумаги, она занесла его надо мной. Лицо ее исказилось безумной ненавистью, она изрыгала какие-то проклятия, выкрикивала что-то полубессвязное обо мне и Сергее…

Я боролась, но чувствовала, что она осиливает меня. Нож вонзился мне в ключицу, но я успела перехватить руку Тати, и лезвие вошло не так глубоко, скользнув по кости. Но мгновением позже клинок вновь был занесен надо мной, и я снова была на краю гибели…

Спасло меня имя дочери, произнесенное этой сумасшедшей. Она послала проклятие Соне, и это удесятерило мои силы и мужество. Я сбросила Тати с себя так, что она отлетела в угол и ударилась головою о стену. Она выпустила из руки нож, но не свою книжечку.

Казалось, она потеряла сознание. Я шагнула к стоявшему на столе графину с водой, чтобы побрызгать ей в лицо и привести в чувство; и тут она вскочила, как пружина, и пулей вылетела из комнаты… Я бросилась за ней.

Она сбежала по лестнице и выскочила на улицу мимо ошеломленного Лаврентия. Я всегда считала, что бегаю очень быстро, - но куда мне было до Тати! Оказавшись на улице, я увидала ее уже чуть не в конце переулка. Но я не теряла надежды догнать беглянку и, собрав все силы и даже не думая о своей ране, помчалась за нею.

Но моя погоня закончилась быстрее, чем я могла предполагать. Тати завернула за угол и, скорее всего, хотела перебежать проспект, - но попала под колеса мчавшегося экипажа, возница которого даже не остановился. Когда я оказалась рядом с нею, уже слышались отовсюду свистки городовых, и, словно из-под земли, возникли люди, которых становилось все больше…

Несчастную перенесли в находившийся в двух шагах трактир. Колеса проехали прямо по груди Тати; она едва дышала и была при смерти. Ни врач, ни священник не успели. Но она сумела сказать мне: «Раднецкий не шпион… Я вас ненавижу, но спасите его…», - и протянуть мне свою тетрадь.

Эта тетрадь сейчас передо мною, и я читаю ее, лежа в постели и ожидая прихода Алины. Несколько листков в конце вырвано, Тати их засунула в рот и, хоть и не проглотила целиком, чернила расплылись, и было невозможно что-то прочитать. Но и того, что осталось нетронутым, достаточно, чтобы открылась картина самых гнусных и страшных преступлений…

Чем дальше я продвигаюсь по этому дневнику, написанному по-французски и по-русски, тем больший ужас охватывает меня; но все же не могу не признать, что я заворожена тоже… Какая странная была эта женщина! Как мало мы ее знали, и как много она знала о нас!



Из дневника Тати.



Июль 18.4 г. «Сегодня мой шеф (я буду называть его господин N, или просто N) сказал мне, что меня переводят на очень ответственную должность. Я чувствую себя совсем готовой, и приняла это известие с радостью. Я всегда восхищалась N, его умом, прозорливостью, стойкостью, хладнокровием и, в то же время, осторожностью; но и моя подготовка, шедшая не один год, дала свои плоды. Я бегло говорю по-русски, хотя отец мой был немец, а мать – француженка. Я прошла огонь, воду и медные трубы, меня ничем не удивишь.

Моя внешность – мое лучшее прикрытие; кто бы знал, что скрывается под этой неказистой оболочкой? Ненавижу свой облик, эти дурацкие глаза, белые волосы, ресницы… Но они дают мне прекрасную маскировку. Зато в груди моей бьется стальное сердце, я лишена слабостей, я – безотказное орудие тех, кто посылает меня… Итак, дом графа Раднецкого – вот мое новое задание. В нем находится сейф, который я должна открыть. Я буду горничной графини Ирэн. Она доверяет N и берет меня к себе на службу.

Берегитесь, ваше сиятельство, новая горничная лишь с виду ангел!»



«Безотказное орудие, ледяное сердце, лишена слабостей… Не вымарать ли эти строки, так несоответствующие действительности? Вот она, одна, но огромная слабость – Сергей Александрович Раднецкий. Красивых мужчин я навидалась в своей жизни довольно, но этот… Пропала ли я? Я не знаю; знаю лишь, что, взгляни он на меня хоть раз не как на прислугу, а как на женщину, я стала бы его рабой!”



“Господин N торопит меня с заданием: я должна найти шифр к сейфу в кабинете Раднецкого. Ключи от спальни и кабинета уже у меня на руках. Но сейф… Шифр восьмизначный. Я изучала цифры с лупой и знаю уже, на какие чаще нажимал граф: они немного стерты. Но это дает мало. Одна надежда – на ум шефа.

N считает, что Раднецкий должен был выбрать комбинацию не наобум, и дает мне подсказки: быть может, это день рождения самого графа, или одного из его родителей, или царя, или еще какая-то значимая дата из русской истории. Я провожу с этим треклятым сейфом столько времени, сколько не проводила ни с одним из мужчин, которые были в моей жизни (а их было немало!). Столбец цифр длинный, и я нажимаю, нажимая, нажимаю…

Я вижу Раднецкого слишком часто, и каждый раз его появление заставляет мое сердце биться чаще. Его спальня соседствует с будуаром Ирэн, я просверлила дырочку в шкафу и стене и смотрю в нее, как он раздевается, принимает ванну, ложится… Он великолепен. Он само совершенство. Сергей. Я написала его имя, смотрю на него – и наполняюсь желанием. Одно имя его сводит меня с ума!

Ненавижу его жену. Отвратительное создание, склочное, как баба с базара. Сейчас она весела, через миг – начинает рыдать, еще через миг – визжать и брызгать слюной. Раднецкий с ней не спит, он ни разу не переступал порог ее спальни, чему я очень рада, - увидеть их вдвоем, сплетающихся на постели… Мне кажется, я не выдержала бы этого (о, мое сердце из стали, где же ты?!) и убила бы обоих”.



“Сегодня у меня праздник. Я открыла сейф! Конечно, то заслуга шефа, и только его. Ключом к шифру оказался день рождения сына Раднецкого. Комбинация начинается не со дня рождения, а с года, затем идет месяц, и, наконец, день. Очень сложно и, в то же время, просто! N говорит, что за это мне будет премия в десятикратном размере. Интересно, сколько получит сам шеф? Но, конечно, я у него ничего не спрашиваю».



Август 18.4 г. «Мы вовремя подобрали шифр. Готовится большая акция – убийство Ц. N необходимо знать, в каком костюме он будет в Петергофе, и иметь туда доступ, поскольку приглашена только высшая знать. В сейфе Раднецкого имеются все нужные документы, теперь мы знаем, что Ц. будет одет казаком, и у нас в руках есть два пригласительных билета в Петергоф.

Господин N едет туда сам, он будет одет гусаром, и берет с собою какого-то своего человека, на всякий случай. Раднецкий в этот день не на службе и, как я поняла, в Петергофе не будет. Очень надеюсь, что у него найдется алиби».



«Покушение сорвалось. Ц. только ранен, N в ярости. Он не любит промашек и беспощаден к тем, кто совершает их; но здесь ему не на кого пенять, кроме себя.

Раднецкий очень мрачен. Кажется, его вызывали во дворец, подозрение все же пало на него. Он и так мало спит, а теперь и вовсе не ложится, меряет свою спальню ночами тяжелыми шагами.

Ему нужна женщина, я знаю… и вот она, рядом, стоит только протянуть руку. Но он не замечает меня. Он ласков и добр, но того ли мне надо? Иногда я ненавижу его. Если б я всегда могла его ненавидеть!»



Сентябрь 18.4 г. «Мы затаились. Охрана Ц усилена. Ждем, когда всё уляжется».



Январь 18.5 г. «У меня есть подозрения насчет Ирэн. У нее нет женских недомоганий. Учитывая, что Раднецкий не спит с ней, это плохо пахнет. Неужели она беременна? Глупая корова. Сегодня она опять не в духе и ударила меня по лицу. Как хотелось мне ответить ей пощечиной, да такой, чтоб у нее лицо перекосило!»



Февраль 18.5 г. «У меня новое задание: на руках у Раднецкого скоро будет очень важный документ, и я должна добыть его.

Ирэн проговорилась мне на днях, что муж ходит в бордель на Итальянской, где хозяйкой некая Ольга Шталь.

Сергей! Негодяй! Предатель! Ты изменяешь мне с проститутками?? Так бы и выцарапала твои черные глаза!»



«Сегодня у Раднецких бал. N сообщает, что документ уже в сейфе, и я должна добыть его. Аvec plaisir*.

…Что-то случилось. Раднецкий принес Ирэн на руках и уложил в кровать. У нее на голове кровь. Пустяк, но она так стонет, будто это страшная рана. Дура! Ей надо думать не об этой царапине, а о том месте, откуда кровь у нее не идет уже несколько месяцев.

Раднецкий тоже ранен. Как бы я хотела перевязать его! Дотронуться хоть раз до его тела…

Я так и знала. Врач подтвердил беременность Ирэн. Между нею и мужем произошла безобразная сцена. Он едва не задушил ее, он был вне себя от ярости.

Лучше бы он впрямь убил ее! Она это заслужила. Ее наглость не имеет границ. Нагулять неизвестно от кого ребенка и с самым невинным видом подсунуть его Сергею! Я думаю, ее первый сын тоже не от него. Я видела портрет, Раднецкий с ним почти не расстается. Мальчик совсем на отца не похож.

Врач прописал Ирэн лауданум. Как бы я хотела подлить ей столько, чтоб она заснула и не проснулась никогда!

Она спит, лауданум подействовал быстро. И тут вошел господин N! Он сам пришел за документом. Я повела его через будуар в спальню Раднецкого, а оттуда – в его кабинет. Открыла сейф. N извлек пакет с императорской печатью. Победа!

О, нет!! Ирэн, оказывается, не спала. Она входит в кабинет и обвиняет нас. N бросается на нее, она бежит, но я бегаю куда быстрее, настигаю ее, ухватываю за край ее ночной рубашки… N оглушает ее канделябром.

N несет графиню в спальню и кладет на постель. Затем он держит ее за руки, а я душу подушкой. Как это приятно! Она почти не сопротивляется, - сказываются удар канделябром и действие лауданума. А лучше б боролась, я была бы рада.

Кажется, я только прижала подушку к ее лицу, – и она мертва. Наконец-то свершилась моя месть этой мерзавке! Я накрываю ее одеялом, N дает мне инструкции и уходит.

Я мечусь по будуару. Я должна обвинить в убийстве графини Сергея. Но я не могу! Не могу так поступить с ним! Я не знаю, что делать.

В спальню приходит какая-то женщина. Она в годах, но очень красива. Пытается разбудить Ирэн, затем поднимает брошенную на полу господином N подушку. Кладет в изголовье графини… Я замечаю в дверях спальни чью-то фигуру, кто-то подсматривает за этой женщиной. Очень интересно. Гостья уходит. Я вздыхаю с облегчением. Пока никто не должен знать, что графиня мертва.

Однако мои переживания не кончаются. На пороге еще один посетитель… Сам Ц! Он подходит к кровати Ирэн, зовет ее. Она не отзывается. Он поворачивается и идет к дверям. Если б у меня был нож! Я бы покончила с ним быстро и бесшумно.

Я еще не успела прийти в себя после ухода Ц, как дверь вновь открылась. Это Раднецкий. Он тоже подходит к постели жены. Затаиваю дыхание… Нет, он не трогает ее, идет к столику и капает себе лауданум в стакан. Выпивает. Его рана болит, лицо у него бледное и злое.

Скоро он крепко заснет… Тати, Тати, радуйся! сегодня твой день! Когда это случится, я войду к нему. Наконец-то я смогу безбоязненно дотронуться до него! Я лягу рядом с ним, я буду целовать его! Я раздену его и буду любоваться его телом, я перецелую каждый дюйм его кожи! И буду представлять себе, что он мой, что он принадлежит мне и отвечает на мои ласки…

Ну, почему, почему, почему мне так не везет?? Он не лег спать; он уехал! Уехал с женщиной, с этой мерзкой Ольгой Шталь! Но я подслушала их разговор. Теперь я знаю, кто ранил Сергея и Ирэн: какая-то Аня. Она мстила за убийство своего брата. И граф поехал к ней, потому что она, неизвестно отчего, оказалась у Ольги на Итальянской.

Я начинаю подозревать страшное. Сергей влюблен в эту Аню. Поэтому сказал Ц, что стрелял в жену. Я видела его лицо, когда он говорил с Ольгой об Ане. Эта женщина… Кто бы она ни была, ненавижу ее! Ненавижу и ее, и его!!»



«Все идет по плану. Я разбудила прислугу, послали за врачом, он констатировал смерть графини от удушения. Но я сделала то, чего делать не имела права: ослушалась господина N и не назвала следователям имя Раднецкого. Шеф наверняка убьет меня за это. Придется как-то выкручиваться, иначе… N скор на расправу.

Но они и так подозревают Раднецкого. Он не появился, он скрылся. Сбежал из-под домашнего ареста. Где он, мой прекрасный Сергей? Увижу ли я его когда-нибудь снова?»



«Меня переводят на новую работу. Отныне я горничная у некой Анны Березиной. Совпадение ли – то, что ее тоже зовут Анна? Надеюсь.

Господин N никогда ничего не делает просто так. Уверена, у него есть причины, чтобы я служила этой девице. Я все же не думаю, что это та самая Анна. Она некрасива, смугла и тоща. Вот ее сестра удивительная красавица. А мать… Это та самая женщина, которая приходила в спальню графини. Странная семейка. Кажется, они все ненавидят друг друга. Клубок змей».



«Я нашла, убираясь, дневник Анны. Вот совпадение: она тоже ведет записки! Читаю с наслаждением. Оказывается, тот, из-за кого она ранила Раднецкого, был ее сводный брат, и она любила его отнюдь не по-сестрински. По-моему, она та еще штучка».



«…Это все же та Анна!! Я дочитала до конца. И теперь знаю все. Раднецкий был с нею! Он поехал на Итальянскую и провел там с нею ночь. Она пишет, что он взял ее честь. Он не мог так поступить! Я знаю, виноват лауданум. Сергей не понимал, что делает. Да и она хороша, пришла к нему голая. Как девка. Она целовала его, обнимала… О, как я ненавижу ее!!

Записка Раднецкого к ней вложена между страниц… Какой удар! Он признается в своей любви к этой девице. Как, как мог он полюбить такую уродку?? Она еще страшнее, чем я!

Я передам содержание записки N. Он примет меры, Раднецкого схватят. Пусть, пусть его арестуют, пусть бросят в тюрьму, пусть казнят!! Это закончит мои муки».



«Лучше б я этого не делала!! Теперь они вместе. Ты дура, Тати, ты полная дура!! Он взял Анну в заложницы и скрылся с нею. Уверена, они уже лежат в постели и занимаются любовью. Как представлю себе это – и перед глазами красная пелена. А ведь я должна выполнять обязанности горничной, убираться, сметать пыль, и при этом всегда быть исполнительной, трудолюбивой и доброжелательной.

Но сегодня все валится у меня из рук; я разбила графин в комнате Анны. Марья Андреевна сказала, чтоб я не расстраивалась из-за этого, что из моего жалованья стоимость его не вычтут; о, с каким наслаждением я бы разбила еще один графин об ее тупую голову!..”



“В газетах известие: казаки видели переодетого Раднецкого в Павловске с какой-то деревенской бабой. Есть подозрение, что это похищенная им Анна Березина. Я в этом уверена! Я испытываю муки ада, представляя их вместе.

N требует по-прежнему, чтобы я выступила свидетельницей и сказала, что видела, как Раднецкий убивал жену. Сегодня я, наконец, дала показания против него. Ведь я и впрямь видела, как он душил Ирэн! Это даже не ложь».



“Мои мучения закончились. Она вернулась! Бледная, несчастная, будто больная. Я смотрю на нее - и душа ликует. И все же, как Раднецкий мог польститься на это костлявое существо с потухшими глазами? Пришлось готовить этой мерзавке постель и горячую ванну. Я не выдержала, плюнула в воду… А она не стала купаться, легла так. Почувствовала, что ли? Так бы и удавила ее во сне, как графиню…”



“Привезли сына Раднецкого. Так и есть: он совсем не похож на Сергея. N говорит, что мальчик - сын императора, чьей любовницей была Ирэн. Противный мальчишка чуть не застал меня с моим дневником. Он двигается как кошка, а глаза у него такие, что создается впечатление, будто он и в темноте видит. Надо быть осторожнее, Тати!”



“N сообщил мне, чтобы я была наготове. Что-то случится; но что? Если б он приказал мне убить Анну! С каким удовольствием я бы прирезала ее, задушила, отравила, повесила… Ее сестрицу и мачеху я тоже терпеть не могу, они вечно грызутся между собою. Но она… Она не такая, как они; но уж лучше б была такой же. А она лицемерка! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!!

Кажется, я знаю, что задумал N. Прочитала в газете на углу о приезде Коли. Конечно, эта статья появилась не случайно: полиция надеется схватить Раднецкого, если он попытается увидеться с сыном. Неужели он рискнет? Надеюсь, что нет. А вот N придерживается другого мнения…

Анна пишет в своем дневнике, что тоже чувствует приближение чего-то ужасного. Дом полон полиции… Сергей! Не появляйся здесь! Тебя здесь ждут!”



“Все закончилось. Его схватили этим вечером. N торжествует. Я порой готова убить своего шефа…

Коля очень плох. Но мне его не жалко. Раднецкий пойман из-за него. Что теперь с ним будет? Кажется, я даже плачу. Где моя стальная воля, где закалка, выдержка?? Одно немного облегчает страдания: то, что я вижу, как мучается Анна. Пусть, пусть не мне одной достанется всё это!

Сергей! Сергей! Что с тобой теперь будет?”



“Его должны были казнить сегодня, но Ц отменил приговор, заменив его на пожизненное заключение в Шлиссельбурге.

Я была на Троицком мосту и видела его. Отпросилась якобы к подруге и пошла. Это был не он, это была его тень. Неужели его пытали?? Он двигался словно сомнамбула. Никогда не прощу этого N!”



Март 18.5 г. “Анна вышла замуж. Стала баронессой. Я по-прежнему состою при ней, N считает, что так будет лучше.

Анна совсем забросила дневник. Она несчастна, и я питаюсь ее страданиями, пью их, как старое вино. Одно это спасает ее от моей распирающей душу ненависти к ней…”



Ноябрь 18.5 г. “Она родила девочку. Стоило мне увидеть младенца… я так и знала. Злоба клокочет во мне и ищет выхода. Убить их обеих – и Анну, и ее дочку! За это я готова пожертвовать всем!

О, как надоело мне строить из себя скромницу и тихоню с вечно опущенными вниз глазками и робким голоском! Прошу N перевести меня на любую другую работу, пусть сопряженную с самой явной опасностью; но он отказывает мне…”



На этом дневник Тати обрывался. Аня была уверена, что в вырванных и съеденных ею страницах таится еще какая-то разгадка; но и того, что уцелело, было, по ее мнению, довольно для оправдания Раднецкого. Главное сейчас было – не дать дневнику попасть в руки Андрея Иннокентьевича.

Аня была дома; ее уже осмотрел врач и нашел ее ранение несерьезным, но все же она потеряла довольно много крови и чувствовала слабость. За Соней и гувернанткой был отправлен слуга с деньгами; Аня также велела послать за сестрой.

Ей не на кого было больше положиться, и теперь вся надежда была на Алину. Аня решила доверить ей дневник Тати и попросить сестру немедленно передать тетрадь императору и поведать все, что открылось Ане, включая рассказ Ольги о том, каким образом из Раднецкого вырвали роковое признание. Но сделать это надо было быстро, - пока муж ничего не узнал…

Аня все больше наполнялась ужасным подозрением, что господин N – это Нащокин. То был кошмар; но все словно указывало на него; описываемый Тати человек, этот загадочный шеф, так подходил под Нащокина! Характером, действиями, беспощадностью… Аня гнала от себя эти мысли, но они вертелись в голове неотвязно.

Нет, дневник Тати не должен достаться Нащокину! Если Алина согласится помочь, и государь примет ее, - слава богу, он сейчас в столице, - то уже сегодня ему станет известно, что Сергей невиновен.

Алина уже однажды спасла Раднецкому жизнь, - так пусть же спасет во второй раз!



*Quelle mauvaise surprisе (фр.)– какой неприятный сюрприз!

*Аvec plaisir (фр.) – с удовольствием



4.

Из дневника Анны Нащокиной, пятница, май 18.9 г.:



«Алине удалось передать дневник Тати государю. О, как я надеюсь и молюсь, что это поможет Сергею!

Нащокин рвет и мечет, что я не дождалась его и отдала тетрадь. Никогда не видела его в такой ярости, он просто сам на себя не похож. Приезжала Льветарисна. Моя рана ей не понравилась, обещала прислать Швейцера, представляю, сколько это будет стоить, но добрая тетушка, конечно, возьмет все расходы на себя…

Уверена, что страницы, уничтоженные Тати, очень важны, наверняка там какие-то новые планы господина N. Льветарисна со мною согласна. То, что Тати оказалась шпионкой, поразило ее необычайно, она долго сетовала, что сама привела ее ко мне.

Боюсь признаться тете, что подозреваю мужа, пока об этом никто не должен знать…

Не могу не продолжать вести записи, но теперь буду перепрятывать дневник каждый день в новое место.

У меня пока нет горничной; но есть одна идея, и, если муж позволит мне, я обязательно попробую осуществить ее.

Теперь очень важна встреча с Ольгой, ведь и у нее была нить в руках. Суббота завтра, - надеюсь, царапина, которую все называют раной, не помешает мне пойти на Вознесенский мост».



Суббота, май 18.9:

«Скоро уже полночь, а я все рыдаю и не могу остановиться. Строчки расплываются перед глазами… Ольга!

Я пришла на мост с опозданием и увидела людей, смотрящих через перила куда-то вниз. Кричали, что в канаву упала женщина, вот только что. Кто-то сказал, что она была сильно пьяная и упала сама, а другие утверждали, что ее вроде бы столкнули вниз.

Я выискивала глазами в толпе Ольгу, мне хотелось уйти оттуда, народ все прибывал, все галдели, протискивались к перилам и показывали пальцами туда, где внизу уже суетились какие-то люди, вероятно, вытаскивающие утопленницу.

Я старалась не смотреть на канал, но меня вдруг толкнули и как-то прижали к перилам. Я невольно кинула взгляд вниз… и увидела Ольгу, которая уже лежала на земле, и над которой хлопотал, видимо, врач.

Я вскрикнула и кинулась, расталкивая людей, вниз, к ней… Она была мертва, ее не вернули к жизни. Были опрошены свидетели, но все говорили разное: кто – что она сама как-то перегнулась и упала в воду, кто – что рядом с нею кто-то стоял и толкнул ее. Но, когда полицейские начали требовать описание спутника Ольги, мнения снова разделились: одни говорили, что это был мужчина, высокий и толстый, другие – что женщина маленького роста.

Врач, осмотревший тело, сказал, что Ольга не пьяна. Никаких бумаг на ней не было, но я назвала ее имя и дала необходимые показания, конечно, заявив, что оказалась на мосту случайно.

Но я была в таком ужасе! Для меня не осталось сомнений, что Ольгу толкнули в канал… А о том, что у нас будет встреча на мосту, знал один Нащокин!

Я вернулась домой еле живая. Когда приехал Андрей Иннокентьевич, я имела с ним разговор. Он уже знал о происшествии на Вознесенском мосту и сказал мне с самым хладнокровным видом, что полиция установила причину смерти – неосторожность, что Ольга сама каким-то образом перегнулась и упала в канал. «Она сильно пила и, видно, допилась так, что начала страдать расстройствами зрения и головокружениями, - сказал он, - отсюда и это падение в воду. – И добавил безжалостно: - По чести, мадам, я рад, что ваше знакомство с этой неприличной женщиной пришло к концу».

Что могла я ответить на это??

Надо постараться помочь с похоронами Ольги, - едва ли у нее есть какие-то родные или друзья, кто сможет организовать это печальное мероприятие. И пусть, пусть Нащокин говорит на это, что хочет! Денег у меня мало, но я отдам их все, лишь бы несчастная женщина покоилась с миром».



Из газеты «Санкт-Петербургские ведомости» (май 18.9 г.):

«Как стало нам известно из достоверных источников, несколько дней назад из Шлиссельбургской крепости в Петербург был доставлен Сергей Раднецкий, бывший флигель-адъютант Его Величества, более четырех лет назад приговоренный к повешению как убийца и государственный преступник, и которому в последний момент смертная казнь была заменена на пожизненное заключение.

Его Величество Император принял Раднецкого в Зимнем дворце и имел с ним продолжительную беседу. Пока ее подробности не комментируются, однако в тот же день по приказу Государя Императора была создана новая комиссия по расследованию дела Раднецкого. Также стало известно, что несколько военных следователей, которые четыре года назад занимались делом графа, и комендант Петропавловской крепости сняты с занимаемых должностей…»



Из «Санкт-Петербургских ведомостей» (июнь 18.9 г.):

«Вчера Его Величество подписал указ о возвращении Раднецкому титула, наград и всего конфискованного имущества. Как стало известно, граф отказался от звания генерал-адъютанта, предложенного ему Государем, предпочтя стать сугубо штатским лицом.

Его Величество настоятельно рекомендовал бывшему узнику Шлиссельбурга лечение, и сегодня утром граф Раднецкий отбыл в Баден-Баден. Наша газета желает его сиятельству поправить здоровье как можно быстрее и вернуться в столицу бодрым и полным сил…»



Из дневника Анны Нащокиной, июнь 18.9 г.:

«…Теперь у меня новая горничная, Матрена. Это та самая девочка, которую мы с Сергеем когда-то встретили в вагоне по дороге в Павловск. Теперь она девушка, очень хорошенькая и бойкая. Нашла я ее через бабушку, та, действительно, живет в нищете, я, чем смогла, помогла бедной старушке, и заодно узнала, где работает внучка. А кот Черныш живой и здоровый, правда, тощий. Он ловит мышей, мне к ногам принес одну и дал себя погладить.

Андрей Иннокентьевич недоволен, что я взяла в услужение девушку без рекомендаций и умения, но я все же настояла на своем. Матрена учится быстро и очень старается. Я собираюсь учить ее грамоте, думаю, она скоро станет прекрасной горничной…»



Июль 18.0:

«Тетушка с Алиной вот уже неделя как отбыли в Пятигорск. Льветарисна объяснила эту поездку здоровьем Алины и ее пошатнувшимися от кончины матери, - хоть с тех пор и прошло больше года, - нервами. Я тоже считаю, что смена обстановки, горный воздух и минеральные воды будут полезны сестре, но есть у меня и другие подозрения… Дело в том, что он вернулся из-за границы и сейчас, как сообщают газеты, находится в Пятигорске. Однако, провожая тетю и Алину на поезд, я ни словом не заикнулась об этом. С нетерпением жду весточки от кого-нибудь из них, они обещались писать. Будет ли в их письме хоть два слова о нем?»



«Тетушка прислала пространное и подробное письмо, о том, как они добрались до Пятигорска, как поселились, какая погода и какое настроение у Алины. Но я искала глазами всего одно имя, и как же стукнуло мое сердце, когда нашла его в самом конце!

Льветарисна сообщает, что они встретили его у источника. Что он очень худой и бледный, «но, наверное, год назад был и того хуже». Что он обрадовался тетушке, и они втроем – она, он и Алина - провели полчаса, гуляя по бульвару.

Я перечитывала и перечитывала эти строки, будто ища в них скрытый смысл… Как завидовала я тетушке и сестре! Они были рядом с ним, говорили, смотрели на него… И он смотрел на них и говорил с ними.

Боже мой, как я несчастна!!»



«Льветарисна прислала еще одно письмо. Алина блистает в пятигорском обществе, ведь срок ее траура истек. «Марья Андреевна, мир праху ее, была бы очень счастлива и горда за девочку». Сестра окружена поклонниками, танцует на местных балах и принимает участие во всех развлечениях здешнего общества. О нем ни слова… Я начинаю тревожиться все более».



«..Мои подозрения оправдались: Льветарисна уже не скрывает своих намерений. Она пишет, что не хочет ранить мои чувства, но что я не девочка и должна понять и принять происходящее с мудростью замужней женщины… Тетушка хочет женить его и Алину. Он сопровождает их везде: и на танцы (хотя сам и не танцует), и на увеселительные прогулки. Льветарисна считает, что с каждым днем близость его и Алины возрастает, и питает самые радужные надежды.

Как мне тяжело! Напрасно я твержу себе, что это эгоизм и черствость, что Алина заслуживает счастья, и я должна лишь радоваться за нее. Но я не могу! Не могу себя пересилить!

Я сижу в комнате Сони, смотрю на нее, спящую, и вижу на губах ее улыбку, так напоминающую мне его. Доченька моя! За что мне это? Когда закончатся эти муки? Мне кажется, выбери он любую женщину, кроме Алины, мне было бы легче…»



Август 18.0 г.:

«…Я в ужасной тревоге. Всю ночь провела перед иконой. Он дерется на дуэли! Из-за Алины. Тетя уже упоминала в одном из писем о подпоручике В., с которым когда-то бежала Алина. Этот низкий негодяй тоже оказался в Пятигорске, получив какое-то легкое ранение, на лечении.

Вначале он вел себя вполне прилично, ничем не показывая, что знаком с Алиной. Но на днях сильно выпил на каком-то вечере и оскорбил сестру прилюдно, за что получил от Раднецкого пощечину и вызов.

Льветарисна пишет, что очень опасается за Сергея, потому что у него что-то с правой рукой, стрелять он может только левой, а это неудобно…

Господи, они ведь уже дрались, но эта почта… Когда теперь я получу следующее письмо и узнаю, чем всё кончилось?? Боже, Боже, спаси его!!»



«Слава богу! Он жив и здоров, а В. ранен, причем тетя пишет, что пуля прошла навылет через челюсть, раздробив скулу и задев язык, и врач считает, что В., быть может, никогда не сможет говорить, а, если и будет, то невнятно. Льветарисна утверждает, что Раднецкий попал так нарочно, навсегда заткнув обидчику Алины рот.

Тетушка подумывает о возвращении в столицу, она полагает, что Раднецкий вернется вместе с ними, так как он чувствует себя хорошо и вполне оправился. Мне кажется, она что-то недоговаривает… Неужели он и Алина уже помолвлены??

Завтра же поговорю с Андреем Иннокентьевичем, попрошу разрешения уехать с Соней в Шмахтинку. Денег у меня совсем нет, если он не даст, не знаю, что делать. Если б я могла уехать из Петербурга навечно!..»



…- Я не пойду, Андрей Иннокентьевич, - Аня повторила это как можно тверже и спокойнее. – Я неважно себя чувствую. Простите, но вам придется пойти одному.

Муж поправил цветок в вазе и обернулся к ней:

- Это невозможно, мадам. Мы обязаны быть на этом бале вместе. Такое приглашение – большая честь для нас. Огромная честь.

Аня прижала руки к вискам. Она не притворялась: голова, действительно, раскалывалась.

- Прикажите вашей Матрене сделать вам успокоительный чай, - сказал Нащокин, – и утром вы совершенно выздоровеете. Я же сегодня не побеспокою вас.

Аня прикусила губу. С тех пор, как освободили Раднецкого, приходы мужа к ней в спальню участились; он исполнял супружеский долг почти каждую ночь. И с каждым разом ей это было все отвратительнее. О, где же, где ее былые бесчувствие и равнодушие? Она чувствовала, что терпение ее на исходе; если раньше он был неприятен ей, то сейчас стал омерзителен. И это вечное подозрение, вставшее между ними…

- Андрей Иннокентьевич, - снова начала Аня, - не мучьте меня. Я не могу пойти, поймите меня.

- Прекрасно понимаю, Анна Ильинична, - тихо усмехнулся муж. – И понимаю, что не мигрень ваша тому виною. Граф Раднецкий – вот причина, не так ли?

- Я… я… – Аня не находила слов для ответа; она знала, что запылавшие щеки выдают ее.

- Молчите, - взмахнул рукою Нащокин. – Не стоит прибегать ко лжи, мадам. Ведь это очевидно: вы хотите избежать встречи с ним, поскольку он тоже приглашен.

- Странно, что вы не хотите того же, - не сдержалась Аня.

- Что вы имеете в виду? – слегка сдвинул брови муж.

- Что ваш титул и медаль оплачены слишком дорогой ценой. Смертью невинного ребенка, четырьмя годами, что Раднецкий провел в тюрьме… И вам не стыдно будет показаться ему на глаза?

- Отнюдь, - хладнокровно ответил Нащокин и, подойдя к Ане, встал перед ней, заложив большой палец за отворот сюртука. – Почему, мадам, мне должно быть стыдно? Я выполнял свой долг, и выполнил его. Ловил – по приказу государя! – подозреваемого в тяжких преступлениях, скрывающегося от правосудия. Или вы забыли, что Раднецкий бежал, что он не явился и не отдал себя в руки полиции, как был должен? Если б он это сделал, то многого сумел бы избежать. Вы вините меня в смерти его сына, - я знаю, - но эта смерть частью висит и на Раднецком, - сдайся он в тот же день, что умерла его жена, и Коля был бы жив…

- Как легко взвалить все на него! – с горечью промолвила Аня.

- Перестаньте, мадам! Вы упрекаете меня титулом и медалью, - однако я ношу их с гордостью. Я поймал того, кого искала вся полиция России! Все остальное – признание Раднецкого, вынесенный ему приговор, осуждение и тюрьма, - не моих рук дело. Я к этому не причастен. Вините следователей, судей, - самого императора, наконец, раз вы считаете графа таким невинным ягненком, - но не меня!

Аня слушала и понимала умом, что он во многом прав; но сердце ее пылало гневом на него. Что бы он ни говорил, - это он задумал привезти и привез в Петербург Колю… довел мальчика до смерти… и дал совет следователям, как заставить Раднецкого признаться. Разве могла она забыть это – и простить?..

Но сейчас настала кульминация ее страданий. Раднецкий вернулся в Петербург, вместе с Алиной и генеральшей Лисицыной. И завтра объявлен бал в Зимнем, на котором он должен был появиться. Впервые, с момента своего освобождения больше года назад, он выходил в свет; и сразу – не куда-нибудь, а на большой прием у императора.

Нащокины, как барон и баронесса, были в числе приглашенных; генеральше же с Алиной с трудом удалось добиться милости быть гостями на таком великосветском приеме.

Аня виделась с сестрой и Льветарисной со дня их возвращения всего один раз, и то наспех, потому что у тетушки были гости, и толком не удалось перемолвиться и несколькими словами. Но Аня (о, она смотрела куда острее, чем обычно!) нашла, что Алина ведет себя с таинственной сдержанностью девушки, которая помолвлена, но еще не открыто; а тетушка сияет и тоже как-то как будто секретится. Все это подтверждало худшие Анины опасения; она вернулась домой с Большой Морской убитая.

И вот теперь этот бал. Почему, почему она не может заболеть по-настоящему?? Лежать в жару, в горячке. Что угодно: оспа, чума, - лишь бы не ходить туда…

- Вы пойдете, - твердо сказал Нащокин, - и никаких возражений более. Ежели вы опасаетесь каких-то сцен, то успокойтесь: я буду рядом с вами и пресеку любую попытку оскорбить вас.

Аня подняла на него измученные глаза и промолчала. Оскорбить? – скорбно подумалось ей. Станет ли оскорблять ее тот, кто сказал когда-то: «Мне противно прикасаться к этой женщине»…

Ей некуда было деваться; придется идти. В конце концов, утешала она себя, это должно было случиться; и Раднецкий, и она – люди светские; они встретились бы раньше или позже где-нибудь, - так пусть уж будет раньше, пусть эта пытка закончится. «И разве я не хочу увидеть его? Не говорить с ним, не стоять близко от него… просто увидеть издалека. Сказать ему, - не вслух, про себя: «прости» и «прощай». Ведь это все, что я могу и что смею…»



«Вот я и готова ехать в Зимний. Что ждет меня там? Сердце предчувствует недоброе. Если б мне взять на этот вечер хоть немного спокойствия и хладнокровия Андрея Иннокентьевича! Хоть чуть-чуть!

Я не спала почти всю ночь. Утром задремала – и вновь приснился тот ужас, его арест и роковые слова «Мне противно прикасаться к ней». Забуду ли я это когда-нибудь?

Однако мне нужно встретиться с ним. Всего один раз, но обязательно наедине. Я должна. Не представляю, как добиться этого. Можно было бы действовать через Алину, но и это будет неправильно.

Господи, помоги, вразуми и научи!

Но уже подъехала карета… Андрей Иннокентьевич не терпит задержек. Я иду. И будь что будет!»



5.

Бал состоялся в Концертном зале Зимнего; это был один из красивейших залов дворца, бело-золотой, с белоснежными колоннами, огромными хрустальными люстрами и настенными светильниками со множеством свечей. По верхней галерее, шедшей вкруг залы, стояли статуи римских богов и богинь; в простенках висели великолепные полотна художников эпохи Возрождения; для членов императорской семьи был возведен помост, задрапированный алым балдахином, затканным золотом.

Едва вступив в это великолепное помещение, уже заполненное приглашенными, под руку с мужем, Аня почувствовала себя здесь какой-то песчинкой; но сегодня ей даже стало немного легче от осознания этого: ведь оно означало, что в такой толпе он едва ли увидит ее.

Единственную опасность представляли для нее Льветарисна и Алина, к которым он мог подойти. Аня намеревалась избегать их, ограничившись лишь родственным приветствием.

Поэтому она тотчас начала выискивать их глазами, чтобы с ними поздороваться; но Льветарисна, с высоты своего роста, увидела ее первая и бросилась к ней, как всегда, довольно бесцеремонно проталкиваясь вперед сквозь толпу и громогласно выкрикивая:

- Анечка! Ласточка! А вот и ты! Мы уж заждались! Идем же к нам!

Она тотчас схватила Аню за руку и повлекла за собой. Аня вдруг представила, что Раднецкий уже здесь, и стоит рядом с Алиной… Она почувствовала, что от ужаса почти теряет сознание.

Но Раднецкого не было; Алина была одна. Сестры поздоровались и поцеловались. Алина была восхитительна в белом пышном платье, отделанном серебром.

- Будто невеста, да? – хитро улыбнулась Льветарисна, подмигнув Ане. – Траур, слава богу, истек, а то ведь год такие мрачные платья носила! Она сегодня тут самая красивая, не правда ли?

- Да, конечно, - кивнула Аня. Она заметила, что Алина очень серьезна, нервничает и то и дело кидает взгляд на парадные двери. «Его ждет», - поняла Аня, и чувство ревности вновь затопило ее удушливой волной.

- Я… мне надо вернуться к Андрею Иннокентьевичу, - сказала она быстро. – Извините. – Повернулась и пошла обратно. Льветарисна что-то крикнула ей вслед, но Аня не слышала: в глазах у нее потемнело, кровь стучала в висках. Она не добралась до мужа, ей стало совсем плохо; она присела на стульчик, судорожно обмахиваясь веером.

Постепенно она начала приходить в себя. Рядом стояли двое молодых военных, говорили они негромко, но Аня невольно услышала одно имя и тотчас прислушалась.

- Очень хочется увидеть Раднецкого, - сказал один.

- Ты будешь разочарован, Поль, - тотчас откликнулся другой.

- Вот как? Это почему?

- Он совсем не изменился.

- Разве ты его уже видел?

- Представь себе. На днях вечером, в одном глубоко нами почитаемом заведении на Васильевском.

Аня сжала веер так, что он затрещал.

- Ба! Не успел вернуться, и уже… – хихикнул Поль.

- Это ж тебе не две недели воздержания, а целых четыре года, – заметил его друг. – Вот, подлечился за границей и на Кавказе, и приступил, так сказать, к своим обязанностям…

Оба фыркнули, потом Поль произнес:

- Говорят, он женится скоро.

- Я тоже слышал. В Пятигорске он не отходил от Алины Березиной. Ее тетка, генеральша, известная сваха, сейчас ими занимается, а, коли она за дело берется, свадьбы не избежать.

- Эта Алина красавица, черт побери! Я бы и сам не прочь с ней пофлиртовать…

- Один уже пофлиртовал, - теперь с подвязанной челюстью будет ходить всю оставшуюся жизнь. Так что придержи язык, дружище Поль. Такие пруэсы* могут тебе дорого обойтись.

- Да я молчу, - смущенно откликнулся Поль. – Пусть их женятся на здоровье.

Аня сидела, ни жива, ни мертва. Каждое слово было как нож по сердцу. Сможет ли она теперь встать?..

- О, смотри, - сказал первый офицер, - а вон князь Янковский.

- Да, он. Вот уж кому повезло, так повезло! За четыре года трех бабушек похоронить, и каждая с миллионным состоянием!

- Я помню, он тоже за Алиной Березиной волочился…

- А теперь за дочерью министра ухлестывает.

- Она дурнушка.

- Зато богатая.

- Зачем ему столько?

- Деньги к деньгам, mon cher, деньги к деньгам…

Аня все же встала. И тут же ноги у нее опять подкосились, потому что церемониймейстер провозгласил необычно громко, заглушив гул голосов, смех и звон бокалов:

- Его сиятельство граф Раднецкий!

Все смолкло; но на этот раз тишина воцарилась не потому, что у Ани снова кровь прилила к вискам; наоборот, она отхлынула куда-то так, что Аня видела и слышала все необычайно ясно. Повисла гробовая тишина; как пишут, «слышно было бы, как пролетел комар».

Толпа раздалась, пропуская вошедшего; но каким-то образом не загородила Аню, и она тотчас увидела его, от самых дверей. Офицер был прав: он совсем почти не изменился. Он всегда был бледен и худощав, и сейчас остался таким же. Аня заметила лишь поседевшие виски и более глубокие складки на лбу и у рта.

На нем был черный костюм без всяких регалий. Он двигался так же, как прежде, с непринужденной грацией светского льва. Лицо его было спокойно, но без напускной надменности; даже наоборот, Ане показалось, что черные глаза его, немного более ввалившиеся, чем ей помнилось, оживленно и даже радостно блестят.

Он подошел к императорской ложе и приветствовал его величество и всех членов царской семьи. Государь благосклонно улыбнулся и кивнул ему, императрица протянула руку, которую он поцеловал.

По зале пронесся легкий шепоток: не оставалось сомнений, что граф снова в фаворе, и даже большем, чем когда-либо в прошлом.

Будто только и ожидая прихода Раднецкого, император подал знак, и зазвучала музыка. Все мешкали, ожидая, что его величество вступит в круг первым; но он, кажется, не собирался танцевать, он говорил с Раднецким, положив дружески руку тому на плечо.

Вдруг граф сделал шаг к императрице и поклонился ей. И снова шепот пробежал по зале: государыня протянула Раднецкому руку, улыбаясь, вышла с ним на середину залы и закружилась в вальсе. Сделав несколько па, она взмахнула веером, приглашая этим всех танцевать, и тотчас новые и новые пары начали вступать в круг…

Аня сидела и смотрела, как Раднецкий танцует с императрицей. Он что-то ей говорил, а она смеялась, слегка откидывая назад красивую породистую голову. Аня вдруг почувствовала, как заболела вновь давно затянувшаяся рана на плече, и невольно коснулась ее.

«Смотри на него, смотри! – повторяла она себе горько. - Он свободен и счастлив. Разве не этого ты хотела? О чем еще ты смеешь мечтать? Это все, это конец, и ты должна уже понять и принять это!»

Вдруг она напряглась. Что-то было не так… Но что? Она встала, чтобы лучше видеть его и его партнершу. Вот они повернулись… Его правая рука обвивала талию императрицы; на ней была черная перчатка. Эта черная перчатка поразила Аню; вот пара повернулась снова, и Аня увидела, что на левой руке у Раднецкого перчатки нет.

Она вспомнила письмо Льветарисны, что у Сергея что-то с правой рукой… Что же?

- Мадам, наконец-то я нашел вас. - Аню тронули сзади за локоть, и она вздрогнула и обернулась. Муж стоял и смотрел на нее; на лице его было написано полное понимание чувств жены. – Вы бледны. Мне кажется, вам необходимо что-то выпить. Что принести – шампанского, воды или лимонада?

- Яда, - ответила Аня.

Он улыбнулся, что даже удивило ее.

- Я бы хотела уехать домой, - сказала она.

- Не сейчас, Анна Ильинична.

- Я плохо себя чувствую. Честное слово! - это уже была мольба, звучавшая по-детски.

- Ежели вы будете чувствовать себя так же плохо, как сейчас, когда не сводили глаз с одного человека и даже встали на цыпочки, чтоб лучше видеть, то вполне сможете дожить до конца вечера… Но идемте же, мне нужно поговорить тут кое с кем.

Они двинулись вдоль залы. Но краем глаза Аня продолжала следить за Раднецким. Она увидела, как он подошел после танца к ее сестре и тетушке, как поцеловал руку Алине и улыбнулся… Аня вздрогнула: так раньше он улыбался ей. В улыбке этой были теплота и доверие, в ней таилась любовь… Потом он взял Алину под руку, вывел на середину залы, и они начали танцевать. Она была по-прежнему серьезна, а он что-то говорил ей, как казалось Ане, горячо и словно убеждая. Просил ее руки? Или договаривался о новой встрече?

Аня хотела отвернуться, не смотреть, но не могла. Танец кончился, Раднецкий повел Алину к тете. И вдруг глаза его остановились на Ане. Сердце перестало биться у нее в груди. Он смотрел прямо на нее…

Но он ничем не выдал, что знает ее; даже более: казалось, она была всего лишь колонной или статуей, настолько равнодушным остался его взгляд, он скользнул по ней – и переместился на других людей, стоявших дальше.

Это был конец. Она для него не существует более. «Ты хотела узнать это наверняка? Вот тебе ответ. Не тешь себя пустыми мечтами, что он еще что-то испытывает к тебе, вернись в реальность, Анна Ильинична Нащокина!»

Она так и не отошла от мужа на протяжении всего вечера. Вынесла эту пытку и вернулась с ним домой; и, когда он пришел к ней чуть позже, приняла его так же равнодушно, как до возвращения Раднецкого. Все умерло в ней; чувств не осталось; не было и слез. Она лежала до утра, смотрела в потолок, даже не одернув ночную рубашку и не закутавшись в одеяло. Она не ощущала ночного холода; холод был в груди, и Аня понимала, что, кроме Сони, никто и никогда уже не растопит этого льда.



- Я приехала попрощаться, Алина. Я уезжаю завтра в Шмахтинку.

- Отчего так вдруг?

- Не вдруг. Я давно хотела уехать, но у меня не было денег, и Андрей Иннокентьевич не отпускал.

- Что ж. Передай papa привет, дорогая, и скажи, что у меня все хорошо. Ты с Соней едешь?

- Конечно.

- Что ж, bon voyage, ma chérie*.

Аня с грустью смотрела на сестру. Нет, ничего не изменилось между ними; Алина была все так же холодна и далека от нее, как раньше. Она не хотела задавать этого вопроса, но вырвалось само:

- Ты любишь его?

Алина вздрогнула:

- Кого?

- Ты знаешь, кого. Графа Раднецкого.

Алина вновь сделала непроницаемое лицо.

- А какой ответ ты бы хотела услышать, Анечка?

- Какой? – немного растерялась Аня. – Прямой и честный, безусловно, вот какой!

- Ах, вот как, - протянула Алина. – Все почему-то хотят от меня честности, а сами честны ли?

- Я тебя не понимаю.

- Очень просто. Вот ты, например. Ответь честно: любишь ли ты своего мужа? Ты из большой любви вышла за него? – Вопрос был задан небрежно, но Алина смотрела на Аню с такой проницательностью, что та смешалась и покраснела. – Ну, что же ты молчишь?

- Я… уважаю Андрея Иннокентьича, - наконец, скрепя сердце, произнесла Аня. – Любви к нему я не испытываю, ты права, но он достоин почитания…

- Все ты врешь, – взмахнула рукой сестра. – Уважаешь! Почитаешь! Нет в тебе к нему никакого уважения и почтения!

- Алина! – возмутилась Аня. – Ты не смеешь так говорить…

- О, да. Я слишком молода, я не знаю жизни, я еще почти ребенок и не имею права судить… Но, коли ты сейчас так честна со мною, то и я отвечу честно: да, я люблю графа Раднецкого и выйду за него замуж, если он сделает мне предложение, не раздумывая ни минуты и с большою радостью!

- Если сделает?.. – выдохнула Аня; помимо воли, ей стало легче дышать.

- Когда сделает, - тотчас поправилась сестра. – Не понимаю твоего интереса, но, раз уж ты спрашиваешь, скажу тебе: я уверена, что граф попросит моей руки, и в самом ближайшем времени. Так что, дорогая баронесса Нащокина, ты скоро сможешь поздравить меня с титулом графини!

- Зачем же откладывать? – переполненная горечью, Аня едва сдерживалась. – Я сейчас тебя поздравлю!

- С чем же это? – послышался раскатистый бас Льветарисны. – С чем ты там, ласточка, Алиночку поздравляешь?

- Вам послышалось, тетя, - тотчас отозвалась Алина. – Извините меня, мне надобно к себе уйти. Я ненадолго. – И она поспешно вышла.

Льветарисна проводила ее несколько озадаченным взглядом.

- Не пойму, что с девочкой творится, - сказала она затем Ане. – Уж сколько я влюбленных девиц перевидала, все их капризы, сомнения и страхи наперечет знаю, а Алиночку раскусить не в силах. Знаю, что любит, - в Сержа ведь нельзя не влюбиться, - а что на сердце лежит – загадка полная.

Аня не в силах была больше все это выслушивать.

- Тетушка, я проститься пришла, и всего на минутку, - промолвила она. – Завтра уезжаем с Соней в Шмахтинку.

- Надолго ли?

- Не знаю, но хотелось бы на подольше остаться.

- Понимаю, - покивала головой генеральша. – И, ласточка, одобряю твое решение. Сержу с тобой… и с твоей дочкой лучше не видеться. Пока. А я по себе знаю: Петербург – город большой, но странный: с кем не хочешь встретиться – обязательно повстречаешься.

- Это верно, - бледно улыбнулась Аня, целуя Льветарисну в щеку. Тетушка перекрестила ее и проводила до дверей.

К Алине Аня не стала заходить, ведь они уже попрощались. Но, садясь в пролетку, она не сомневалась более, что, когда увидится с сестрой в следующий раз, та станет уже невестой Раднецкого.



«Вот я и уезжаю в Шмахтинку. На сердце тяжесть невыносимая, но я держусь ради Сони. Обещала себе: быть всегда при всех веселой и спокойной, и исполняю это обещание неукоснительно. Даже Андрею Иннокентьевичу сегодня улыбнулась, отчего он странно порозовел. Нет, никто, никто не узнает и не поймет, как мне больно!

Шмахтинка… Там я обрету покой, я знаю. Это место навсегда запечатлено в моем сердце, - с его неторопливой узкой речкой меж смешанного леса, с его густыми темными ельниками, в которых в самую жару прохладно, с высокими и чистыми сосновыми рощами, стволы которых становятся розовыми на заре и на закате, с осинниками, где осенью так пахнет красными грибами… Как я хочу туда! И как надеюсь, что там Петербург, Нащокин и он станут всего лишь шуршащими под ногами опавшими листьями…

Анна».



*Пруэс (фр. prouesse) - смелая выходка, подвиг

*bon voyage, ma chérie (фр). – в добрый путь, дорогая

Сделать подарок

Профиль ЛС



Лея Цитировать: целиком, блоками, абзацами Запомнить Лайкнуть

Хризолитовая ледиНа форуме с: 06.03.2014

Сообщения: 479

>08 Апр 2017 12:25



» Ч.3, гл. 6-8



6.

- Ну, а что ж муж твой не приехал с тобою? – спросил Илья Иванович Аню. – Поохотились бы с ним, порыбачили.

Они завтракали за столом на большой веранде, в которую из открытых окон вливался яркий солнечный свет: раннее утро было великолепное, и день обещал быть жаркий. Аня уже попросила старого конюха Ивана приготовить ей ее любимую кобылку Фифи, - после завтрака она решила прокатиться вдоль реки.

- Вы же знаете, не любит он охоту и рыбалку, папа.

- Ты, душа моя Нюша, не обижайся, коли скажу откровенно: Андрей Иннокентьич хороший человек, но тот, кто охоту и рыбалку не любит, - мужчина только наполовину.

- Папа, вы несправедливы к нему, - сказала, улыбаясь, Аня, - у него другие интересы. И некогда ему, он служит…

- Зачем барону служить, не пойму, ей-богу!

- Затем, что он небогат, а у него семья. Я, Соня…

- Я тоже всегда небогат был, двух дочерей имел, не одну, - и то в службу, как крот, не зарывался. Ладно, ладно, не буду больше об этом! Бог с ним, пусть служит. Про Алинку расскажи, как там сестра? Я ведь ее год уж не видел, соскучился. Письма - и то редко шлет, небось, некогда, снова вся в женихах? Когда замуж-то выйдет, или в девицах тебя решила пересидеть?

Аня скрепилась и ответила спокойно:

- Я думаю, папа, она скоро будет помолвлена.

- Вот как? И с кем же?

- С графом Раднецким.

- Ба! – удивился Илья Иванович. – Это тот, что в Шлиссельбурге сидел, а потом был государем освобожден? Слыхали, газеты читаем.

- Да. Это он.

- Человек-то хороший?

- Кажется, да… - промямлила Аня.

- На охоту ходит? – подмигнул отец.

- Не знаю. Наверное.

- Ну, коли ходит – значит, будет добрым зятем! А Алинка? Любит его? А он ее?

Аня заерзала на стуле.

- Кажется… Я не знаю, там Льветарисна всем заправляет.

- Ну, а как же без нее! – усмехнулся отец. – Ведь скольких, и тебя в том числе, сосватала! Опыт какой!

- Да, большой. – Аня встала. – Вы извините, папа, меня Фифи ждет, я хочу съездить к реке.

- Ну, и славно, Нюша. А я, как Сонечка проснется, с ней в сад пойду, у нас малины видимо-невидимо, собирать будем.

- Я вернусь через час, - пообещала Аня, поцеловала отца в щеку и ушла переодеваться: она каталась в Шмахтинке верхом, обычно одеваясь по-мужски, в рейтузах, рубашке и куртке.

Вскоре она выехала из ворот барского дома. Дорога шла мимо небольшого кладбища, и тут Аня слегка придержала лошадь. Старые березы и клены росли между могил; за решеткою Ане были видны две: одна – с белоснежной мраморной плитой – надгробие над могилой Марьи Андреевны; вторая – из черного гранита, - над могилой Андрея Столбова. Когда-то в дупло клена, росшего рядом с нею, Аня клала записки к сводному брату. Как же давно это было – и было ли вообще?.. Она вздохнула и пустила Фифи галопом.



Аня стояла на берегу и смотрела на другую сторону, туда, где тихо полоскали в реке тонкие ветки молодые ивы. День и вправду выдался чудесный: безветренный, на небе ни облачка. Вдоль реки порхали маленькие, необыкновенно красивые, с темно-синими, будто обтянутыми бархатом, крыльями, стрекозы; в мелкой воде, бросая пестрые тени на песчаное дно, стайками резвились мальки: казалось, кто-то невидимый пересыпает из руки в руку серебряные монетки.

Хотелось раздеться и поплавать, но Илья уже бросил в воду льдинку, - в народе говорят, после этого купаться нельзя.

Привязанная к дереву Фифи вдруг вскинула голову, заржала, кося глазом в сторону. Аня оглянулась. Вдоль берега, той же дорогой, что и она, ехал на вороном коне одинокий всадник. Солнце светило Ане в глаза, она прикрылась ладонью от света, чтобы разглядеть приближающегося… И остолбенела. Это был Раднецкий.

Он был одет во все черное, что делало его фигуру на фоне сияющего радостного дня особенно мрачной; черными были сапоги, рейтузы и полурасстегнутая на груди рубашка, одетая внапуск, comme le paysan*; голова его не была покрыта, волосы растрепались. Если на балу в Зимнем он выглядел лощеным, прекрасно выдрессированным светским львом, то сейчас казался куда более диким, опасным и непредсказуемым хищником - может быть, черной пантерой…

Но это не были мысли Ани, - скорее, мимолетное ощущение. Она стояла, как оглушенная, в голове было нестерпимо пусто, сердце трепыхалось где-то в горле, будто она хотела проглотить живую птицу, а та застряла.

Фифи снова подала голос, жеребец под Раднецким ответил ей низким глуховатым ржанием. Это привело Аню в чувство, она судорожно сглотнула и, дрожа всем телом, отступила назад. Всадник был уже совсем близко. Его черные глаза, не отрываясь, смотрели на Аню. О, этот магнетический взгляд…

Она вдруг поняла причину появления Раднецкого в Шмахтинке: он приехал просить у отца руки Алины, это было так просто и ясно. Почему она пришла в такую панику, непонятно. “Он, верно, уже поговорил с папой, и теперь возвращается в Петербург. Но почему именно этой дорогой? Ведь ее мало кто знает. И почему он так странно одет, если приезжал с официальным визитом? Нет, здесь что-то не так…”

Однако нужно было хоть что-то сказать, нарушить это тягостное молчание.

- Добрый день, ваше сиятельство, - сказала она, сама удивившись, что прозвучало это не бессмысленным мычанием, а довольно внятно, хотя и сипло. Он не ответил, и это вновь наполнило ее страхом. Зачем он здесь?

- Что… что вам нужно? - спросила она, не выдержав этого мучения. Раднецкий, по-прежнему не сводя с нее глаз, перекинул ногу через луку и легко спрыгнул с жеребца. Руки его были затянуты в черные перчатки, в левой был хлыст, которым он похлопывал по голенищу сапога. Звук этот казался испуганной Ане нестерпимо громким и зловещим.

- Я приехал, мадам, чтоб наставить вашему мужу рога, - наконец, произнес он самым обыденным голосом, будто они находились в салоне где-нибудь в Петербурге и разговаривали о погоде.

Аня смотрела на него широко распахнутыми глазами, слишком ошеломленная этой встречей, чтобы постигнуть, что он сказал. Но постепенно смысл его слов начал доходить до нее, и она вздрогнула и вновь отступила.

- Я… я вас не понимаю.

- Прекрасно понимаете, - спокойно ответил он. Аня стиснула дрожащие руки. “А, может, мне это все снится? - мелькнуло у нее. - Не может же он впрямь быть здесь и говорить мне это!”

- Нет… не понимаю. И отказываюсь понимать…

- Отказываетесь? И отказываете мне? - осведомился он вкрадчиво.

- Да… конечно… - пролепетала она.

- Давайте начистоту, мадам. - Щелчок по сапогу. - Я более не сделаю вам такого предложения, запомните это. - Снова щелчок. - Или здесь и сейчас, или никогда. Выбирайте. - И снова щелчок… Эти щелчки будто отсчитывали секунды и говорили: “Еще немного - и будет поздно”.

“Это сумасшествие! - крикнул разум Ани. - То, что он предлагает, совершенно немыслимо! Если ты согласишься, ты погубишь себя безвозвратно!”

Но прошлое и то, что было между нею и Раднецким, предстало перед мысленным взором в неповторимом волшебном свете, который разом затмил мрачную темноту настоящего. Тело тотчас откликнулось: рот пересох, грудь напряглась, низ живота заныл, в нем появилась жаркая пустота, которую мог заполнить только он.

“О, Боже! Я гибну… Но, прости мне этот грех, гибну из-за любви!”

Он смотрел на нее, кажется, понимая совершенно каждое движение ее души. И кончик его рта дернулся в усмешке прежде, чем она тихо, но твердо произнесла:

- Я согласна.

- Прекрасно, - он шагнул к ней и остановился на расстоянии вытянутой руки. - Коли так, раздевайтесь.

- Как? Прямо здесь? - она ошеломленно оглянулась.

- Я же вам сказал: здесь и сейчас.

- Но… - она колебалась, хотя колени уже подгибались от предчувствия того, что близилось.

- Вы передумали? - быстро спросил он.

- Нет. Нет! Хорошо. Я… разденусь. - Она сняла куртку, затем медленно, дрожащими пальцами, начала расстегивать пуговицы на рубашке. Раднецкий смотрел на нее, не двигаясь, что смутно беспокоило ее.

- А… вы? - спросила она, прежде чем снять рубашку.

- Я присоединюсь к вам, не беспокойтесь.

Она нервно сглотнула и сняла рубашку, под которою была надета лишь сорочка из тонкого полотна на широких бретелях. Аня помедлила, но он нетерпеливо сказал:

- Снимайте ее.

Аня спустила одну бретелю, затем другую. Теперь грудь ее была обнажена. Раднецкий глядел на то место, где проходил шрам от удара ножом. Но он ни о чем не спросил Аню, только указал на рейтузы:

- Теперь это.

Аня сняла сапоги и стянула вниз рейтузы. Под ними были панталоны, простые, даже ничем не отделанные. “Если б я знала, что это случится, надела бы что-нибудь с кружевами”, - пришла ей в голову нелепая и неуместная мысль.

Она взялась за завязки панталон, снова медля. Почему он не раздевается? Хочет ли он ее? Из-за его выпущенной из-под пояса длинной рубашки она не замечала ничего, что говорило бы о его желании.

- Ну же, я жду, - сказал он. Голос его стал хриплым, - таким он бывал в минуты их близости. Это придало Ане решимости идти до конца; она потянула завязки, и панталоны упали вниз. Она переступила ногами - и осталась стоять перед Раднецким совершенно нагая.

Она не прикрылась руками и взглянула на него смело и даже с вызовом. “Ну, а что же ты?” - говорил ее взгляд. Но, когда глаза их встретились, она тотчас почувствовала, что что-то не так… Что?

- А теперь, - сказал он с расстановкой, - наклонись над водой и посмотри туда. Там ты увидишь себя истинную, шлюха.

Аня отшатнулась от него, чувствуя, что вся кровь отливает от лица; а он продолжал с издевательской усмешкой, все так же медленно:

- Неужели ты впрямь думала, что, после всего, что ты мне сделала, я захочу тебя? Самоуверенная тварь. Да я лучше пересплю с прокаженной, чем с тобой.

Аня вздрагивала при каждом его слове, будто он хлестал ее своим хлыстом. Никогда она не испытывала такого унижения, - но было в нем что-то еще - какое-то болезненное удовлетворение: ибо она чувствовала, что заслужила то, чему Раднецкий подверг ее сейчас.

- Я мог бы, - продолжал он все тем же тоном, - сделать так, чтобы тебя увидели, мог бы устроить так, чтоб твой подлец-муж застал тебя в таком виде. Но я пощажу тебя – ради твоей сестры… и вашего с Нащокиным ребенка. Твой позор останется только с тобой, - но до конца твоей жизни. – И прибавил, отвешивая издевательский поклон обнаженной Ане: - Et maintenant, madame la baronne, je vous souhaite une bonne journée*!

Он вскочил на коня, хлестнул его и поскакал прочь бешеным галопом. Когда топот копыт стих в отдалении, Аня не выдержала и упала – сначала на колени, потом свернулась калачиком, как побитая собачонка. Она не плакала и не корчилась от сознания своего унижения; она просто лежала и думала о том, что, знай она заранее, чем кончится эта встреча, она пошла бы на нее, не раздумывая, – и снова согласилась бы на его предложение. Ибо она любила его даже теперь, и чувствовала, что его месть справедлива.



*comme le paysan (фр). – по-крестьянски

*Et maintenant, madame la baronne, je vous souhaite une bonne journée (фр.) – а теперь, мадам баронесса, я вам желаю приятного дня



7.

Экипаж медленно ехал по Невскому, запруженному, как всегда; Раднецкий сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в окно. Он уже жалел, что не поехал на Большую Морскую от своего нового дома на Литейном, который приобрел вместо старого особняка, верхом; он бы давно уже был у генеральши. Впрочем, в том деле, с которым Сергей ехал, торопиться не пристало.

Он бросил взгляд на лежавший на сиденье напротив огромный букет белых роз и слегка поморщился. Все же нет ничего глупее положения, в котором оказывается мужчина, делающий предложение. Ощущение, что ты полный идиот, и к тому же нелеп, как актер, полностью забывший свою роль. Пожалуй, нелепее только ситуация, когда, вдобавок ко всему, влюблен в ту, к которой сватаешься…

Что ж, выходит, не все так плохо, - усмехнулся про себя Сергей. По крайней мере, он не влюблен в Алину Березину.

Он долго колебался, прежде чем решиться на этот шаг. Тому было несколько причин; одною из них была именно эта – что он не любит Алину; но для Раднецкого она была отнюдь не главной. Чувство любви умерло в нем после предательства Анны и смерти Коли; однако это не беспокоило Сергея, - наоборот, это облегчало жизнь и делало ее намного проще и яснее. Женитьба была нужна ему лишь для одного – чтобы иметь детей, а для этого вовсе не нужно было любить свою жену.

Долгое время, уже выйдя из заключения, Раднецкий считал, что он никогда уже не захочет ребенка: смерть сына потрясла его так, что он не мог думать о детях, которые могли бы у него быть и вновь погибнуть, без содрогания.

Но постепенно он возвращался к жизни, - и, вместе с нею, в сердце расцветали новые надежды… Которые теперь сосредоточились на одном: он хотел ребенка, - неважно, мальчика или девочку, - хотел страстно и всепоглощающе.

Алина Березина вполне подходила на роль жены и будущей матери его наследника; она была красива, не глупа, - а, если и глупа, то не болтлива настолько, чтоб недостаток ума привлек внимание, - и, в отличие от Ирэн, в ней не было пылкости и страстности, она была холодна.

Сергей считал последнее главным достоинством Алины. Он надеялся, что она окажется такой и в постели. В тюрьме его здоровье было очень сильно подорвано; и, хотя теперь он чувствовал себя превосходно, была проблема, с которой он пытался справиться, но безуспешно.

Это касалось самой интимной сферы; здесь выздоровление шло крайне медленно, что уже начинало пугать Сергея. И за границей, и вернувшись на родину, он старался вернуть себе тем единственным способом, который мог помочь, то, что было утрачено за время заключения; но все было тщетно. Посещения борделей лишь увеличивали осознание того, что он потерял.

Женщины, с которыми он встречался, были разными: худыми и полными, юными и в возрасте, безумно красивыми и не слишком привлекательными. Но ни с одной из них, как они не старались доставить ему наслаждение, Раднецкий не получал того, что было прежде, - с той, даже имя которой ему было омерзительно вспоминать. Но и сам он мог дать этим женщинам крайне мало, и не раз ловил на себе их разочарованные или соболезнующие взгляды…

Самое ужасное открытие, которое он сделал, было связано, однако, именно с той. С Анной. Сергей снова поморщился, вспомнив сцену на реке. Он не собирался мстить ей; месть женщине всегда казалась ему позорна и низка. Но, увидев ее на балу в Зимнем под руку с мужем, спокойную и равнодушную, Раднецкий вдруг испытал доселе неведомый взрыв ненависти – не к нему, а именно к ней, баронессе Нащокиной…

После этого он начал обдумывать план реванша, но мысль унизить ее именно таким образом возникла спонтанно, когда он узнал, что она отправилась в Шмахтинку. Если она согласится, - подумалось ему, - он насладиться местью сполна!

Увы, если б он мог предполагать, чем все это обернется!.. Она была все такой же, какой он запомнил ее: худой, маленькой, гибкой. И - неповторимо обольстительной, околдовывающей, завораживающей… Ибо он почувствовал к ней то же желание, что и прежде, будто и не было ее предательства и всех этих страшных лет, проведенных им в тюрьме.

Он вернулся в столицу империи из Шмахтинки злобный и ненавидящий сам себя. Он чувствовал опустошенность и горечь, - будто не он унизил Анну, а она - его. И это ощущение не оставляло его с тех пор. Он все еще хотел ее, - он, которого порой не могли заставить возжелать их самые прелестные гурии лучших борделей Европы и Петербурга!..

Поэтому Раднецкий надеялся, что Алина не окажется ненасытной в постели; он уже решил для себя, что исполнять супружеский долг будет не более раза в неделю, а, когда жена забеременеет, он и вовсе откажется от отношений с нею под благовидным предлогом того, что ей надо беречь себя и будущее дитя.

С такими мыслями, которые едва ли, проникни Алина в его мысли, понравились бы ей, Сергей и ехал сейчас к генеральше. Тетушку он застать не опасался; он уже имел с нею разговор о своем намерении, и она сказала ему, что найдет предлог, дабы уйти из дома. Например, скажет Алине, будто у нее назначена встреча, а должны принести бриллиантовый гарнитур, который племяннице непременно надо увидеть и оценить работу.

“Я и в самом деле гарнитур заказала, ведь не совру совсем-то, - сказала Елизавета Борисовна, возбужденно блестя глазами, - только его через три дня обещались мне доставить. Алиночке на свадьбу, подарок мой будет, - только ей молчок! Ах, Серж, - и она сжала Раднецкого в своих почти медвежьих объятиях, - ведь чувствовала, чувствовала старуха, что ты уж готов! Радость-то какая!”

“Вы уверены, что она согласится?” - спросил тогда он. Порой ему казалось, что Алина к нему совершенно равнодушна. Но Елизавета Борисовна возмущенно замахала на него руками, как ветряная мельница:

“Еще бы не согласилась! Запрыгает, как коза; только о том и мечтает, просто вид напускает. Влюблена, влюблена, не сомневайся! Да и какие сомнения, - кто тебя от казни спас, кто из тюрьмы освободил, дневник шпионки принеся? Всё она. На коленях ведь за тебя государя просила!”

Раднецкий кивнул. Император рассказывал ему об этом. Действительно, Алина спасла его дважды; он был обязан ей жизнью…

Сергей стянул с правой руки перчатку и провел ладонью по влажному лбу. “Все-таки я нервничаю; хотя с чего бы? Все предрешено; и отступать уже поздно”.

Он опустил руку и посмотрел на нее. Двух пальцев не было: указательного и безымянного; их оторвало в тюрьме, когда он… Он не хотел вспоминать, тем более сейчас; но прошлое вставало перед глазами само, и не было сил бороться с ним.

Тогда Раднецкого только что привезли в Шлиссельбург; он был в почти невменяемом состоянии и решил покончить с собой. Он прыгнул в пролет лестницы, не зная, что там натянута металлическая сетка. Он ничего себе не сломал, даже руку, на которую упал; ” в рубашке родился”, как сказали конвойные, - но уж лучше бы сломал, чем потерял пальцы.

Первые месяцы были самые тяжелые: физические и нравственные унижения; чрезвычайно скудная и мерзкая пища, которую даже крысы ели, кажется, с отвращением; отсутствие прогулок и хоть какого-то общения с внешним миром, а также полная бездеятельность, - ибо заключенным Шлиссельбурга запрещалось заниматься каким-нибудь трудом, им не давали книг и держали только в одиночных камерах, - все это быстро подтачивало душевные и телесные силы узников, приводя их чаще даже не к смерти, а к сумасшествию.

Спасти от безумия или гибели в таком месте могли три вещи: первая - мысль о близких, которые ждут тебя на свободе; вторая - жажда мести тем, кто виноват в том, что ты оказался в неволе; и, наконец, третья - самая бессмысленная и утопическая - что дело твое каким-то чудом пересмотрят и вынесут оправдательный приговор.

Сергею эти три вещи помочь не могли; его никто не ждал, он потерял всех, кого любил; он не мог надеяться на оправдание, ибо собственноручно написал признание в шпионаже и убийстве жены; наконец, ему оставалась месть, - но и здесь это было плохим стимулом: мстить Анне Березиной и Нащокину казалось узнику так же противно, как раздавить какого-нибудь клопа или сороконожку.

Поэтому лишь благодаря военной закалке и самодисциплине, которые очень пригодились ему здесь, Раднецкий выдержал первые месяцы заключения и научился постепенно справляться со всеми тяготами своей жизни в одиночной камере. Он ежедневно до изнурения занимался зарядкой и гимнастическими упражнениями; у него была прекрасная память, и он закрывал глаза и “читал”, таким образом, любимых авторов; он мысленно разыгрывал